Восток, Запад

Но в эту минуту в спальне за стенкой молодой Атта вдруг резко сел на постели, чем изрядно испугал мать, и неожиданно – возможно, от того, что увеличившаяся гематома давила на мозг, – вдруг завопил пронзительным голосом:

– Вор! Вор! Вор!

Возможно, несчастный его разум на мгновение слился с отцовским, но точно этого никто не знает и никогда не узнает, ибо, выкрикнув трижды “вор”, молодой человек замолчал, упал на подушки и умер.

Мать при виде мертвого сына зашлась таким криком, таким стоном, таким раздирающим слух воем, что довершила дело, начатое Аттой, – иными словами, голос ее проник сквозь стену в мужнюю спальню, и Хашим проснулся.

* * *

Пока Шейх думал, что лучше – нырнуть под кровать или дать ростовщику по макушке, – Хашим схватил полосатую трость[14] со скрытым длинным клинком, которую с недавних пор перед сном ставил возле себя, и, не заметив грабителя в темноте по другую сторону от кровати, поспешил в коридор. Тогда Шейх быстро нагнулся и молниеносно выхватил из-под подушки фиал с волосом Пророка.

А Хашим в коридоре выхватил из трости клинок. Клинок он держал в правой руке и, как сумасшедший, вращал им над головой. А в левой держал трость и потрясал ею в воздухе. Тут из ночной темноты в коридоре возникла некая, тоже темная, фигура, и Хашим, исполненный гнева, хотя еще не до конца проснулся, вонзил в нее свое оружие и, по роковой случайности, попал в самое сердце. После чего включил свет и, обнаружив перед собой бездыханное тело дочери, в ужасе перед содеянным обернул клинок против себя, приставил к своей груди и налег на него всем своим весом, сведя таким образом счеты с жизнью. На шум в коридор выбежала его жена, единственная, кто уцелел из всей семьи, и при виде двух трупов в одно мгновение сошла с ума, что через некоторое время было подтверждено медицинским свидетельством, и ее родной брат, заместитель комиссара полиции, пристроил ее в психиатрическую лечебницу.

* * *

Шейх Син сразу понял, что дело не выгорело.

Пока в коридоре разыгрывалась описанная выше кровавая драма, он, забыв о ларцах с драгоценностями, до которых было рукой подать, выбрался из дома через окно в спальне Хашима и сбежал. Домой он явился еще затемно, растолкал жену и сказал, что вернулся с пустыми руками. Теперь придется, сказал он ей шепотом, на некоторое время залечь на дно. Жена слушала его, не открывая глаз.

* * *

А тем временем шум, поднятый в доме ростовщика, разбудил не только слуг, но и сторожа, который спал – так же крепко, как и обычно, – у себя в будке возле ворот. Собравшись вместе, они позвонили в полицию, а там тотчас же доложили о происшествии заместителю комиссара. Узнав о гибели Хумы, высокопоставленный родственник опечалился, вскрыл запечатанный конверт и прочел предназначенное ему послание, после чего немедля возглавил немаленький отряд вооруженной полиции и повел его в темные закоулки самой грязной, известной своей дурной славой, части города.

Некий известный своей дерзостью ночной налетчик шепнул ему на ухо имя Шейха, некий амбициозный взломщик указал пальцем на дверь дома, где жил сообщник Хумы, и он сам нажал на курок, выстрелив в престарелого вора, который именно тогда выбрался на крышу через чердачный люк и, получив пулю в живот, бесформенной массой рухнул на землю к ногам заместителя комиссара полиции, утолившего таким образом свой гнев.

Из его кармана при этом выкатился небольшой сосуд темного стекла, оправленный в серебряную филигрань.

* * *

О возвращении верующим волоса Пророка в результате успешной полицейской операции объявили по “Радио Индия”. Через месяц в Хазрабале собрались все известные своей святостью люди, которые подтвердили его подлинность. Драгоценный фиал и по сей день находится под надежной охраной в той же самой мечети, на берегу одного из самых прекрасных в мире озер, в сердце той самой долины, которая более всех прочих мест на земле напоминает собой рай.

