Хамелеон – 4

Хамелеон — 4

Пролог

— Ха-ха-ха-ха-ха, — начал откровенно ухохатываться генерал-майор, стоило ему только выслушать пояснения руководителя эксперимента по поводу их последнего вмешательства. — Всё! Всё, что нажито непосильным трудом, всё же погибло! Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая…три…куртки. Да вы истинное зло профессор! — утирая выступившие на глаза слезы, то ли одобрительно, то ли в укор, покачал головой представитель заказчика.

— А вот нечего портить нам эксперимент! Сам виноват! — скрестив руки на груди, слишком уж эмоционально принялся оправдываться представитель ученой братии. — Нет бы, удовлетвориться теми познаниями, что мы ему позволили пронести с собой, да выстраивать свою жизнь с учетом минимального воздействия на окружающую реальность. Ретивое у него взыграло, видите ли! Новым Илоном Маском стать захотел! Лавры киношного Тони Старка покоя не давали! Тьфу! Дилетант!

— Так он ведь, вроде, как раз собирался отойти в сторонку и больше не шатать устои лелеемой вашей командой системы. Разве не этого вы добивались изначально? — с немалым удивлением поинтересовался армеец. — Причем, ваш подопечный решил сойти со сцены именно в тот момент, когда решалась судьба всего, что было достигнуто именно его трудом, его вмешательством. Всё, абсолютно всё, могло откатиться назад, исчезни он, как и планировал!

Нам… стало интересно, — немного потупив взгляд, признался профессор. — Больно уж экземпляр попался изворотливый и умеющий работать с тем, что имеется под рукой. Такие нынче в дефиците. Это вам не дуболомы, которые одним ружьем и гранатой пытаются исправить ход мировой истории. И не доморощенные властители, кои едва ли не по щелчку пальца умудряются выстраивать всепланетарную империю, вопреки логике, законам природы и здравому смыслу. Естественно, выстраивать исключительно в своих фантазиях, пока не начинают сталкиваться с жестокостью реалий. А после возвращения все, как один, плачутся в рубашку, что их никто не понимает, а те же законы физики — продажные девки империализма. Отчего таких, как этот, — ученый кивнул в строну трехмерного изображения капсулы, — через наш институт прошло не более пяти человек. — Вот и решили понаблюдать за ним еще. Благо время позволяет. Месяца три у его тела в запасе еще осталось.

— Дайте угадаю, — расплылся в ехидной улыбке генерал-майор. — Одним из подобных ему был тот самый уникум, что после возвращения в наши мрачные будни смастерил в своём гараже атомную бомбу и впоследствии планировал применить её по прямому назначению?

— Ох, хватит уже это вспоминать! Думаете, нам самим не стало страшно, когда мы узнали такие-то жуткие новости? — пробурчал в ответ еще более «скукожившийся» под иронично-строгим взглядом собеседника ученый. — Но, да мы тоже умеем учиться на ошибках. Потому и потерли ему память обо всех его деяниях за последние девять лет. Пусть начинает всё с самого начала! Нам ведь с вами необходимо понять, каков предел обучаемости сознания всему новому в окружении враждебной среды. Вот это и будем изучать. А то, что его среда обитания уже немного изменилась вследствие его воздействия, это, полагаю, не критично. Потому всё будет в поряд… — договорить он не успел, будучи прерванным одним из лаборантов.

— Профессор! Те инородные архивы, что мы заблокировали в прошлый раз! Они вновь начали свою распаковку! — с явно различимыми нотками паники в голосе прокричал сотрудник лаборатории.

— Не может того быть! Мы же указали ядрам программам смертельную опасность для носителя в случае превышения допустимого объема данных! — аж подскочил со своего кресла руководитель эксперимента.

— Так они и встают теперь на высвободившееся место! — продолжил наводить панику лаборант. — Он позабудет всё, что с ним произошло за последние 9 лет, но взамен получит информацию на столько же лет вперед! Всё! Распаковались, — как-то даже обреченно подвел он итог неутешительного для их коллектива исхода событий.

— Ух-ху-ху-ху-ху-ху! — пуще прежнего принялся даже не смеяться, а ржать военный. — Ну приспособленец, ну чёрт везучий! Или же он изначально догадывался, что вы заблокируете его собственные гипнопрограммы и подготовился к подобному ходу событий пусть хотя бы таким вот образом? Профессор, вы сами решили подтереть его прежнюю память или же вам этот способ возвращения эксперимента на прежние рельсы подсказал кто? А?

Звук скрежета стираемых друг о друга зубов был ему ответом.

Глава 1

От судьбы не уйдешь

Раскрыв глаза, Александр уставился на помаранные временем и наплевательским отношением темные доски деревянного потолка какого-то старого бревенчатого дома, стены которого вдобавок заместо обоев оказались обклеены изнутри пожелтевшими от времени и местами вспухшими от влаги газетами. Но да последнее по нынешним временам было в порядке вещей, так что какой-либо брезгливости не вызывало. Страна лишь 7 лет как вырвалась из оков гражданской войны и, кряхтя от натуги, пыталась восстановиться. Откуда уж при этом у простых людей взяться средствам на обои?

— Так. Стоп. А где это я вообще? — перестав крутить головой по сторонам, вопросил в пространство немало удивленный фактом своего пребывания черт пойми где Геркан. Это уж точно не была его комната в командирском общежитии Мураловских казарм, в которой он проживал, таща службу в 3-ем отдельном танковом полку. Да и на больничную палату, честно говоря, не походило вовсе. А ведь последнее, что он помнил — как полез обслуживать старый английский танк и поскользнулся на его броне. Что, по всей видимости, закончилось его падением и последующей потерей сознания, поскольку он совершенно точно не помнил, как своим ходом уходил куда-нибудь из парка бронетехники. Стало быть, его куда-то перенесли товарищи по оружию. Вот только какого лешего эти самые товарищи принесли его в какую-то старую избу, а, хотя бы, не в ту же казарму? Это был большой вопрос! — Отставить! Какие такие Мураловские казармы? Их ведь давным-давно переименовали в Красногвардейские! Да и квартируют там уже не первый год военные переводчики, а не танкисты. Ох! — схватившись за резко принявшуюся гудеть голову, простонал Александр. — Это что же такое я вчера пил, если позабыл, что сейчас на дворе уже август сорок седьмого! — как раз в этот момент в его сознание хлынула информация из закончивших свою распаковку архивов, отчего краском почувствовал страшнейшую мигрень. — Ё моё! Так я же из будущего прибыл! Это что же получается, мне как-то удалось из 1947 года попасть в 1928-ой? Это что же получается, я могу всё исправить? — неверяще, пробормотал он себе под нос, на какой-то короткий отрезок времени даже позабыв про терзающую его голову боль.

Он еще долго лежал в кровати, переваривая сознанием, как факт своего переноса на 18 лет в прошлое, так и всплывающую, будто из ниоткуда, информацию об ожидающих весь мир потрясениях. Правда, озадачивала его при этом одна странность. Точнее не так. Озадачивало его много чего. Хотя бы то, что он вообще ничего не мог припомнить о себе самом, о собственной судьбе, что ожидала его впереди. Но в данный конкретный момент он задавался несколько иным вопросом. По какой это причине события вплоть до 1 августа 1947 года он помнил, начиная лишь с 1 августа 1938-го, тогда как сведения по более ранним годам были отрывочными, словно взятыми из материалов более позднего времени? Создавалось такое ощущение, будто кто-то неимоверно могущественный просто взял и вырезал из его сознания данные за ближайшие 9 лет, оставив ему лишь те отголоски, что могли попадаться в книгах или же газетах выпущенных после 38-го года. И это было, сколь странно, столь и страшно.

