Странность

Папа был единственным заключенным. Его посадили в первую камеру слева. Та оказалась просторнее, чем я ожидала; в ней была койка, в углу стояло ведро. Сперва я не поняла, зачем оно могло ему понадобиться, папе ведь нечего было в нем носить; когда же я сообразила, на меня накатил безумный и несоразмерный стыд.

Папа лежал на койке, повернувшись спиной к запертой решетчатой двери. Он что-то бормотал едва слышным шепотом. Последняя хрупкая надежда, с которой я сюда спускалась, развеялась, как только я это услышала.

– Папа?

Его плечи напряглись, и он замолчал. Потом обернулся так, что мне стал виден его профиль.

– Анабель?

Я прижалась лицом к прутьям.

– Я как раз говорил с твоей мамой.

– Я знаю. – Я попыталась сказать что-то еще, но у меня перехватило горло. Я боялась, что если заговорю, то разревусь, как маленький ребенок. Мне не хотелось, чтобы помощница шерифа это видела. И тем более не хотелось взваливать на папу еще и бремя моего утешения.

Он перекатился на спину и сел.

– Ты в порядке, милая?

Я кивнула. Моя нижняя губа ощутимо дрожала.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – Закончить я не смогла. Что-то пылало в моем сердце, какая-то злокачественная смесь злости, и любви, и безнадежности, которая угрожала разъесть мне кожу и заполнить этот подземный ад своим губительным светом.

– Бейкерсфилд тебя не донимает? – Он подошел к прутьям и выглянул в проход, туда, где стояла Мэй Акерман. – Оставьте ее в покое. Слышите меня? Она тут ни при чем.

Я коснулась его руки.

– Все в порядке. Они просто задают мне вопросы.

– Расскажи им правду, поняла? Нам нечего скрывать.

– Но…

– Не спорь со мной. И не ввязывайся в неприятности. Все будет хорошо. Я хочу, чтобы ты позаботилась о закусочной, пока все не уладится.

Я покачала головой.

– Они ее разгромили. Разгромили закусочную. Мы все потеряли.

– Что ты говоришь? Кто это сделал?

– Все, – ответила я. – Наши соседи. Наши друзья.

Я видела, как на него нисходит осознание, видела, как оно меняет его лицо. Папа отошел от решетки и тяжело уселся на койку. Вид у него был ошарашенный. Последняя оставшаяся у него крупица стойкости начала умирать. Это случилось прямо у меня на глазах.

– Папа, – сказала я.

Судя по его лицу, он был где-то очень далеко от меня. Очень далеко от этой камеры. В каком-то одиноком месте.

– Знаешь, – проговорил он, – я ведь понимаю, что это не она. Я знаю, что ее здесь нет. Просто мне очень хочется услышать ее голос.

– Папа? Что мне делать?

У него не нашлось для меня ответа. Я не была даже уверена, сознает ли папа, что я все еще здесь.

Я ощутила присутствие помощницы шерифа Акерман у себя за спиной, а потом ее руку на своем плече. У меня не хватало силы воли даже на то, чтобы ее стряхнуть. Я просто ждала, когда папа мне что-нибудь скажет, объяснит, куда мне идти и что делать, объяснит, как мне жить в этих ужасных новых обстоятельствах. Мэй Акерман повернула меня к лестнице и увела оттуда. Я не сопротивлялась.

10

Следующие несколько дней я провела в модуле. Уборкой в закусочной занимался Ватсон. Я не видела в этом смысла – у нас не осталось продуктов, но даже если бы они и остались, я не стала бы обслуживать этих людей. То, что они сделали, не умещалось у меня в голове. Как мы сумели прожить среди них так долго, не зная, что они нас ненавидят? Как они могли приходить к нам каждый день и смотреть мне в глаза, смеяться глупым шуткам моего отца, улыбаться, когда я приносила им еду, и при этом знать, что при первой же возможности они обдерут даже мясо с наших костей?

А теперь шериф Бейкерсфилд и его помощница Акерман просто грустили, как кастрированные псы, слишком робкие, чтобы свершить хоть какое-то подобие правосудия.

И посреди всего этого оказалась я, ребенок, окруженный взрослыми, запутавшимися в сетях безумия, которое я не могла постичь. Лишь Ватсон создавал какое-то ощущение стабильности, беззаветно посвятив себя исполнению своих задач, какими бы бессмысленными они ни были.

На третий день моей изоляции он вернулся после трудов в закусочной и провозгласил, что она готова к открытию.