* * *

Однако мы не закончили бы своей истории, если бы не упомянули о четверых сыновьях Шейха, которые, сами того не ведая, провели несколько минут в доме, где оказался священный сосуд, и в утро, последовавшее после гибели их отца, проснулись и обнаружили, что свершилось чудо, и руки и ноги их вновь обрели подвижность и крепость, будто отец и не искалечил каждого при рождении. Все четверо с тех пор страшно гневались на судьбу, ибо доходы у них против прежнего снизились, при самых скромных подсчетах, процентов на семьдесят пять, так что они едва сводили концы с концами.

Одна лишь вдова Шейха обрела повод радоваться жизни, поскольку, потеряв мужа, она снова обрела зрение, и с тех пор и до конца своих дней любовалась прекрасной Кашмирской долиной.

Запад

Йорик

Поблагодарим же Бога – или, возможно, усердие древних бумагоделов – за то, что есть на земле прочный материал под названием пергамент, который – как земля под ногами, на коей, смею думать, он и существует (хотя, если следовать фактам, контакты его с terra firma[15] случаются всего реже; естественные места его залегания – полки, деревянные или не деревянные, порой покрытые пылью, порой в совершенном порядке, почтовые ящики, ящики выдвижные, старые чемоданы, самые потайные карманы счастливых любовников, магазины, лавки, мусорные корзины, чердаки, подвалы, музеи, картотеки, сейфы, столы адвокатов, стеллажи врачей, комната в доме любимой двоюродной бабушки на берегу моря, театральные мастерские, волшебные сказки, переговоры на высшем уровне, туристические конторы), как и земля – повторяю на случай, если вы успели забыть, о чем речь, – благородный этот материал всё терпит и стерпит, всегда и везде, и если не вечно, то по крайней мере до тех пор, пока человек нарочно его не уничтожит, рваньем или комканьем, при помощи кухонных ножниц или же крепких зубов, огнем или смывом в сортире, ибо – и сие есть установленный факт – человек получает равное удовольствие, уничтожая и землю, которая носит его, пока он жив, и сей материал (я имею в виду бумагу), хотя с помощью бумаги мог бы обеспечить себе бессмертие прежде, чем та самая земля уйдет у него из-под ног и вырастет в холмик ровнехонько над головой; и такой же установленный факт, что полный перечень способов его уничтожения занял бы больше страниц той же самой бумаги, чем перечень потребляемых мной продуктов, так что к черту перечисления – пора перейти к повествованию, которое, как я уже сказал, хотя не договорил, есть рассказ о старинном пергаменте и рассказ, на пергаменте же и написанный.

* * *

Речь пойдет, конечно, о Йорике и о рукописи, которая лет этак двести тридцать пять тому назад попалась в руки некоему – впрочем, отнюдь не некоему, а наоборот коему – Тристраму (который не имеет отношения к сраму, тем более к сраму номер три, и вовсе не тот, что с Изольдой), бывшему болтуном и называвшему себя Шенди[16], чьи слова весят не более пены, оседающей в пивной кружке; а недавно попала ко мне, но при обстоятельствах настолько темных и странных, что едва ли стоит на них задерживать внимание любознательного читателя. Истинность ее не представляет сомнения, а история, в ней рассказанная, сама по себе является щедрой наградой для исследователя, обученного применять на практике самые что ни на есть высочайшие материи, и потому намерение мое заключается в том, чтобы пересказать ее, отбросив несущественные детали, но попутно кое о чем потолковать, кое-что растолковать, правильно истолковать, передекламировать, забальзамировать и мумифицировать. Итак, чернильнорукие и пыльноносые, здесь вас ждут прелестные юные жены, старые дураки, рогоносцы, ревность, убийство, сок проклятой травы, череп, кости и казни, а также полный набор вопросов из Вильяма Шекспира от Гамлета, того самого малохольного принца, который, похоже, и знать не знает, как на самом деле звали его отца[17].

