Гений столичного сыска

Нужно выведать местонахождение конкретного человека (чаще всего приходится разыскивать татей и преступников всех мастей), а еще установить его точную личность: собрать о нем как можно больше материала, в перечне которого определение его характера, привычек, каких-то скрытых наклонностей. В общем, всего того, что может помочь следствию в раскрытии преступления.

В его карьере были победы, которыми по-настоящему можно было гордиться. Полгода Василий Степанович охотился за «королем медвежатников», шнифером[10] с погонялом[11] Инженер, с наступлением нового века почти завязавшего с профессией и работающего исключительно по приглашению. И нашел-таки! А если выражаться точнее – сыскал. Инженер проживал в Столешниковом переулке близ Тверской площади по липовым очкам[12] на имя Игната Туговертова. Числился он бывшим инженером одного из Московских казенных заводов и якобы получателем государственного годового пенсиона без малого в три тысячи рублей за выслугу лет и долгую беспорочную службу.

Не так давно сыщик Стефанов вычислил глубоко законспирированного бирочника[13] только по имеющейся в Сыскном отделении антропометрической карточке, благо начальник Московского сыска Лебедев завел таковые в своем регистрационном бюро. А сколько Василий Степанович разыскал людей, имея на руках только фотографическую карточку или мало-мальское словесное описание, он и сам не помнил…

В копилке закрытых дел по розыску граждан, представляющих интерес для организаций, блюдущих благочиние, добронравие и порядок, водился у Василия Степановича один человек, про которого всего-то и было известно, что он имеет нос пуговкой и слегка картавит. Попробуйте сыщите в Москве человека по таким приметам! А Василий Степанович сыскал.

Иное дело, когда знаешь, что ищешь, когда имеются какие-то особые приметы. В таких случаях всегда будет ожидаемый результат. Московский мещанин Иван Александрович Колобов входил в число таковых. В качестве исходных данных имелись его сословная принадлежность, фамилия, имя и отчество и факт проживания в августе месяце в Рязани. Правда, с его слов, но это было нетрудно проверить. Что и было вскорости произведено титулярным советником Стефановым.

Оказалось, и правда Колобов с августа до первой декады сентября пребывал в Рязани и исполнял должность учетчика на винном складе торгового дома «Панкратий Морозов с сыновьями» с месячным окладом в шестьдесят пять рублей. Это место он получил сразу после прибытия из Москвы в понедельник тринадцатого июля и служил до пятницы одиннадцатого сентября, покуда ему не отказали в должности за нерадивостью к службе и не рассчитали. Проживая в Рязани, Колобов снимал квартиру в меблирашках для приезжих по улице Семинарской недалеко от железнодорожного вокзала. Когда его рассчитали, он вернулся в Москву…

Об этом Василий Степанович доложил судебному следователю по особо важным делам Воловцову. А еще люди Стефанова узнали про Колобова и его житие в Москве много интересного, что помогло бы Воловцову прояснить его личность. Собранные об этом человеке данные были изложены на одиннадцати страницах отчета, который Василий Степанович передал Воловцову из рук в руки.

– Благодарствуйте, Василий Степанович, – искренне и с оттенком восхищения произнес Иван Федорович, принимая из рук Стефанова драгоценный отчет. – Вами была произведена поистине огромная работа.

– Ну что вы, – слегка порозовел Василий Степанович. – Такое нам не впервой.

– Ну а на словах что вы можете сказать об этом Колобове? – заинтересованно спросил Воловцов. – Вы же наверняка составили о нем свое мнение. Не поделитесь?

Старший чиновник особых поручений сыскного отделения Москвы думал недолго:

– Судя по всему, он душевно не здоров. По-человечески его жаль. Но он не из тех умалишенных, кто ходит по полицейским участкам и признается в громких убийствах, чтобы побыть какое-то время в центре внимания и тем самым потешить свое самомнение. – Немного помолчав, чиновник добавил, глядя прямо в глаза Воловцова: – Я бы не стал утверждать, что в Сретенской полицейской части он говорил неправду…

* * *

Отчет, составленный на одиннадцати рукописных страницах, к каковым были прикреплены копии дневниковых записей и писем, написанных рукою Колобова, и его фотографическая карточка, сделанная примерно год назад, начинался с момента рождения Ивана Александровича. Он появился на свет в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году в семье Александра Васильевича Колобова, писаря, то есть мелкого канцелярского служителя, имеющего месячный оклад чуть более тридцати рублей. Матушка Ивана Колобова, Параскева Ильинична, в девичестве Холмогорова, была дочерью отставного унтер-офицера и, выходя замуж, принесла в семью в качестве приданого пару сарафанов, самотканые скатерку, простынь, две подушки и шаль Павловопосадской платочной мануфактуры.