– Это что, шутка? – спросила я. Я сидела на стуле у маленького выпуклого оконца и смотрела на небо. Хотя было еще светло, Фобос виднелся в нем, точно бледный призрак. Когда-то он казался мне дружелюбным; я звала его своей маленькой лунной картошечкой, неизменно смеша родителей. Теперь его неровные очертания казались зловещими, его присутствие – угрозой и предостережением.

«Фобос» – значит «страх». Я узнала это в школе.

Пока Ватсон заверял меня, что он не шутит, я наблюдала за тем, как по улице ходят соседи. Пусть в таком свете они были скорее тенями, чем людьми, я узнавала большинство из них по очертаниям, по манере поведения. Осторожная шаркающая походка вдовы Кесслер; прямая спина и широкий шаг Джеремайи Шенка, казавшегося лордом среди крестьян; большое круглое пузо отца Спайви, которое словно тянуло его вперед, как собака – хозяина. Ни один из этих людей не пришел к моей двери за три дня, минувшие с тех пор, как нашу закусочную ограбили, а моего отца посадили в тюрьму. Хоть я и прогнала бы их без разговоров, их безразличие все равно меня ранило.

– Мы никогда больше не откроем нашу закусочную, – сказала я. – Пусть все они подохнут от голода, мне наплевать.

– Они не умрут от голода, – возразил Ватсон. – Урожая из теплиц будет достаточно для нужд населения.

– Ты, я смотрю, хочешь, чтобы мне стало еще хуже, Ватсон.

– Нет, мисс Кр…

– Заткнись.

Он заткнулся. Мне хотелось почувствовать себя виноватой, но я не смогла. Мне самой было слишком плохо, чтобы я могла уделить какое-то сочувствие Автомату. Правда была в том, что я не хотела говорить с посудомойщиком. Я хотела поговорить с мамой. Я нуждалась в ней, но не могла даже включить цилиндр, который она мне оставила. Прежде он не казался мне достойной заменой, однако теперь мамин голос и ее консервированные советы были нужны мне больше, чем окружавший меня воздух. Но вместо них у меня был только этот дурацкий кухонный агрегат, который только и говорил о том, что мы должны кормить тех, кто нас ограбил, как будто ничего не случилось. Автоматы неразумны. Особенно Ватсон, подумала я. Мне представилось, как он переступает через мой окровавленный труп, торопясь подать горячую яичницу Сайласу Мундту, и Джо Райли, и тем гротескным зеленоглазым шахтерам, что выползли из марсианской почвы, точно дьяволы из сна.

Этот ничтожный город полон ничтожных людей. Трусы и воры, все до единого.

Я не могла больше этого выносить. Я принялась собирать вещи. А когда закончила, сказала:

– Ватсон. Иди за мной.

Солнечный свет отражался от металлического борта «Эвридики», и она казалась упавшей звездой, застрявшей в боку Нью-Галвестона. Длинная тень корабля падала на хижину Джо Райли. Я подходила к ней с опаской. Хоть я и знала, что он трус, я помнила папино предупреждение: трусы скорее причинят тебе боль. У Джо было время потрястись из-за моих угроз, и я не могла предсказать, как он поведет себя, когда снова меня увидит.

Я постучалась в дверь. Был ранний день; уж конечно, к этому времени Джо должен был проспаться.

Он не ответил. Я постучалась снова, выкрикивая его имя, и прождала у двери несколько минут. Наконец мне стало ясно, что либо его нет дома, либо он не собирается мне открывать. Такую очевидную вероятность я не учла. Я развернулась, чтобы уйти, пристыженная и разъяренная. Меня остановил грохот рампы, опускающейся от днища блюдца.

Я гадала, кто по ней сойдет. Один Джо в корабле или вместе с культистами? Может быть, с ним Салли Милквуд? Все, что мне было известно о культистах, я вычитала из книг или услышала от детей в школе. Я представила себе, как они выливаются из блюдца злобным потоком, сверкая ножами, готовые срезать мясо с моих костей и зажарить его на своих каннибальских кострах.

Но Джо был один, он осторожно спустился по рампе и остановился возле нее с лицом, на котором я ничего не смогла прочесть. Оно было бледным и обвисшим. Я поняла, что не могу прочесть его выражение, потому что читать там нечего: главным качеством Джо была его пассивность, и теперь он стоял, ожидая нового порыва ветра, который повлечет его дальше.

«Что ж, вот и я», – подумала я.