— Боже, прости нас грешных. Ибо не ведаем, что творим, — в конечном итоге принялся креститься Александр, даже не пытаясь при этом сдержать льющиеся из глаз слезы. То были одновременно, и слезы горечи по десяткам миллионов погибших, и слезы радости за предоставленную возможность, и слезы истинно уверовавшего человека, лично получившего подтверждение существования божьего промысла. А на кого еще он мог подумать в этот момент? Кто еще во всем мире обладал возможностью вмешаться в ход истории, дабы исправить всё то, что вскоре натворят его «неразумные дети»? Уж точно не какие-то там ученые из будущего!

Впрочем, сыплющиеся на его бедовую голову сюрпризы даже не думали заканчиваться. Стоило ему только уверовать в выданную Всевышним миссию, как на пути к «возвышению и спасению» он тут же споткнулся о бросившиеся в глаза реалии настоящего. Даты на окружающих его со всех сторон газетах и на обнаруженных в кошельке деньгах уж точно никак не соответствовали 1929-му году. Червонцы разного номинала несли на себе цифру 1937, а присутствовавшие тут же рубли и вовсе — 1938, что явно означало год их выпуска. Копейки также оказались отчеканены в 30-х годах XX века. В тех самых годах, о которых он не знал практически ничего! Посмотрев же, наконец, на страничку висящего у входной двери отрывного календаря, «божий посланец» узнал и точную дату своего «пробуждения» в своём же теле — 1 августа 1938 года.

— Н-да, недаром в народе говорят, что понедельник — день тяжелый, — пошкрябал пятерней свой затылок Геркан, определившись, и с датой, и с днем недели. — Надо бы, наверное, повременить с решением бежать в НКВД. Там ведь всё еще Ежов всем заправляет. Этот враг народа! — Та информация, что легла к нему в голову, естественно, уже не отражала в полной мере ситуацию ныне творившуюся, как в СССР, так и в мире. Общая тенденция скатывания ко Второй Мировой Войне, конечно же, сохранялась. Вот только ряд стран, из-за его вмешательства, продвигались к ней уже по несколько иным «тропинкам», чего краском пока не ведал совершенно. Как не ведал он и о нынешней судьбе Ежова, уже переведенного на должность наркома водного транспорта. Зато при этом точно знал, что совсем скоро его самого арестуют и выпустят лишь в середине следующего года, сняв все обвинения, но порушив-таки армейскую карьеру, — именно таковой была его личная судьба в изначальном, неизменном, мире. — А допустить такое он никак не мог! Ведь времени до той же войны с Финляндией оставалось всего ничего! Из-за решетки же он вряд ли мог хоть как-нибудь помочь стране. Да и себе тоже. Что-что, а позволять уничтожать свою выстраданную карьеру каким-то там тупым чекистам, которых очень скоро самих поставят к стенке их же сменщики, Александр не собирался. — И что, тогда, мне делать? Как мне быть? — изрядно пригорюнившись, присел он на имевшуюся в доме лавку, да начал думу думать. Вот только он забыл одно золотое правило — «Человек предполагает, а Бог располагает». В его же случае, уже совсем скоро рукой Всевышнего выпадет послужить какому-то оставшемуся для краскома безвестным грабителю. Подкравшись со спины, тот огреет вышедшего за продуктами «спасителя человечества» по голове, да стащит у того все деньги с документами вместе с приглянувшимся пиджаком и ботинками. А дальше — милиция, скорая помощь и НКВД.

— Что нам известно на этот момент по делу Геркана? — пыхая для разнообразия не трубкой, а папиросой, поинтересовался Иосиф Виссарионович у прибывшего к нему на срочный доклад Берии. Всё же не каждый день из мертвых восстают красные командиры такой величины! Да и вообще люди, считавшиеся прежде погибшими.

— Перво-наперво, должен отметить, что проведенное медицинское освидетельствование показало, что гражданин, назвавшийся Александром Морициевичем Герканом, действительно является тем, за кого себя выдает. Все шрамы, что отмечены в его медицинской карте, находятся на своих местах и соответствуют своим описаниям. Группа крови также совпадает с указанной в личном деле. Так что это точно не двойник. Да и опознали его все, кто прежде был знаком с заместителем начальника АБТУ и находятся сейчас в Ленинграде. Только вот он со своей стороны узнал далеко не всех. Лишь тех, с кем был знаком до 1 августа 1929 года.

— Откуда такая точная дата? Он, что, с кем-то познакомился именно в этот день? — поинтересовался Сталин, не желающий упускать в этом деле ни одной мелочи.

— Эту дату назвал нам комбриг Киселев Михаил Сергеевич, исполняющий обязанности командира 2-ой тяжелой танковой дивизии Ленинградского ВО[1], — тяжелых танков в ней, конечно, уже не было, но прежнее название сохранилось, — который знал Геркана еще с 1926 года, и вместе с которым служил в 3-ем отдельном танковом полку, здесь, в Москве. Дело в том, что последнее, о чём помнит гражданин Геркан, — это как он забирается на корпус старого английского танка, чтобы провести его технический смотр и при этом поскальзывается. Такой случай в его прошлом действительно имел место быть именно 1 августа 1929 года. Он тогда получил закрытую черепно-мозговую травму и две недели провел в госпитале.

— Да, не везет Геркану с головой. Вечно она у него страдает. То пуля, то с танка сверзится, то… А в этот-то раз что случилось? — вчера ему лишь сообщили, что в Ленинграде обнаружился живой, хоть и не совсем здоровый, бывший заместитель начальника Автобронетанкового управления. Тот, кого все полагали погибшим чуть ли не полгода назад в Испании. Но вот подробностей его обнаружения доселе не было известно.

— Судя по характеру полученных им травм, ударили сзади каким-то твердым и тяжелым предметом с прямыми углами, скорее всего кирпичом, — даже не сверяясь со своими записями, тут же ответил Берия. — Только это еще не всё. Похоже, что не только вчера, но и вообще в последнее время свою голову он сберечь не смог. Помимо травмы, полученной при ограблении, медики выявили у него остаточные следы еще нескольких, заработанных относительно недавно повреждений, как головы, так и всего тела. Проведенное рентгеноскопическое исследование показало наличие зарастающих трещин в трех ребрах.

— И какой из этого мы можем сделать вывод? — с хорошо читаемым вопросом в глазах воззрился «друг всех физкультурников» на наркома внутренних дел.

— В промежутке двух-трех недель назад он, либо попал в какую-то аварию, либо подвергался иному физическому воздействию, — очень так витиевато завершил своё короткое пояснение глава НКВД.

— Били? — сощурив глаза, прямо спросил Сталин, не удовлетворившись услышанным.

— Не исключено, — кивнул головой, не ставший отводить взгляда Лаврентий Павлович. — Следы слишком старые, слишком хорошо поджили, чтобы можно было сказать точно. Но если и били, то очень аккуратно. Со знанием дела. Явно старались не оставить на лице и прочих открытых участках тела хорошо заметных следов. Что нос, что зубы, целы. А вот в районе правой почки и печени гематомы были солидных размеров.