* * *

Итак, мы начинаем:

В Дании, в конце, кажется, царствования славного короля Горвендиллюса, случилось так, что старший королевский шут, некий мастер ЙОРИК, взял себе в жены некую сиротку – бездомную, светленькую, гладенькую – по имени Офелия, и вот с этого-то все и началось… Как? Меня уже перебивают? Разве я еще не сказал, что наш воспетый всеми поэтами Гамлет – Амлетус, с вашего позволения, Датский – ошибся, решив, будто Призрак тоже вроде бы именуется Гамлет? Ошибка сия является не только противообычайной, а непротивосыновней, и не только непротивосыновней, а я сказал бы, противосаксонограмматической, поскольку противоречит – не более, не менее – такому авторитетному источнику, как Саксонус Грамматикус с его “Историей Дании”! Однако, если бы вы сидели спокойно и внимательно слушали, то уже поняли бы, что никакая это не ошибка, а скрытый ключ, благодаря которому мы оказываемся в состоянии быстро раскрыть смысл всей этой темной истории.

Повторяю:

Короля звали Горвендиллюс. Horwendillus Rex… Есть ли еще вопросы? Ну разумеется, сэр, у шута была жена; возможно, роль ее в пьесе пера великого драматурга и малозаметна, но не кажется ли вам, что коль скоро мужчина решает продолжить род, так тут без женщины не обойтись – и каким же еще, позвольте спросить, образом сумел бы тот самый исторический Дурак произвести на свет ту самую ветвь, на которой торчит подобно сучку наш достопочтенный Йорик, этот архиерейский нос, описанный столь малоприемлемым для нас Тристрамом? Безусловно, другого способа нет! Не думаю, что для того, чтобы признать истинность ЭТОГО утверждения, нужно рыться в древних пергаментах… Бог ты мой, как же звали ее?! Вот тут, сэр, вам придется поверить мне на слово. Что вас так удивляет? Черт возьми, неужели, по-вашему, Офелия было такое уж редкое имя – это в стране-то, где мужчин называли Амлетусами, Горвендами и так далее?.. Ну да, уж конечно, и Йориками. Нет слов. Однако продолжим.

Йорик женился на Офелии. У них родился ребенок. И оставим споры на эту тему.

* * *

Офелия была вдвое моложе мужа и вдвое его красивее, а все случившееся в дальнейшем есть производная от того, что одно разделилось, а другое умножилось. В итоге мы получили арифметическую трагедию. Печальный рассказ, в самый раз для юдоли глубокой печали.

Как же могло так случиться, чтобы такой бутончик достался седому старому дураку? Листы пергамента шевелит сквозняк. Это дыхание Офелии. Запах гнили распространяется по всему Датскому королевству, по нему разливается вонь остывшей крысиной печени, жабьей мочи, высокопоставленных дураков, гнилых зубов и гангрены, вспоротых животов, жженой ведьминской плоти, сточных канав, уверений политиков; Дания дышит могилами, падалью, а также парами крепких рассолов из Вельзебулькающих бочонков в распахнутой Преисподней. Потому всякий раз, когда это хрупкое создание, это юное совершенство, при взгляде на кое от умиления увлажнялись глаза не у одного мужчины, раскрывало, набравшись храбрости, рот, пространство вокруг нее немедленно пустело в радиусе футов этак на пятьдесят. И наш бедный Дурак дошагал до венца беспрепятственно, получив таким образом ту жену, какую ему уготовила судьба.

Когда он за ней ухаживал, то зажимал нос деревянной прищепкой. А в день свадьбы любивший шута король заботливо преподнес ему в подарок серебряные пробочки искусной работы, чтобы зажимать нос. Вот так все и произошло: сначала прищепили, потом заткнули: и вид у него, у влюбленного Дурака, стал вполне соответствующий, то есть дурацкий.

С этим разобрались.

(Входит принц, маленький Амлетус, в руках держит хлыстик для верховой езды.)

* * *

На сцене бедная спальня в замке Эльсинор. В постели крепко спят Йорик с супругой. Возле постели на стуле лежат небрежно брошенные колпак, колокольчики, пестрое платье и прочие шутовские принадлежности. Где-то неподалеку тихо дышит во сне ребенок. Теперь представьте себе такую картину: маленький Гамлет на цыпочках подкрадывается к хозяину спальни, замирает, приседает и в один прыжок взлетает тому на шею! И тогда:

Йор. (проснувшись): О-о-о, а-а-а! Что за подлец Пелионов, исчадие Оссы, уселся на шею, мне сон перебив?