Учитывая, что Ваня был вторым сыном в семье (первый, Игорь, был на семь лет старше), жили они бедно, на всем экономя. Конечно, в вечернем чае Александр Васильевич ни себе, ни своим домочадцам не отказывал и не ходил на цыпочках, чтобы не истерлись раньше времени штиблеты, как поступал мелкий чиновник Акакий Акакиевич Башмачкин, сентиментально выведенный гением русской литературы Гоголем в повести «Шинель». Однако не раз случалось, что семейство сидело на хлебе и воде – Александр Васильевич предпочитал в срок отдать плату за нанимаемую квартиру в две крохотные комнатки с кухней и вовремя расплатиться с молочником и бакалейщиком, нежели быть сытыми, но погрязнуть в долгах.

В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году Ваня Колобов был отдан в подготовительный класс гимназии и на следующий год был принят в первый гимназический класс полным пансионером, поскольку учился на отлично. Столь же блестяще он проучился и последующие шесть лет, поскольку если бы он не успевал по всем предметам с максимальным баллом, то лишился бы пансиона, что никак не входило в планы Александра Васильевича. Очевидно, он не давал слабину сыну, заставляя его прилежно учиться и успевать по всем предметам.

В выпускном классе Ваня Колобов сделался вдруг отстающим и по некоторым предметам стал едва успевать на удовлетворительно. Выглядело это так, будто у него кончился завод или лопнула пружинка, находившаяся все время в опасном натяжении. В голове его многое перемешалось и спуталось. В классах по разным предметам он вдруг стал отвечать невпопад, а однажды на уроке истории переселил Наполеона Бонапарта в Древний Рим, а государя императора Александра Первого Благословенного назвал сыном Филиппа Второго, царем Азии и «великим завоевателем мира», перепутав с Александром Македонским. Бывшего отличника кое-как довели до выпуска, после чего он какое-то время проживал с родителями дома, помогая отцу в переписывании бумаг.

Зимой одна тысяча восемьсот девяносто шестого года Александр Васильевич Колобов сильно простудился, получил двухстороннюю пневмонию и умер в земской больнице, повторив судьбу гоголевского Акакия Акакиевича. Дела в оставшейся без кормильца семье пошли совсем худо. Кое-чем помогал брат, получивший по службе чин коллежского регистратора. Но когда он женился и заимел ребенка, помощь прекратилась. Мать, года полтора как сделавшаяся прачкой-поденщицей, приносила в день когда копеек семьдесят, когда полтину, а когда одну только еду. Сидеть на ее шее Ваня не мог и в следующем году в результате долговременных хождений и увещеваний получил-таки место младшего бухгалтера в товариществе «Эмиль Липгарт и К°», располагавшемся на Мясницкой в бывшем доме братьев‑фабрикантов Бутеноп.

Все было ладно почти три года. До того самого времени, когда у Ивана Колобова случилась большая любовь. Ее звали Нелли Светлицкая. Она была модисткой и обеспечивала вторую жизнь женским поношенным вещам, преимущественно платьям и блузкам, перешивая их и отделывая вышивкой, лентами или бахромой.

Они встретились в Солодовниковском пассаже. Колобов зашел туда в надежде купить недорогое осеннее пальто, а Нелли Светлицкая – прикупить тесьмы и лент. И как-то так случилось, что они столкнулись и Нелли выронила из рук сверток с покупками.

– Прошу прощения, – произнес Колобов и быстро наклонился, чтобы поднять упавший сверток. С этой же целью присела и Нелли, и они едва не стукнулись лбами. Какое-то время их лица были настолько близки друг к другу, что Иван разглядел мелкие точечки коричневого цвета на зеленоватой радужке глаз девушки.

Иван успел поднять сверток первым.

– Благодарю вас, – произнесла Нелли, принимая из рук Колобова перевязанный шпагатом пакет.

– Пустяки, – промолвил Иван, понимая, что если сейчас он уйдет, то никогда не простит себе этого и будет долго мучиться и укорять себя за малодушие.

С девушками, которые ему нравились, Ваня Колобов невероятно робел, становился косноязычен, после чего они быстро теряли к нему интерес.