— Зацепки какие-нибудь есть? — вновь недовольно пыхнув очередной порцией табачного дыма, решил ускорить повествование Сталин. — Кстати, почему решили, что его в Ленинграде именно ограбили?

— Работаем, товарищ Сталин. Проверяем всю округу. Должен же он был там как-то появиться! — А что еще мог ответить на поставленный вопрос нарком внутренних дел, который только по приходящим от ленинградских подчиненных телеграммам и мог судить о ходе этого дела? — Что же касается нашего предположения об ограблении. Так с него явно сняли пиджак и обувь, а также вывернули карманы брюк. Не исключено что и поклажу украли, если у него имелось что с собой.

— Хорошо. Работайте. Но докладывай мне каждый день! Даже если новостей нет. Не в первый раз он теряет память от травмы головы, — удивил Сталин знанием данного факта своего посетителя. — И в первый раз её возврат очень неплохо сыграл нам на руку. Доказать тогда он ничего не мог, но подсказал, куда и за кем необходимо пристально смотреть.

— Мне надо что-то знать? — продемонстрировал не полную осведомленность насчет личности обсуждаемого человека Берия.

— Его и Калиновского когда-то пытались вербовать Тухачевский с Халепским, — не стал скрывать Иосиф Виссарионович процесс становления обсуждаемой персоны именно его человеком. — Калиновский тогда умер. Официально — вследствие болезни сердца. Геркану же выстрелили в голову. Официально — какой-то рецидивист. А вот не официально, именно Геркан был одним из тех, кто поведал мне о намерениях Тухачевского, заодно расписав те немногие крохи плана военного переворота, с которыми он оказался ознакомлен. А также именно Геркан застрелил Халепского. Вроде как при самообороне, когда тот попытался убить нашего танкиста. После всего этого я приблизил его к себе. И он всякий раз оправдывал возлагаемые на него надежды. Я и в Испанию-то его отправил, чтобы уберечь доверенного человека и добротного специалиста своего дела от возможных эксцессов. Планировал вернуть его после того, как ты встанешь во главе НКВД. Не успел! Похоже, его там всё же достали! Но кто? И почему именно его? И зачем привезли обратно в Союз? Видишь, сколько у меня имеется вопросов, на которые я ожидаю услышать от тебя ответы?

— Найдем ответы, товарищ Сталин, — нервно сглотнул Лаврентий Павлович, осознав, что дело-то на самом деле может оказать еще более щекотливое. — Непременно найдем. В лепешку расшибемся, но найдем.

— В лепешку расшибаться не надо. Работать надо! Хорошо работать! И искать! Сам понимать должен, какие непростые люди обязаны были подключить свои связи, чтобы совершить всё, что произошло с Герканом в последние полгода. И ведь обнаружили его где? В Ленинграде! Снова Ленинград! Ты понимаешь? Опять там что-то мутят, опять в Смольном пытаются голову поднять! — очень уж сильно опасались в ЦК ВКП(б) СССР появления столь грандиозного внутреннего политического конкурента, как Коммунистической партии РСФСР, коя ныне могла возникнуть лишь в колыбели революции — Ленинграде. Появись подобный политический монстр на свет, он затмил бы собой все остальные десять региональных коммунистических партий вместе взятых[2], и даже мог бы превратиться в новый центр силы, с которым были бы вынуждены считаться абсолютно все. Потому и торпедировались из Москвы все прежние попытки осуществления чего-то подобного. Ибо было сильно боязно! — А ведь сейчас там заправляет всем Жданов! Величина поболе Кирова! Хотя постой! Жданов, Жданов, — уцепился Сталин за одно из звеньев всплывшей в голове ассоциативной цепочки. — Геркан же до отъезда в Испанию очень уж сильно жаловался на ленинградских и горьковских товарищей. Больно уж ему не нравилось то, что позволяли себе вытворять те, кто был связан с «Кировским заводом» и ГАЗ-ом. Говорил что, мол, сами не умеют хорошо работать, и другим палки в колеса вставляют, дабы на их фоне не выглядеть совсем уж бездарями. Административным ресурсом вовсю давили! Очень он тогда переживал за Грабина и конструкторов с ЗИС-а да НАТИ. Просил защитить их от нападок со стороны. В том числе со стороны твоего наркомата. И ведь прав был! Я же не забыл. Я разобрался! Знаешь, что нам в этом году чуть весь план выпуска дивизионных орудий не порушили? Можно сказать, не вмешайся я в последний момент, и новейшую пушку Ф-22 вовсе сняли бы с производства! И всё! И ничего не стали бы производить вместо неё! Лишь начали бы изобретать новое орудие, как до этого изобретали годами, да ничего не выдали! Прав был тогда Геркан. Ой как прав! И с ЗИС-ом тоже оказался прав! Ежов, сволочь, чуть наших лучших конструкторов к стенке не поставил! — тут, конечно, глава государства слегка преувеличивал. Никто их к стенке ставить не собирался. Но еще с годик помариновать людей в заключении — вполне. А проведенный ими год в тюрьме это целый упущенный год развития одного из флагманов отечественного автомобилестроения! Было о чём переживать! — Потому еще раз повторю. Работай! Но Геркана по голове бить не смейте! Она у него хоть и бедовая, но светлая! И коли память возвратится, да с тем же эффектом, как и ранее, то вовсе замечательно всё выйдет.

— Так, может, мы пока его в какое-нибудь особое конструкторское бюро определим? — предложил Берия запихать того в одну из шарашек находящихся под патронажем НКВД. — Раз уж голова у него и впрямь такая светлая то, и он опять при деле будет, и мы за ним приглядывать сможем на постоянной основе. А там, глядишь, и правда вспомнит что-нибудь.

— Ты знаешь. А это интересная идея. Только не запихивай его куда-нибудь, а создай бюро специально под него. И поищи там по своим застенкам профессора Заславского. Геркан когда-то за него просил. Переживал, что загубили мы одного из лучших ученых-теоретиков в их танковой сфере. — Памятью Сталин обладал не просто великолепной, а феноменальной и потому припомнить фамилию профессора было для него нетяжело. — Только сразу человека в работу не кидай. Дай отойти от случившегося. Ну и допрашивайте с огоньком, но пониманием того, что он нам нужен здоровый и готовый к сотрудничеству. Поглядим, к чему всё это приведет. Может, какая крупная рыба, доселе прячущаяся в омуте, на такую-то приманку и клюнет. А нет, так хоть в качестве конструктора боевой техники стране пользу принесет. Извиниться же перед ним мы всегда успеем. И пусть непременно увидится с семьёй! Глядишь, шевельнется в мозгах что-нибудь.

— Кхм, кхм, — как-то даже боязливо прокашлял в этот момент Берия. — С семьёй его может возникнуть проблема. Мы уже сделали соответствующий запрос в Мариуполь и только сегодня получили ответ, что по указанному в нашем запросе адресу никто не проживает. Более того, тот дом давно сгорел вместе со всеми жильцами. На пожарище были обнаружены останки женщины и двух маленьких детей.

— Когда⁉ — буквально прорычал Сталин, пытаясь прожечь своим взглядом в собеседнике не то, что отверстие, а огромную такую дырень. А то и вовсе целиком испепелить его на месте.

— Пожар случился 14 марта сего года. Как раз за день до прибытия Геркана в Испанию, — мигом отчеканил глава НКВД.