– Они идут за тобой, – сказала я. Конечно же, это была ложь. Им было наплевать.

Джо воспринял эту новость всем телом. Он отшатнулся, споткнулся о край рампы и плюхнулся на задницу.

Вдохновленная отсутствием сопротивления, я подошла к нему. За мной следовал Ватсон.

– Наверное, они тебя повесят.

– Что ж, – сказал Джо. Он смотрел в сторону пустыни. – По крайней мере, ты будешь довольна.

– Если я поднимусь на «Эвридику», я найду там цилиндр моей мамы?

Он уставился на меня в очевидном замешательстве. Это было первое настоящее выражение, которое я увидела на его лице в тот день.

– Что?

– Ты слышал мой вопрос.

– Слышать-то слышал, но не понял.

– Мотыльки украли цилиндр с моей мамой. Он на твоем корабле? – Я ощутила, как внутри меня поднимается мощная волна печали, и с трудом удержала себя в руках.

– Я знаю, что ты ненавидишь меня, Анабель. Но ты обвиняешь меня в очень подлых вещах.

– Тогда что ты делаешь? Как ты связан с этими людьми?

Он избегал моего взгляда.

– Это не имеет значения.

У меня не было желания с ним спорить. Джо все равно не сказал бы мне правды, а я боялась разрыдаться, услышав очередную ложь. Я не хотела дарить ему это удовлетворение.

– Значит, он у них?

Джо вздохнул и покачал головой. Он смотрел на землю между своими вытянутыми ногами.

– Что у них? – сказал он.

– Цилиндр, – напомнила я, с трудом сохраняя терпение.

– Ну, если они его забрали, значит, наверное, он у них.

– Ты отведешь меня к ним.

Это его проняло. Джо выпрямился и наконец-то посмотрел мне в глаза.

– Вот уж хрен.

– Ты отведешь меня к ним или будешь болтаться на виселице. Ты, может, и трус, но не дурак, я знаю. Это легкий выбор.

Джо бросил взгляд на город. Может быть, он думал, когда за ним придут люди шерифа. Может, гадал, станут ли они тратить время на суд. Разумеется, я понятия не имела, какие дела он на самом деле ведет с культистами; однако в угрозу виселицы Джо поверил легко, а значит, дела эти были гнилыми. И я надеялась, что это заставит его пойти туда, куда я его погоню.

– Я не знаю, где они, – сказал он. – Точно не знаю, по крайней мере. – Но по его тону я поняла, что он готов сдаться. Это было самое обычное нытье, которого я наслушалась на школьном дворе.

– Не страшно, ведь, готова поспорить, мне известно, кто это знает.

– И кто же?

– Салли Милквуд.

Он умоляюще посмотрел на меня.

– Не надо, Анабель. Перестань.

– Собирай вещи.

– Девочка, Салли не из тех людей, с кем стоит связываться. Выкинь это из головы.

– У Ватсона на спине есть грузовой отсек. Можешь им воспользоваться.

– Мы берем с собой Автомат?

Вот и все. Он сдался.

– В кратере полно песка, – сказал Джо, отчаянно пытаясь выставить перед нами любые преграды, какие только приходили ему в голову. – Ему не пройти там без гусениц.

– Я знаю. Они наверняка найдутся в мастерской мистера Уикхэма в Дигтауне.

– Ради всего святого!

Я замолчала и уставилась на него. Лицо Джо покраснело; он выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь, Анабель! Кратер полон Странности! Туда нельзя идти только потому, что тебе вожжа под хвост попала. Это дело жизни и смерти! Это серьезно!

– Они кое-что у меня украли, – тихо и спокойно проговорила я. – Украли то, что нужно мне и моему отцу. Я сидела и ничего не делала, пока все вокруг пожимали плечами, позволяя этому случиться и выдумывая причины, по которым это нужно было позволить. А потом, когда мы оступились, они набросились на нас и отобрали у нас еще больше. Уж не сомневайся, это очень серьезно. Возмездие грядет, и принесу его я.

Джо вздохнул и описал два или три тесных круга. К тому времени, как он снова заговорил, он тоже сумел успокоиться.

– Странность сбивает людей с пути, Анабель. Ты не слышала тех историй, что слышал я.

– Я слышала всякие истории. Все это сказки. Все это оправдания, которыми вы пользуетесь, чтобы ничего не делать. Я не верю в сказки, Джо Райли.

– Люди возвращаются оттуда другими. Богом клянусь, это правда.