Нелли отошла уже на несколько шагов, когда Колобов все же решился остановить ее:

– Подождите, прошу вас!

Он произнес эту фразу так, словно в эту минуту решался вопрос жизни и смерти. А может, так оно и было. Нелли остановилась.

– Я… не имею чести быть представленным вам… – Колобов запнулся, не зная, что сказать, потом с отчаянной решимостью произнес: – Позвольте представиться: Колобов Иван Александрович.

– Нелли Светлицкая, – промолвила в ответ девушка и протянула ручку, которую Иван сначала легонько пожал, а потом, склонившись в поклоне, поцеловал.

– Мне очень не хочется, чтобы вы уходили, – признался Колобов и с той же отчаянной решимостью спросил: – Может, у вас есть время и мы немного прогуляемся?

Оказалось, что Нелли располагает получасом времени. Покинув пассаж, они вышли на Кузнецкий Мост и, пройдя полквартала, зашли в кондитерскую Бежо со стеклянными дверьми.

– Я очень люблю горячий шоколад, – призналась Нелли и пытливо посмотрела на Ивана.

Колобов заказал ей шоколад, а себе кофе. И еще сдобные булочки, которые были совсем теплыми.

Удивительное дело, но Иван, будучи с девушками стеснительным и малоразговорчивым, с Нелли стеснения не чувствовал и говорил с ней так, будто знал ее сто лет. Так бывает, когда между людьми возникает симпатия, как только они встретятся взглядами. Она укрепляется более, когда они перекинутся несколькими фразами. Первое впечатление о человеке самое верное. От него во многом зависит, насколько крепко будет развиваться дальнейшее знакомство.

Они договорились встретиться на следующий день. Еще через несколько дней Колобову было разрешено проводить Нелли до дома. Чуть позже, недели через две, они впервые поцеловались, и Колобов признался Нелли в любви, что было выслушано более чем благосклонно. Иван был на седьмом небе от счастья! Если бы он сильно захотел, у него бы точно выросли крылья за спиной. Но он не думал о крыльях. Он думал о Нелли.

Встречались они практически каждый день, а когда по каким-либо причинам не могли увидеться, Колобов приходил в кондитерскую Бежо и пил кофе со сдобной булочкой, как тогда, в первый день их знакомства. И хотя Нелли не было рядом, Иван чувствовал ее присутствие. Он думал, какая же она хорошая и как будет здорово, когда они поженятся и станут жить вместе, любя друг друга и оберегая от всяческих невзгод. А потом у них родится сын, и они назовут его Евгением в честь пушкинского Евгения Онегина. Если же родится девочка, то они дадут ей имя Татьяна. И все будет славно, потому что иначе и быть не может…

Однажды, когда Нелли должна была уехать в Коломну, чтобы проведать свою больную тетушку – так она сама сказала, – Иван по старой привычке направился в кондитерскую один. Уже подходя к дверям, он увидел подъехавший экипаж – рессорное ландо с открытым верхом и ливрейным кучером, – в котором сидел представительный мужчина, а рядом с ним… Нелли. Причем франт сидел не напротив, а рядом с ней, как человек ей близкий.

Молодой мужчина ловко соскочил с подножки и подал Нелли руку, что-то весело при этом сказав ей. Опираясь на его широкую ладонь, девушка сошла на тротуар и весело рассмеялась.

Раненое сердце сжалось от нестерпимой боли, Колобов невольно застонал. Импозантный, с закрученными кверху усами, в узких полосатых брюках, желтом жилете, визитке цвета маренго и в черных лаковых штиблетах с белым кожаным верхом, мужчина смотрелся весьма авантажно, и Нелли не сводила с него восхищенных глаз. Даже неискушенным было ясно, что их отношения зашли весьма далеко, что между ними близость и для третьего в судьбе этих людей просто не осталось места.

Спутник, придерживая стеклянную дверцу кондитерской, подождал, пока Нелли войдет внутрь, после чего направился следом.

Иван Колобов застыл, словно столб, потеряв счет времени. Ноги отказывались слушаться, его привычный мир был обрушен и разбит на мелкие осколки. Как дальше жить, Иван просто не знал. Людской поток, по обыкновению густой в этот час, обходил его – так ручей обтекает лежащий на его пути камень, многие недоуменно оглядывались на нелепого господина, стоящего посреди дороги. Наконец Иван сделал над собой усилие и потерянно поплелся домой. Добравшись до квартиры, он без чувств упал на кровать.