— Ищи! — лишь коротко бросил в ответ поджавший губы Сталин, при этом весьма демонстративно сминая прогоревшую папиросу в пепельнице, как бы давая тем самым собеседнику понять, что с тем может случиться, коли уже тот не оправдает оказанного ему высокого доверия.

[1] ВО — сокращение от Военный округ

[2] В 1938 году помимо коммунистической партии СССР существовали: КП Украины (б), КП Грузии (б), КП Казахстана (б), КП Киргизии (б), Азербайджанская КП(б), Армянская КП(б), КП Белоруссии (б), КП Таджикистана, КП Туркменистана, КП Узбекистана.

Глава 2

Есть ли у вас план, мистер Фикс? Часть 1

— Здравствуйте, товарищ Геркан. Рад вновь вас видеть, пусть даже в столь противоречивых обстоятельствах, — разведя руками в стороны, как бы обозначил их нахождение в тюрьме вошедший в помещение мужчина, выглядящий примерно лет на десять старше Александра.

— Здравствуйте. А вы, собственно, кем будете? — проявив ответную вежливость, поинтересовался бывший краском, звание которому так и не потрудились вернуть, как, впрочем, и свободу перемещения. Хотя, в сложившихся обстоятельствах грех было жаловаться.

Радовало хотя бы то, что его не стали держать в камере с глухой дверью, паршивой кормежкой и компанией из десятка-другого прочих сидельцев. Впрочем, как радовало и то, что вовсе не поставили к стенке, а даже, наоборот, в какой-то мере помогли с социализацией в новом для него времени. Общаться, конечно, при этом приходилось большей частью с сотрудниками НКВД. Но те обходились исключительно беседами на самые разные темы, не прибегая к более жестким методам добывания, читай — выбивания, информации. А ведь могли и отлупить от души, раз за разом получая от него в ответ одну и ту же фразу — «я не помню». Ибо, и умели, и практиковали. Уж это-то Геркан знал точно. Но, слава Богу, в его случае обходились лишь словами. А после вовсе стали приносить подборки газет, какие можно было встретить в библиотеках, чтобы «вернувшийся с того света» краском смог изучить забытое им время.

Апогеем же проявления некой доли доверия со стороны властей стало предоставление ему его же собственного досье, с указанием всех достижений и промахов. Тогда же он узнал о гибели в служившемся пожаре всей его семьи, от которой сохранилось лишь несколько фотографий. Что, с одной стороны, заставило его разгневаться на Бога, поскольку тот призвал его назад уж слишком поздно, не позволив предотвратить личную трагедию, но после нескольких дней проведенных в апатии он осознал, что, то была проверка на смирение. Как проверкой на гордыню стал отказ родной страны признавать его былые достижения и возвращать ему его былую жизнь.

Правда, хоть за решеткой на хлебе с водой и не держали, но также выпускать никуда не выпускали из запираемой снаружи однокомнатной квартиры, навроде гостиничного номера. И так продолжалось целых три недели пока его, наконец, не перевезли в тюрьму специального назначения — «Кресты», где теперь уже бывшему заместителю начальника АБТУ предстояло занять должность начальника совсем недавно созданного и еще не успевшего начать функционировать в полной мере Особого Технического Бюро Управления НКВД.

— Как, Александр Морициевич? Вы меня уже успели позабыть? Или же два года заключения столь сильно преобразили мой образ? — даже несколько опешил профессор Заславский от заданного будущим руководителем вопроса. Да и вообще, не так он себе представлял встречу с человеком, по протекции которого его якобы и перевели из лагерного барака в новое, заметно более комфортное место отсидки — в «Кресты». Как минимум, он полагал, что «благодетель» точно знал, кого к себе «призывает». А тут вдруг такое!

— Не переживайте. Загвоздка не в вас, — Геркан постарался натянуть максимально дружелюбную улыбку на лицо. — Дело в том, что я успел позабыть практически всех. Получил недавно травму головы, а вместе с ней заработал амнезию, — выдал он рассказываемую всем легенду, чтобы не проболтаться о «Божьем промысле», что в свою очередь поставило бы крест на всех его планах и начинаниях. Причем не православный крест, как бы в благословление начинанию, а тот который буквой «Х». С Богом и истинно верующими у советской власти разговор ныне был короткий. Не ставили таких во главе даже тюремных КБ. — Так что последние лет десять для меня, считайте, вовсе не существовали. Как и все те, с кем я имел возможность работать, или же просто общался в указанный период.

— Эка вас, батенька, угораздило, — покачал головой вновь прибывший, с каким-то даже сожалением рассматривая старого знакомого. Видать подумал, полагаясь на личный негативный опыт, что травму головы тому нанесли как раз в стенах одного из заведений НКВД. Но развивать эту тему, естественно, не стал. Не в том положении они оба находились, чтобы открыто начать хаять своих тюремщиков, находясь при этом в их владениях и полной власти. — В таком случае, позвольте мне сызнова представиться. Владимир Иванович Заславский. Бывший военинженер 1-го ранга РККА; бывший начальник кафедры танков и тракторов Военной академии механизации и моторизации имени товарища Сталина; ваш бывший коллега по проектированию танка Т-24 и ваш же бывший преподаватель. Единственное, пожалуй, к чему я могу не применять слова «бывший» — так это к авторству учебного пособия по конструкции и расчету танков. — Его, как и многих прочих технических специалистов, ждала бы неминуемая смерть в застенках чекистов, если бы в своё время Александр не предоставил Сталину информацию о желании внешних врагов лишить страну «мозгов», руками продавшихся им предателей в рядах НКВД. Тогда Иосиф Виссарионович много думал на сей счет и в конечном итоге отдал лично Ягоде секретный приказ расстреливать таких специалистов лишь по бумагам. Самих же арестантов предписывалось отправлять куда-нибудь подальше в лагеря, где их никто не знал и не достанет, коли начнет охотиться целенаправленно за инженерами страны Советов. Кто-то в этих лагерях всё же погибал от слишком тяжкого труда или болезней. Но многие уцелели. И Заславский являлся как раз одним из таких «счастливчиков».

— Приятно вновь познакомиться, — протянул тому правую руку Александр. — Надеюсь, что между нами прежде не имелось каких-либо недопониманий, которые могут помешать нам в будущем тесном сотрудничестве?

— Можете не беспокоиться на сей счет, — ответив на рукопожатие, отмахнулся левой рукой профессор. — Ничего такого, о чём стоило бы вспоминать, не происходило. Было дело, мы не сходились во взглядах при проектировании Т-24. Но, то всё рабочие моменты, которые не в счет. А так мы с вами не больно-то и часто встречались. Вы всё больше занимались практикой, а я же являлся больше теоретиком.

— Зато теперь, полагаю, сможем наверстать упущенное время, — на сей раз улыбка у Александра вышла горькой. — Поскольку видеться будем каждый день, пусть и не по собственной воле. И не просто видеться, а спорить и доказывать друг другу каждый свою точку зрения.

— Хм. Скажу честно, заинтриговали, — слегка искривил свой рот в точно такой же горькой улыбке Заславский. — Чем же мы тут с вами будем заниматься? — Ему, понятное дело, при перевозке никто ничего не сказал. Ибо не было положено! Зато сейчас явно настал момент, когда он, наконец, поймет, куда именно его доставили. Точнее, не столько куда, сколько зачем.