…Тут я перебью себя сам, поскольку вдруг заметил некую противоестественность сей реплики, ибо в самом деле, действительно ли способен мужчина, разбуженный посреди ночи, вырванный из спокойного сна столь неожиданным появлением у себя на шее королевского отпрыска семи лет от роду, изъясняться фразами, полными культурно-литературных аллюзий, как нас уверяет текст? Видимо, тут либо придется с оговорками признавать достоверность манускрипта, либо датские дураки получали в высшей степени странное воспитание. Впрочем, наверняка какие-то мелочи так и останутся до конца не проясненными.

Однако вернемся к нашим баранам.

Гам.: Йорик, день занялся! Давай вместе споем во славу зари!

Оф. (в сторону): Муж терпеть не может этого паршивца – вот уж чума на наши головы, избалованный щенок, который к тому же страдает бессонницей. Так вот мы и просыпаемся – наследничек коли не сядет верхом, то непременно поднимет за волосы. Был бы он мой сын… Доброе утро, мой принц, моя радость!

Гам.: A-а, это ты, Офелия. Йорик, ну-ка во славу зари! Ну же, пой!

Йор.: Пусть ей птички поют во славу. У меня, правда, осталась на голове парочка перьев почтенного возраста. Однако годы определили их таким образом, что я стал похож то ли на ворона, то ли на сыча. Какое уж там песни петь – теперь я способен только каркнуть или там ухнуть, да и то весьма неблагозвучно.

Гам.: Не перечь! Твой принц желает песен.

Йор.: Однако, Гамлет, выслушайте меня. Сфера нашей жизни подобна небесной, и потому человеку, чьи годы склонились к закату, не подобает петь утренних гимнов.

Гам.: Довольно! Вставай и пой. Погоди, посади-ка меня на плечи, поиграем как подобает.

Оф. (в сторону): В семь лет – своеволен, как Владыка Морей, и только Бог знает, на кого станет похож в двадцать семь!

Йор. (поет):

В юности я так любил, так любилИ знать все хотел наперед.Время я свое торопил.Боялся, что оно не придет.А время подкралось тайком.Когти вонзило в меня…

Гам.: Что за кошачий концерт, немедленно замолчи!

Йор.: Разве я переврал слова?

Гам.: Хватит петь. Лучше давай загадывать загадки. Да, загадай загадку про кошку, про громкоголосую такую кошечку, которая поет, как ты, хотя ты, правда, громче.

Йор. (в сторону): Вот наказание. Однако придется что-то придумать. (Вслух.) Пес, которого вы, принц, оседлали, стар, конечно, но все-таки еще жив, и вот вам загадка: зачем кошке девять жизней?

Гам.: Не знаю, зачем ей девять жизней, зато точно знаю, зачем девять хвостов, и ты тоже это быстро поймешь, если вздумаешь помедлить с ответом.

Оф. (в сторону).: Наш принц скор не только на язык, а бедный Йорик все скорей только мхом зарастает.

Йор.: Ну хорошо, вот вам разгадка. Все кошки любят глядеть на монархов, а тот, кто глядит на монарха, предает свою жизнь в его руки, а жизнь, преданная в монаршьи руки, вполне может проскользнуть между пальцев. А ну-ка, принц Гамлет, сосчитайте-ка, сколько у вас между пальцами промежутков – смотрите, между этим пальцем и этим, между этим и этим, между этим и этим, и между этим и большим пальцем. Всего на двух руках восемь; итого, значит, восемь жизней! И значит, выживет только тот, у кого их девять; потому-то кошкам, которые все любят смотреть на королей, нужны девять жизней.

Оф.: Отличная загадка, муж.

Гам.: А теперь давайте танцевать! Хватит твоих дурацких шуток, спляшем веселую джигу.

Йор.: А вы так и будете сидеть у меня на шее?

Гам.: Буду. А ну-ка вот ты теперь отгадай: чего я хочу?

Йор. (в сторону, приплясывая): Ты, Гамлет, ничего не хочешь, но Йорик для тебя подыщет предмет желаний.