После случившегося жизнь потеряла прежнюю остроту. В голове опять все перепуталось, как уже случалось в выпускном классе гимназии. В последующие дни ему было худо – и физически, и душевно. Его уныние сказывалось и на службе, куда Колобов стал являться неаккуратно, а то и вовсе ее игнорировал. Поначалу ему было сделано вежливое замечание, потом – замечание построже, затем последнее, после чего ему отказали от должности.

С этого момента Ивана Александровича начали преследовать неудачи: ему отказали от места дважды; деньги, им скопленные, закончились, вдобавок в феврале тысяча девятьсот первого года умерла от горячки его мать. Один, без работы и без родственников в Москве (брат с семьей перебрался в Малороссию), перебиваясь случайными заработками, Колобов с большим трудом стал сводить концы с концами, однако вскоре вынужден был отказаться и от квартиры.

Если бы не открывшаяся в Рязани вакансия на место учетчика на винном складе торгового дома «Панкратий Морозов с сыновьями», принятая Колобовым в июне тысяча девятьсот третьего, он бы пополнил список московских бездомных, поскольку был кроток и совестлив: перекантовавшись ночь у какого-нибудь бывшего своего сослуживца, более к нему ночевать не напрашивался.

В Рязани Колобов задержался на службе всего на два месяца. Ему было отказано в должности за те же самые прегрешения, что и в Москве: опоздания и пропуск служебных занятий, что, возможно, являлось следствием его болезненного состояния.

По возвращении в Москву Иван Александрович отписал брату письмо, в котором были такие строки:

«…Вот и Москва. По сравнению с Рязанью людей много. И странная вещь: едва ли не всякий прохожий заговаривает со мною и, смеясь, говорит колкости, стараясь задеть. Может быть, мне это только казалось, может, я галлюцинировал, но на все эти нападки я отвечал руганью, и все эти люди еще более насмешливо смотрели на меня, словно на сумасшедшего…»

Помыкавшись в Москве, не отыскав себе места и оставшись совершенно без средств, Колобов попытался покончить с собой, выпив какую-то отраву, после чего отправился помирать в Сокольническую полицейскую часть. «Хоть похоронят по совести, а не как бродягу, а потом чего же это на улице подыхать, как собаке-то». Притворившись пьяным, он был задержан до утра, что ему и было нужно. А для брата он оставил записку: «Пусть дурная трава выйдет из поля вон. Я жизнь кончаю потому, что деваться мне некуда: слугой быть не могу и не приучен, а чтобы быть барином, у меня нет средств. Коли все получится ладно, опишу тебе с того света сущность небытия».

В тот раз Колобов не помер – отрава оказалась недейственной. А еще ему крайне не понравилось, как по-хамски с ним обращаются нижние полицейские чины. Поэтому он больше не решился представляться пьяным и в следующий раз, придя уже в Сретенскую полицейскую часть, объявил себя причастным к двойному убийству в Рязани. На этот раз с ним обошлись уважительно…

Стефанов, по-видимому, оказался прав: Колобов был человеком не совсем здоровым, если не душевно, то нервически наверняка. После всего того, что с ним приключилось, не мудрено! Однако это вовсе не означало, что, говоря об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной, он лгал. Проверять сказанное, так или иначе, было нужно.

Иван Федорович, выправив в канцелярии Судебной палаты командировочные бумаги и получив под отчет деньги на проезд и проживание, отправился в Рязань.

Глава 6

Не ко двору

Рязань – это копия Москвы. Пусть плохонькая, блеклая, не столь величавая и размерами поскромнее, но – копия!

В Рязани имеется все, чем славна Москва. Только кремль помельче, улицы мощены похуже, магазины встречаются реже, соборы пониже, кладбища не так торжественны и ухожены менее. Ну, еще дома пообшарпаннее и подеревяннее; людей на улицах поменьше, одеты они не так броско, экипажи не очень богатые. Конечно же, имеются гимназии, народные училища, банки, ссудные кассы и меновые лавки. Дворянское и Купеческое собрания. Клиники, лечебницы и земские больницы. Есть еще ресторации, кондитерские, трактиры, питейные дома, штофные лавки, шинки и – куда же без них губернскому городу – дома свиданий разного пошиба. То бишь все, как в Первопрестольной. Только мельче да хлипче. А вот козы, гуси и куры встречаются чаще, особливо в бывших слободах, что довольно давно вошли в черту города.