— Танками, Владимир Иванович. Здесь мы с вами будем заниматься танками, — совершенно честно ответил Геркан, поскольку вздумай он ляпнуть что-то вроде — «пытаться спасти мир от коричневой чумы», то, скорее всего, оказался бы не понят теми, кто за ними всеми неотрывно следил. Не понят со всеми вытекающими из этого негативными последствиями. Чего хотелось бы избежать. — Танками и средствами борьбы с ними, поскольку нынешний костяк собираемого под моим руководством КБ пока что составляют инженеры по артиллерийскому ведомству. Большей частью с «Большевика». Но есть кое-кто и с 8-го завода. Чем также следует воспользоваться, раз уж подвернулась такая оказия. — Сразу после недавнего ареста, как брата «врага народа», к ним, в «Кресты», уже доставили Михаила Юрьевича Цирульникова[1], будущего создателя 45-мм противотанковой пушки М-42, должной стать пределом развития сорокапятки, а также новой 76-мм полковой пушки ОБ-25, принятой на вооружение в 1943 году. Потому не было ничего удивительного в том, что, раз уж так легли карты, владеющий знаниями о грядущем Геркан пожелал, и самому «возвыситься» на более раннем осуществлении данных проектов, и своим будущим подчиненным помочь поскорее выйти на свободу за такие-то достижения, и армии дать те системы вооружения, что окажутся куда более полезными в самом начале Великой Отечественной Войны, нежели в её середине. Та же М-42 вполне себе могла пробивать 50-мм лобовую броню немецких танков и самоходок на дистанциях вплоть до 1000 метров, тогда как нынешнее поколение 45-мм пушек на это было не способно даже при стрельбе практически в упор. Тут, конечно, имелась немалая зависимость от качества изготовления бронебойного снаряда, не говоря уже о его типе. Но всё равно куда лучше было встретить противника с легким и мобильным противотанковым орудием, действительно способным бороться со всеми бронированными машинами противника на приемлемых дистанциях боя, нежели вновь нести огромные потери из-за неспособности ПТО выполнить свою функцию. А что касалось качества снарядов. То этим Александр тоже вскоре собирался озаботиться. Ведь для той же новой полковушки в качестве противотанкового подходил лишь кумулятивный боеприпас, делать для неё бронебой вовсе не имело никакого смысла из-за слишком малого порохового заряда самого снаряда.

— А танками, простите, мы будем заниматься вдвоём? — аж приподнял в удивлении брови профессор, поскольку в его глазах подобное высказывание выглядело в высшей степени самонадеянным и даже самоубийственным — ведь в СССР за невыполнение взятых на себя обязательств было принято карать. Естественно, карать лишь тех, кто не имел действительно надежной защиты на самом-самом верху. У арестантов же такой защиты точно не могло иметься априори.

— Очень надеюсь, что нет. Может я и потерял память, но не потерял разум. И потому прекрасно осознаю, что нам необходимо полноценное конструкторское бюро с двумя десятками инженеров разных направлений, не меньшим, а то и большим количеством чертежников. Ну и технологи с расчетчиками потребуются конечно! Куда уж без них! — оправдал Геркан изначальные надежды Заславского, показав, что дружит с головой, не смотря на все её потрясения и сотрясения. — Но, то дело будущего. Не сильно далекого, но будущего. Когда еще нам смогут подыскать необходимых специалистов! Пока же мы и вдвоем неплохо справимся, как я полагаю. Вы ведь у нас специалист по расчету бронекорпусов и трансмиссий? А это как раз самое то, что нам сейчас необходимо! Будем с вами повышать обороноспособность страны и надеяться, что вскорости обоим данная работа зачтется.

— Хотелось бы верить в лучшее, — согласно закивал профессор, которому больше ничего и не оставалось. — Но что именно вы желаете делать, если полагаете, что хватит нас двоих? Мне, честно говоря, ничего разумного в голову не приходит.

— О! Мы спроектируем дополнительные латы для Т-26! Броневую экранировку для самого массового танка РККА, которая ему, насколько я смог понять, крайне необходима! — в своей работе Александр собирался идти по пути наименьшего сопротивления, чтобы добиться наибольшего и наискорейшего результата при вложении минимальных временных ресурсов и минимальных же материальных затратах. Да, он уже успел ознакомиться с характеристиками всей бронетехники РККА. И понял, что та несколько отличается от памятной ему по событиям открывшегося будущего. Но отличается не столь критично, чтобы к ней не оказалось возможным применить уже знакомые ему подходы. Прекрасно зная, что Т-26, в силу слабости бронирования, будут уничтожаться в огромных количествах, и финнами, и немцами, он решил несколько опередить время и постараться максимально усилить основной танк РККА. Дабы не было больше разброда и шатания в различных вариантах дополнительного бронирования данных машин, следовало создать один общий проект такового «доспеха» для них всех. И даже более того! Следовало доработать общевойсковой танк так, чтобы он не выходил из строя уже спустя сотню километров пути из-за чрезмерно возросшего веса. Благо конструкция его корпуса и башни оставалась неизменной вплоть до нынешнего года, когда в производство запустили вариант с наклонной бортовой броней и конической башней. То есть подавляющее большинство машины вполне себе могли быть охвачены при реализации его задумки.

— А разве он не вышел некогда из под вашей руки предельным по весу? — в очень правильном направлении заработали мысли Владимира Ивановича. — Вы ведь, насколько я помню, изначально были сторонником противоснарядного бронирования и потому довели изначальный образец до его возможного максимума. Разве не так оно было?

— Было дело, — не стал отрицать очевидного Геркан. — Но наши с вами коллеги по ремеслу, в смысле — инженеры, не стояли все эти годы на месте. И, как я уже смог заново узнать, на свет появились, и более мощные моторы ЗИС, пусть даже производимые пока малыми сериями исключительно для новейших автобусов, и подходящая нам более крепкая КПП от танка Т-46, что с рядом доработок вполне себе влезет в Т-26, тогда как резерва шасси с подвеской изначально оставалось на почти четыре тонны дополнительного веса. — Поскольку в его голову некогда была заложена вся информация по подвеске самоходки «Хетцер», общим весом под 16 тонн, слова о резерве были отнюдь не голословны. — Вот и воспользуемся этими знаниями, чтобы максимально дешево и эффективно усилить бронетанковые войска РККА! А там и новые, куда более интересные, задачи окажутся не за горами. Уж поверьте, скучать, ни себе, ни вам, ни остальным нашим будущим соратникам, я не позволю. Больно уж много идей буквально требуют того, чтобы их воплотили в металле!

— Вы полагаете, что этих тонн резерва окажется достаточно, чтобы добротно забронировать данный танк? А про движитель при этом не забыли? Как вы собираетесь компенсировать увеличение давления на грунт? — тут же включил профессора профессор Заславский.

— Примерные расчеты я уже провел. На дополнительные 30-мм экраны вертикальной брони и гужоны для их крепления потребуется около трех с небольшим тонн из озвученного мною резерва. Максимум — три с половиной, чтобы еще прикрыть и кормовой лист и носовой горизонтальный добронировать хотя бы до 25-мм в сумме. Итого останется еще полтонны на более мощную, массивную и тяжелую ККП, да на подкрепление подбашенной коробки, чтобы её от дополнительных полутора тонн веса башни не прогнуло. К гусеницам же для увеличения их площади, выйдет возможным приклепать с их внешней стороны специальные расширители. Но лучше просто сделать новые, уже расширенные, тем более, что, наконец, у нас в стране их начали отливать в массовых масштабах из износостойкой стали Гадфильда. — Это Геркан «вспомнил» про открытие минувшим летом на одном из предприятий Подмосковья столь давно ожидаемой поточной литейной линии для производства траков из столь капризной марки стали, которая не терпела малейшего брака при литье. Точнее сама-то сталь терпела, а вот исправление огрехов выходило столь дорогостоящим, что легче было сызнова отлить изделие, нежели пытаться обработать его на том же фрезерном станке, к примеру. — Насколько я смог понять, все девять лет, которые я не помню, танкостроители и танкисты шли к этому знаменательному моменту, мучаясь с вечно рассыпающимися траками, выполненными из куда худших сортов стали. В общем, со всеми указанными мною переделками мы как раз и выберем весь некогда заложенный мною резерв. И это, согласитесь, замечательно! Но! Мы должны стать первыми, кто сделает данный, лежащий на поверхности, проект! Нас не должны опередить! Вы понимаете, профессор? Никто не вправе отобрать у нас первенство в реализации столь обещающего проекта!

— Конечно! — тут же загорелся озвученной идеей Владимир Иванович, прекрасно осознавший, что им вдвоем действительно окажется под силу сотворить озвученное. Сотворить проект способный выстрелить в масштабе всей РККА, всего государства! Да за такое их впоследствии действительно обязаны были, как минимум, погладить по головке. А возможно даже и выпустить на волю. Но последнее было вряд ли. Хотя и очень бы хотелось. Ведь даже золотая клетка оставалась клеткой. А в их же случае вовсе приходилось говорить о выполненной максимум из нержавейки.

[1] В реальной истории он попал в это КБ лишь в 1939 году, не смотря на то, что арестован был еще в июле 1938 г.

Глава 3

Есть ли у вас план, мистер Фикс? Часть 2

— Хм. Зачем вам нужна встреча с товарищем Дегтяревым? — выслушав просьбу визитера, не смог не поинтересоваться капитан государственной безопасности Давыдов Михаил Аронович. Такая уж у него была новая служба — не только пассивно наблюдать, но и активно интересоваться всем, что происходило во вверенных ему коллективах. Тем более, интересоваться у такого неординарного и неоднозначного человека, каковым являлся заглянувший в его кабинет товарищ Геркан. Именно товарищ, а не гражданин! Что значило очень многое! Особенно в отношении человека фигурирующего во всех сопроводительных документах в статусе заключенного. Но… Очень такое большое «НО» было высказано ему насчет указанной персоны лично руководителем НКВД перед назначением на ныне занимаемую должность.

Вообще в находящемся под его «присмотром» Особом Техническом Бюро Управления НКВД по Ленинградской области имелось два вида сотрудников. Большую часть — свыше 150 человек, составляли арестанты из числа инженерно-технического состава ряда крупных заводов, отправлять которых на лесоповал или на очередную грандиозную стройку века виделось излишне расточительным делом. Особенно на фоне наблюдаемого ныне катастрофического дефицита подготовленных инженерных кадров на самих заводах, что стало плачевным итогом политических чисток последних двух лет. Повыбили тогда техническую интеллигенцию, ох повыбили. Меньшую же часть — полтора десятка человек, составляли обычные наемные сотрудники. А вот Александр Морициевич Геркан находился где-то посередине между ними. Нет, его, конечно, не удерживали взаперти просто так, без всякого повода. Повод имелся. Правда, несколько бредовый и даже притянутый за уши. Бывший бригинженер получил срок в 5 лет тюремного заключения за незаконное пересечение советской границы. Причем за оное пересечение не в сторону какой-нибудь из зарубежных стран, а наоборот — за въезд в СССР без документов, либо же по поддельным документам. Как это вообще могло произойти с бывшим заместителем начальника Автобронетанкового управления РККА, оставалось тайной за семью печатями даже для него — «смотрящего от НКВД». И, тем не менее, в официальных бумагах значилась именно эта уголовная статья. На деле же, Геркану позволялось покидать место своего заключения в любой необходимый момент, если того требовала рабочая необходимость, но лишь с сопровождением из бойцов НКВД. В общем, являлся он, и заключенным, и не заключенным, одновременно. Что лишь добавляло головной боли ему, капитану государственной безопасности, по прямому приказу Берии отвечавшему своей собственной головой за сохранность тела и головы Геркана. Причем особое внимание Лаврентий Павлович настойчиво советовал уделить сохранности именно головы бывшего бригинженера.

— Да вот, вспомнился вдруг тот тест с пистолетами, что мне устроили на днях, и я решил поинтересоваться, как вообще обстоят дела с вооружением экипажей наших танков, да бронемашин. Поинтересовался, стало быть, и пришел к неутешительному выводу. Так-то пистолет или же револьвер имеется, конечно, у каждого члена экипажа. Но это же мизер для реального поля боя! Ничто! Пшик! А ведь в соответствии с существующим уставом потерявшие свой танк танкисты обязаны продолжать идти в атаку совместно с наступающей пехотой! И с чем вы им прикажете идти в бой? С Наганом и семью патронами? Это же смешно! Потому я и желал бы пообщаться с Василием Алексеевичем, как с создателем основного автоматического стрелкового вооружения танкистов — ДТ и ППД. — Конечно же, озвученная причина была надуманной. Но при этом звучала вполне логично и так-то, пусть даже самым краем, входила в зону интересов КБ, что занималось проектированием танков. Должны же проектировщики были знать, какое оружие и где им надо закреплять внутри боевой машины. Ведь даже на держатели для пистолета-пулемета требовалось делать и согласовывать отдельный чертеж. Для чего, естественно, требовалось знать габариты оружия. Но, то было отводом глаз для посторонних. То есть вообще для всех. Реальность же заключалась в ином. Во-первых, и ДТ, и ДП, требовали некоторой переделки с выносом возвратной пружины снизу ствола в заднюю часть ствольной коробки, до чего дошли лишь в ходе войны, столкнувшись с массовыми отказами механизмов из-за перегрева этой самой пружины от раскаленного ствола. Во-вторых, для создания полноценного массового пистолета-пулемета требовался настоящий оружейник, знакомый с марками оружейных сталей и тем, как следует правильно рассчитывать компенсацию оружием импульса от выстрела. В-третьих, требовался человек с «ИМЕНЕМ» в оружейном деле Советского Союза, чтобы обойти весьма неплохой, но гораздо более сложный в производстве будущий ППШ-41. Ведь по факту выходило так, что вместо одного ППШ промышленность могла выпускать два ППС, да еще и экономя при этом, что металл, что станко-часы. Мог бы Александр сам создать подобный автомат в металле? Да нет, конечно! Не имелось у него, ни опыта, ни профильного образования, для такого. И свободное время, честно говоря, тоже было в дефиците. Потому стороннюю, но тоже крайне нужную, работу он и желал свалить на тех, кто с ней бы точно справился. Ну и, конечно, ДШК! Точнее даже не столько модернизированный крупнокалиберный пулемет интересовал его, а куда менее известный и чуть более крупный брат-близнец — ДШАК, представлявший собой 20-мм автоматическую пушку, способную стать практически идеальным орудием батальонного и даже полкового ПВО.