А еще в Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят…

Соскучиться по родному городу Иван Федорович не успел: совсем недавно он провел в нем трехнедельный отпуск, едва выпрошенный у начальства. Правда, «провел отпуск» – слишком громко сказано: пришлось послужить Отечеству и правопорядку и совместно с местной полицейской и судебно-следственной властью поучаствовать в раскрытии весьма загадочного, если не сказать таинственного убийства.

Взяв лихача с пролеткой на извозчичьей бирже близ пятиглавой часовни в честь убиенного государя императора Александра Второго Освободителя, Иван Федорович, погруженный в невеселые мысли, покатил в Ямскую слободу. Там проживала его любимая тетушка Феодора Силантьевна Пестрякова (по отцу Воловцова), у которой он недавно останавливался, будучи отпускником.

Мысли, конечно, мыслями, однако ехать от вокзала, что на севере города, в южную его часть – путь не шибко близкий. И хочешь не хочешь, но бросишь взгляд-другой по сторонам, отмечая, где ты сейчас едешь и далеко ли еще до конечного пункта…

Проехали Конюшенную улицу. Вот трехэтажные артиллерийские казармы. Значит, это уже улица Московская. На ней – лавки, магазины, трактиры.

Миновали двухэтажный дом купца-лесопромышленника и гласного Городской думы Федота Игнатьевича Масленникова с нарядными лепными портиками на фасаде и шатровой башенкой со шпилем со стороны парадного входа, что на углу с Никольской улицей. Потом, когда Воловцов снова кинул взор на дорогу, они уже ехали по Базарной площади. Квартал по улице Почтовой, затем поворот направо – и вот под колесами пролетки уже длиннющая Астраханская улица, что некогда была частью тракта, связывающего Москву с Астраханью. После Ямской заставы, как и по сей день старожилы называли нынешнюю Ямскую площадь, Астраханская улица разветвлялась на две: Касимовское шоссе и Астраханское шоссе. Извозчик, само собой разумеется, свернул на шоссе Астраханское – главную улицу Ямской слободы, на которой стоял дом Феодоры Силантьевны.

– С вас трешница, – обернулся он к Ивану Федоровичу, остановившись возле ворот дома.

– Сколько? – невольно удивился нахальству возницы судебный следователь по особо важным делам. – Еще месяц назад дорога сюда от вокзала обходилась в два с полтиной. Это ты за лихость, что ли, берешь, братец?

– Дык, зима на носу, – ответил извозчик непонятно к чему и посмотрел на Ивана Федоровича такими ясными глазами, что можно было не сомневаться в полнейшей обоснованности его ответа. Спорить с человеком с такими честными глазами Воловцов не посчитал для себя возможным и выдал вознице «зелененькую»:

– Держи, это тебе на корма.

– Благодарствуйте, барин, – услышал Иван Федорович, и ему показалось, что в словах извозчика проскользнула насмешка. Когда Воловцов оглянулся, то увидел лишь спину в кафтане и тыльную сторону не один год ношенной барашковой шапки, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее удаляющиеся прочь.

Тетушка Феодора Силантьевна была несказанно удивлена его приездом. Ее племянник Ваня Воловцов, уроженец Рязани, отлично себя зарекомендовавший за четыре года службы судебным следователем Рязанского окружного суда и переведенный в Москву с повышением в чине и должности, целых пять лет не казал в Рязань глаз. Чуть более месяца тому назад приехал в отпуск, три недели гостил, занимаясь вместе с местными полициантами загадочным убийством Марьи Кокошиной, соседки Феодоры Силантьевны, потом, раскрыв дело, уехал, чтобы не показываться еще лет пять. И вдруг нате вам: снова тут как тут! И как это прикажете понимать?

– Что-то ты зачастил в наши края. Неужто по тетушке своей соскучился? А может, тебе моя настойка на зверобое понравилась?

– По делам я, тетушка, – ответил на ее вопрос Иван Федорович. – Пустишь?

Что надлежит первым делом проделать с гостем, приехавшим с дороги? Верно, накормить. Потом дать отдохнуть часок-другой. И уж потом приставать с расспросами. Конечно, Феодоре Силантьевне очень хотелось узнать, что за дело принесло племянничка опять в их город. Однако заведенного порядка менять она не пожелала: сперва накормила, потом застелила постель. Иван Федорович ложиться не стал – уткнулся в бумаги, что привез с собой, и что-то в них долго вычитывал.