— Отпустить вас в Ковров я никак не могу. У вас, конечно, имеется определенная свобода передвижения, но лишь в границах Ленинграда и Ленинградской области, — в знаке отрицания помотал головой Давыдов. — Максимум, что в моих силах — это направить товарищу Дегтяреву телеграмму с предложением приехать к нам, в «Кресты».

— Кхм. Пожалуй, не стоит. В «Кресты». А то Василий Алексеевич еще чего не так поймет, потом замучаемся извинения приносить, — тонко так намекнул Александр на реалии нынешнего времени, когда многих конструкторов сажали в тюрьмы под различными предлогами. — Тогда как мне он необходим не пребывающим в расстроенных чувствах, а полностью собранным и нацеленным на продуктивную работу.

— И что вы предлагаете? — решил не умничать, а спросить напрямик капитан, поскольку не сомневался, что пришедший к нему «заключенный» уже имел готовое решение, поскольку также был в курсе наложенных на него ограничений в плане передвижения.

— А давайте пригласим его приехать на 185-ый завод. Так сказать, в главную кузницу новых типов танков. И чтобы избежать даже всевозможных намеков на что-либо нехорошее, пусть прихватит с собой чертежи, а еще лучше, действующие образцы своих новейших автоматических пушек. Скажем, что желаем примерить их к танковому шасси для получения зенитной установки. Ведь на 185-ый завод-то вы меня отпустите? — не разочаровал своего «надсмотрщика» Александр.

— Туда отпущу, — тут же пошел навстречу предложенному плану сотрудник НКВД. — Вы и так туда, чуть ли не, как на работу, ездите. Отчего же сейчас мне быть против?

— Вот и замечательно! Заодно проверим, как там продвигается наш проект по добронировке Т-26! — изрядно повеселел Геркан, проведший в заключении уже три месяца, но успевший сделать за это время не сказать что сильно много. Увы, но подавляющее большинство инженеров-артиллеристов из-под его руководства выдернули, когда с месяц назад их общее ОТБ поделили на два независимых КБ в соответствии с новой структурой управлений НКОП[1] — 8-е, ставшее танковым, и 3-е — артиллерийское, которому получили дорабатывать орудия большой мощности для нужд флота и береговой обороны. И подавляющее большинство инженерно-технического спецконтингента отдали именно 3-му. Хорошо еще, что прежде он успел подкинуть этим специалистам задачку по новым 45-мм и 76-мм пушкам на лафете нынешней сорокапятки. И они даже успели выдать первые результаты, а также дали обещание не бросать работу на полпути, так как понимали, что это тоже неплохой шанс выделиться и показать себя с лучшей стороны при минимальных временных затратах. Задача-то на общем фоне действительно являлась бросовой. Благо рассчитывать с нуля ничего не требовалось. Да и народ с 8-го завода имени Калинина, где создавались эти самые сорокапятки, у них имелся. Но вот его, танковое направление, после этого откровенно забуксовало. Дело даже дошло до того, что Александр принялся за расчет двух боевых машин, которые сам не желал бы лицезреть на вооружении РККА, понимая, сколь много у них слабых сторон, но которые виделось возможным производить при разумном минимуме дополнительных затрат на тех же мощностях, где делали Т-26, при этом обладающие вооружением нового советского танка — Т-34.

Да, да! Вопреки его знаниям, танк Т-34 оказался принят на вооружение РККА уже в 1938 году, и со следующего года ему предстояло пойти в массовое производство на «Кировском заводе». Вот только это был совсем не тот легендарный Т-34, информация о котором имелась в голове бывшего краскома, и который стал основной боевой машиной Советского Союза во времена Великой Отечественной Войны. Вовсе нет! На сей раз подобную аббревиатуру получил потомок Т-111 конструкции Гинзбурга, что, обзаведясь новым дизельным двигателем и несколько иным корпусом с наклонными бронелистами, успешно прошел-таки все испытания. И, что также повлияло на решение высшего командования в его пользу, конкурентов которому попросту не обнаружилось ни у кого иного из числа танкостроителей. Даже в проекте! Теперь же создателям тридцатьчетверки оставалось надеяться, что не повторится история с Т-46, и машину произведут в действительно солидных количествах, а не ограничатся лишь полудюжиной штук, включая прототип.

Как для себя определил Геркан при первом взгляде на творение своего, как оказалось, старого знакомого — Гинзбурга, последний прислушался к советам, некогда данным ему самим Александром. Советам, о которых главный конструктор завода №185 поведал потерявшему часть памяти другу без утайки. И в результате превратил свой Т-111, изначально более всего походивший на уменьшенную копию КВ-1, в некое чуть короткое и от того кажущееся чуть толстеньким подобие германского танка Т-V «Пантера». Правда, уступал он будущей немецкой «кошке», так сказать, во всём. И по броневой защите — в силу лучших характеристик стойкости немецких броневых сталей, и по мощности вооружения — из-за ограничения в применении унитара лишь от дивизионной пушки, и по резвости хода — имея вдвое более слабый мотор, и, естественно, по габаритным размерам — про комфортное размещение экипажа внутри Т-34 речь не шла вовсе. Хотя последнее, а именно размеры, являлось, как недостатком, так и достоинством одновременно. Ведь в мишень меньших размеров и попасть было труднее. Но зато и вышел танк на целых 10 тонн легче немца, а также имелся в наличии уже здесь и сейчас. Таким вот образом лишившийся воспоминаний прошлого пришелец из будущего в очередной раз столкнулся с тем фактом, что успел нехило так исправить положение вещей в известном ему ходе событий, отчего опираться на имеющиеся знания следовало с большой опаской. Мало ли куда еще он удосужился засунуть свой любопытный нос и натворить там каких-нибудь дел за последние 9 лет!

— По проекту дополнительного бронирования я и так вам могу поведать новости. Никакой тайны, во всяком случае от вас, в этом нет. Три полностью переделанных танка уже проходят испытания. Два пробегом и один обстрелом из различных противотанковых средств, выступая в качестве мишени, — откровенно порадовал столь неожиданной и приятной вестью Михаил Аронович.

— Уже? Так быстро? — даже не смог поверить в такую прыть наркомата оборонной промышленности Геркан. Дело он, конечно, предлагал нужное. Но чтобы реакция промышленности оказалась столь скорой? Это должно было где-то в дремучем лесу сдохнуть что-то ну очень большое, очень страшное и вдобавок безумно вонючее.

— Понимаю ваше удивление, — усмехнулся в ответ Давыдов. — Сам почти год руководил «Кировским заводом» и не понаслышке знаком с тем, как долго может длиться производство нового изделия, — неожиданно раскрылся он перед Александром в совершенно новой ипостаси производственника, а не только чекиста. — Вот только тут разом сошлись вместе все звезды. Вы ведь, полагаю, читали в августовских газетах о боях с японцами на советско-маньчжурской границе?

— Конечно, читал. Полагаю, как и все прочие граждане СССР, — кивнув, подтвердил наличие данных знаний Геркан.

— Во-о-от, — протянул капитан и продолжил высказывать свою мысль. — В тех боях от огня противника были потеряны несколько десятков наших танков Т-26. Что, сами понимаете, оказалось воспринято правительством и партией с некоторой долей тревоги. Всё же речь шла об основном танке РККА. А тут такое! Небольшой пограничный конфликт и такие потери в технике! Ну и была дана команда изыскать возможности повысить боевую стойкость общевойскового танка. И, словно по волшебству, спустя неделю после выхода означенного распоряжения вы представляете моему вниманию свой, уже готовый, проект по доработке танка данного типа. Конечно же ему мгновенно был дан зеленый свет! С пяти имевшихся Т-46 демонтировали КПП и ряд узлов трансмиссии, Ижорский завод с удовольствием избавился от задела 30-мм листов брони, что были прокатаны для снятых с производства Т-24, но свыше двух лет провалялись невостребованными. Да и ЗИС весьма оперативно предоставил полдюжины стосильных моторов. В общем, как я и сказал, словно сошлись звезды. Потому всего за месяц три танка были доработаны и еще два в спешном порядке доделывают сейчас.

— Нечего сказать. Оперативно все сработали. Действительно оперативно! Даже удивительно! Обычно, как я понял из бесед с коллегами, на одни только согласования по взаиморасчетам между наркоматами уходят месяцы. А тут уже всё готово! — аж прицокнул языком Геркан от избытка чувств.

— Говорю же. Повезло. Всё случилось один к одному, — развел руками в стороны капитан госбезопасности, еще раз повторив то, что он уже говорил, но несколько иными словами.

— Что же, хорошо, что так сложилось. И коли вы озаботитесь отсылкой телеграммы товарищу Дегтяреву, будьте добры также уведомить товарища Гинзбурга, что в тот же день мне хотелось бы пообщаться с ним на тему пары новых боевых машин. А то приедем в его вотчину, а главного конструктора на месте и не окажется. Обидно тогда выйдет. Ему ведь с Василием Алексеевичем[2] тоже, несомненно, найдется, о чем поговорить. Насколько я смог понять из наших прежних бесед с Семеном Александровичем[3] — мы с ним те два умника, у которых мысли завсегда сходятся. Да и помощь его КБ окажется не лишней, коли не откажет. Нас-то тут, сами знаете, совсем немного стало после разделения на «танкистов» и «артиллеристов». Действительно солидный проект мы собственными силами никак не потянем, — и сказал правду, и одновременно пожаловался на жалкое положение своего арестантского конструкторского бюро Геркан.

— Ищут вам людей, Александр Морициевич, ищут, — показательно тяжело вздохнул Давыдов.

Если бы бывший краском ведал, что в нынешнем дефиците арестантов-танкостроителей виноват он сам, то, наверное, горько усмехнулся бы сложившемуся положению. Что ни говори, а вследствие торпедирования им танков серии БТ на заре их появления в РККА, представителям НКВД оказалось не за что прицепиться к сотрудникам танкового КБ завода №183 в Харькове. Те добросовестно обеспечивали плановое производство Т-26, не отказывались, как это случалось на том же 174-ом заводе, делать самоходки с 76-мм и 122-мм дивизионными орудиями, собирали в не сильно больших количествах многобашенный Т-35, которым до сих пор «пугали» военных атташе всех прочих стран на проводимых в СССР военных парадах. Да еще и проектировали сейчас тяжелый танк прорыва, на что была получена команда свыше. Впрочем, как избежали печальной участи и харьковские двигателисты, успешно запустившие в серийное производство мотор В-4 и его половинку в 165 лошадиных сил — В-5, а ныне корпящие над возможностью форсирования 12-цилиндрового дизеля до 350 и даже до 400 сил. В общем, люди работали и работали показательно хорошо. Брать их под белы ручки, да тащить в застенки, оказалось просто не за что.

И точно такая же картина наблюдалась на московском заводе №37. Производство бронированных тягачей «Комсомолец» там шло спокойно, плавно и по плану. Все материалы по мобилизационному Т-27 уже были переданы «товарищам» в Испанию, где ныне добрая половина ИТР завода помогала местным кадрам налаживать их сборку в Барселоне. Да и оставшиеся дома не протирали штаны, а под начальством Николая Александровича Астрова разрабатывали новый малый мобилизационный танк, стараясь сделать его не только простым в изготовлении, недорогим и при этом достаточно зубастым, но также водоплавающим, как то «просил» аж сам маршал Ворошилов.

Несколько худшая ситуация наблюдалась на «Кировском заводе». Но лишь до того момента, пока им не перестали заказывать Т-24. С плавающим колесно-гусеничным ПТ-1, пусть и с некоторым скрипом, они до сих пор справлялись удовлетворительно. А ныне вовсе должны были стать первой площадкой по освоению новейшего танка Т-34, который высокое начальство еще не решило к какой категории боевых машин отнести. Для становления общевойсковым он считался слишком сложным, обещал стать дорогим в производстве и был тяжёл. Тогда как для тяжелого танка прорыва оказался слишком «мелким». И, как бы парадоксально это ни звучало, параллельно с этим, то же самое начальство предписывало поставлять Т-34 исключительно в тяжелые танковые дивизии. В общем, пока среди верхушки страны не находилось того единственного человека, кто смог бы громко хлопнуть кулаком по столу и сказать — «Всё! Баста! Это средний танк и точка!» или же — «Это тяжелый танк и точка!». Слишком уж многие в верхах всё еще верили в многобашенных монстров, весом за полсотни тонн, отчего не могли воспринимать вышедшую из-под руки Гинзбурга машину, как полноценную замену Т-35. Да и сами кировские танкостроители ныне проектировали трехбашенного монстра — СМК[4], опять же по заданию АБТУ и НКО на создание тяжелого танка прорыва. Ну как их можно было трогать в столь ответственный момент и гнать народ пачками за решетку? Тут любой следователь сам мог резко оказаться самым натуральным врагом народа при таких-то фортелях!

Со 174-го завода брать тоже было некого. Последние полтора года он, наконец-то, перестал гнать сплошной брак и выдавал вполне функционирующую технику. И даже более того! Наконец начал закрывать долги по недопоставкам танков за предыдущие годы и по доукомплектованию тех, что вышли из его ворот в не совсем завершенном виде. Идиллия, етить её так!

Хоть кого-то в арестанты мог подбросить разве что «Сталинградский тракторный завод». Больно уж с танкостроением у них там не ладилось уже не первый год кряду. Но именно его совсем недавно выбрали как вторую будущую производственную площадку для Т-34. Плюс там, наконец-то, запустили серийное производство армейских тягачей дивизионной артиллерии — СТЗ-5. А обязательств по налаживанию изготовления новейших колесно-гусеничных танков руководство завода на этот раз взять на себя не смогло, по той же причине, по которой не тронули их харьковских коллег — танк БТ так и не появился на свет в этой реальности, стало быть и данный тип движителя в РККА не прижился. Так что их, наоборот, самих необходимо было срочно усиливать новыми инженерными кадрами, дабы не оказалась сорвана программа по запуску в производство новейших танков.

Вот так и остался Геркан всего с десятком подчиненных, что было даже меньше того количества, с которым Николай Николаевич Козырев в далеком 1930 году начинал разработку простейшего по нынешним меркам мобилизационного танка Т-27.

[1] НКОП — народный комиссариат оборонной промышленности.

[2] Василий Алексеевич Дегтярев — российский и советский конструктор стрелкового вооружения.

[3] Семён Александрович Гинзбург.

[4] СМК — советский опытный тяжелый танк массой 55 тонн. Изначально проектировался 3-башенным, но был выполнен в металле 2-башенным. Принимал участие в Советско-Финской (Зимней) войне, где был подорван на фугасе и оставлен экипажем. Танк не восстанавливался и в 50-х годах был отдан на слом.