– А что за дела-то? – выждав, когда Воловцов отвлечется от бумаг, спросила тетушка.

– Тебе об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной что-нибудь известно? – вопросом на вопрос ответил Иван Федорович.

– Да то же самое, что и всем в городе, – удивленно посмотрела на племянника Феодора Силантьевна. – Убили их во флигеле, хотели поджечь, чтобы следы замести, да пожарные вовремя подоспели.

– А что говорят, кто убил? – поинтересовался Воловцов.

– Сначала ходил слух, что это солдат убил, который к горничной генеральши хаживал, – отозвалась Феодора Силантьевна. – Потом сказывали, что это один из должников генеральши ее порешил, после чего и горничную зарезал, чтобы свидетелей не оставлять. Она же, генеральша-то, выдачей денег в рост промышляла…

Оба слуха были интересные и совершенно новые для Воловцова. Их, конечно, надлежало еще проверить должным образом, но, скорее всего, это уже было сделано. Иначе на месте Тальского-младшего сидел бы сейчас в следственном отделении Рязанского тюремного замка либо угрюмый солдат, любовник горничной, либо этот самый незадачливый должник…

– А теперь что говорят? – поинтересовался Воловцов как бы между прочим.

– А ничего уже не говорят. Все недоумевают. Кто-то, конечно, верит, что это племянник генеральши ее порешил. Но многие сомневаются. И я тоже… – с вызовом произнесла тетушка и заговорщицки добавила: – Да и Тальский этот, Константин, вовсе генеральше не племянник…

– А кто? – насторожился Иван Федорович.

– Внук. Он сын полковника Александра Тальского. Прижитый от какой-то актриски…

Иван Федорович молча покосился на тетушку. Да-а‑а, ну и дела! Прямо кладезь новостей, а ведь только что порог переступил. Что же тогда в следующие дни будет! Ясность может внести только обстоятельный разговор с судебным следователем, что ведет это дело. Что ж, пора явиться для представления к господину окружному прокурору…

* * *

Его высокородие господин статский советник Петр Петрович Ляпунов, прокурор окружного суда, был, конечно, извещен о скором визите в город судебного следователя по особо важным делам Московской судебной палаты Ивана Федоровича Воловцова. И когда в кабинет статского советника вошел молодой еще человек годов тридцати с небольшим, с прямой спиной и ясным чистым взором, Петр Петрович тотчас догадался, что это тот самый московский гость и есть, поскольку свои в кабинет окружного прокурора входят иначе: не так быстро и решительно и преимущественно бочком в полураскрытую дверь. Затворяют ее после себя тихо-тихо. А этот после приглашения секретаря дверь распахнул на всю ширь и вошел стремительно и прямо.

– Позвольте представиться: судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Воловцов Иван Федорович. Прибыл к вам с целью расследования причастности московского мещанина Колобова к двойному убийству и поджогу, случившемуся двадцать восьмого августа сего года на улице Владимирской во флигеле бывшей усадьбы генерала Безобразова, – быстро отрапортовал гость.

– Ляпунов Петр Петрович, прокурор здешнего Окружного суда. – Статский советник вышел из-за стола и протянул гостю пухлую руку.

Воловцов пожал ее и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета, ожидая вопросов. Иван Федорович по себе знал, что появление судебного следователя со стороны, призванного по каким-то причинам включиться в уже идущее расследование, далеко не радостное событие для местных полицейских и прокурорских служителей. Особенно когда расследование уже подходит к концу и имеется подозреваемый, превратившийся в обвиняемого. Почти всегда к стороннему следователю у местных пинкертонов рождается предвзятое и весьма прохладное отношение. Да и то правда: кому может понравиться, когда после огромной черновой работы по дознанию и обнаружению обвиняемого вдруг на все готовенькое появляется некто, претендующий вместе со всеми на лавры победителя. Дескать, «и мы пахали»! Естественно, для местных это несправедливо и обидно. На данный момент в роли этого «некто», претендующего на заслуженные лавры, выступал Иван Воловцов. И он прекрасно понимал возникшее обстоятельство…

– Нам сообщили об инциденте с этим вашим Колобовым, – заметил после рукопожатия Петр Петрович, выделив несколько пренебрежительным тоном последние три слова.

Это означало, что в признание Колобова, сделанное в одной из полицейских частей Москвы, прокурор Рязанского окружного суда статский советник Ляпунов абсолютно не верит. Стало быть, и рассматривать устное заявление Колобова как обстоятельство, ставящее под сомнение вину Константина Тальского в двойном убийстве и поджоге, Петр Петрович не собирается. По крайней мере, так воспринял Иван Федорович пренебрежительный тон окружного прокурора при упоминании имени Колобова.

И все же Воловцов счел нужным спросить:

– И каково ваше мнение о нем?

– Я полагаю, – начал после недолгого размышления прокурор Окружного суда, – что вашему самоотравителю Колобову попросту было негде отдать богу душу. Не хотел он прощаться с жизнью в канаве или под забором, ведь своего угла у него не имелось… Можно было, наверное, пойти в лечебницу и сказаться больным. И умереть на постели, в тепле и под крышей. Но в лечебнице ему ведь могли и помочь, – резонно заметил Ляпунов. – Промыть желудок, напичкать всяческими лекарствами… То бишь может статься, что его спасли бы от смерти. Это не входило в планы самоубийцы, твердо и бесповоротно решившего расстаться с жизнью. Поэтому он заявился в полицейскую часть, где тоже мог получить кров и постель. А чтобы его не выгнали и обращались не как, к примеру, с пьяным, он наплел всякую несуразицу ради того, чтоб его закрыли до утра в камере, где он мог бы спокойно умереть. Как вы думаете, такое могло быть? – посмотрел на судебного следователя из Москвы главный рязанский прокурор.

– Могло, – вынужден был согласиться Иван Федорович. На что Ляпунов удовлетворенно кивнул и спросил:

– Ну а сами вы что об этом думаете?

Воловцов ответил неопределенно:

– Не знаю… Надо познакомиться с этим делом поподробнее.

Ивану Федоровичу предоставили кабинет в здании суда, причем в том же крыле первого этажа, где когда-то, будучи простым судебным следователем, он в течение четырех лет занимал небольшой светлый кабинетик с одним высоким, в рост человека, окном… И вообще, это длинное двухэтажное здание на углу Астраханской и Мальшинской улиц, бывшее некогда главным домом усадьбы надворного советника Мальшина и проданное четверть века назад Министерству юстиции, было Ивану Федоровичу хорошо знакомо. Впрочем, как и всякому жителю Рязани, родившемуся в этом городе и по сей день в нем проживавшему. А любопытство приезжих вполне удовлетворяла неброская вывеска на фасаде со стороны улицы Мальшинской: «ОКРУЖНОЙ СУД».

Первым делом Воловцов вытребовал себе «Дело об убиении генеральской вдовы П. Е. Безобразовой и ея служанки горничной А. Сенчиной и о пожаре, случившемся августа 28‑го числа 1903 года».

Не успел Иван Федорович раскрыть папку и ознакомиться с протоколами осмотра места преступления и обстоятельствами смерти генеральши и ее горничной (что, впрочем, Воловцову было уже в достаточной степени известно), как в его кабинет без стука вошел низенький плешивый господин лет под шестьдесят в двубортном сюртуке с двумя просветами на галунных петлицах. Это означало, что господин является коллежским советником и по чину есть ровня Воловцову.

– Я судебный следователь Окружного суда Харлампий Варлаамович Сусальский, – заявил плешивый коллежский советник, гордо вскинув голову и выставив крохотную ножку вперед. – Вот я гляжу, – Харлампий Варлаамович покосился на раскрытую папку на столе Воловцова, – вы истребовали себе дело, которое веду я. А с какой такой надобностью, позвольте узнать?

Иван Федорович хотел было подробнейшим образом ответить, что он знакомится с делом, поскольку в нем возникли новые обстоятельства в лице самоотравителя Колобова, а точнее, в связи с его заявлением, сделанным в Сретенской полицейской части города Москвы. Надлежит проверить возникшие обстоятельства, для чего придется искать новых свидетелей, способных пролить свет на дело об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной. Потребуется тщательно перечитать и проанализировать протоколы допросов свидетелей. А вообще, он судебный следователь по особо важным делам, наделенный особыми полномочиями, и имеет полное право изыскивать и получать любые сведения и доказательства, необходимые для составления картины преступления и постановления справедливого приговора. А если у судебного следователя Рязанского окружного суда Сусальского имеются какие-либо претензии, то их в первую очередь надлежит предъявлять к законам, регламентирующим деятельность судебных следователей.