* * *

Все это время в носах, как у Гамлета, так и у Дурака, торчат серебряные пробки искусной работы!

В колыбели начинает плакать младенец, жалуясь одновременно на все сразу: на пробки, на хлопки и свисты Гамлетова хлыста, которым тот то и дело взбадривает свою двуногую клячу.

Что прикажете думать о столь безобразном поведении принца? Конечно, понятно, что он ненавидит Офелию, но за что? Неужто за то зловоние, которое исторгает ее нутро? Или за власть над шутом, который бросается исполнять любое желание, стоит ей бровью повести? Или за набухшие, спрятанные под рубашкой два крепких бутончика, за тело, принадлежащее не ему? Принц Амлет в свои семь лет чувствует в этой юной особе нечто, что его тревожит, но чему он пока не в силах дать определения. И посему детская влюбленность оборачивается ненавистью.

Возможно, в ненависти его виноваты все три обстоятельства: вонь, власть над сердцем Йорика (ибо любой дурак знает, что сердце Дурака должно принадлежать только принцу, поскольку кто, кроме Дурака, ему его отдаст?), ну и разумеется, красота. К чему гадать, какая из трех причин стала главной? Аппетит у нас хороший, проглотим и триединство.

Однако не стоит спешить с осуждениями. Гамлет всего лишь запущенный ребенок и видит в Йорике не только слугу, но отца – самого лучшего, даже совершенного, – а всякий сын стремится сделать отца рабом. Иными словами, несчастный, болезненный принц видит в поющем, танцующем и кривляющемся Йорике укрощенного Горвенда. Гамлет пошел в мать.

* * *

Здесь манускрипт… Вернее, сказал бы я, чернила… Вернее – что было бы еще точнее – рука, державшая перо… Впрочем, руки той давно нет на свете, а об ушедших плохо не говорят… Э-э… текст – да, назовем это так! – здесь текст отступает от главной сюжетной линии и начинает путано перечислять все чудовищные злодеяния, совершенные принцем в отношении шута, методично отмечая каждый след башмака, припечатанный к шутовской заднице, с описанием всех деталей, а именно: повода, вызвавшего пинок, достигнутого эффекта, конкретного места, куда он пришелся, конкретной части платья, где отпечатался след, а также сопутствующих обстоятельств, как то: дождь, солнце, ветер, гром, град и прочие погодные условия; отмечая отсутствие при подобных сценах королевы-матери, которая якобы и сама пострадала от тирании стихийных бедствий; а также приводя полный перечень причинно-следственных связей между пинком ноги в зад и нырком носа в торфяную кочку, с последовавшими затем розысками серебряных пробок и так далее – короче говоря, с тем прискорбным отсутствием лаконичности, каковое мы здесь и спешим исправить. Однако основа сюжета, на мой взгляд, слажена крепко. Пытаться ее разрабатывать означало бы не только соперничать с принцем, обрабатывавшим своего шута и хлыстом, и палкой, и еще бог знает чем, но и то, что мы, не будучи принцем, попытались бы обойтись с Читателем так, будто и он, Читатель, тоже Дурак. (Тогда с какой же я стати, отнюдь не будучи принцем, вставляю сюда, в собственную свою фразу, неизвестно откуда взявшееся “мы”, облекая ее в пурпурную мантию множественного числа? Прочь! И назад, к обычному – то есть тоже необычному, поскольку оно циклопично – 1 л., ед. ч.)

Приведу лишь один эпизод:

Гамлет, катаясь на Йорике, машет хлыстом и случайно обнажает то, что скрыто плотной завесой плоти – иными словами, оголяет кость. Принц оказывается способен на чувство: его, на плечах у Дурака, при виде крови тошнит. Да, Читатель, увидев впервые мелькнувшую черепную кость друга, Принц Датский, движимый благородным участием, хватается за живот, и его рвет прямо на звонкие колокольчики.

* * *

До этого момента я прилагал все усилия, чтобы как можно деликатней передать любопытные психологические, а также фактологические детали нашей весьма щекотливой истории, но, наверное, пришло время, и пора наконец листам, которыми я владею, увидеть большой Свет, ибо наша Трагедия Личности берет свое начало в Политике. (Что, впрочем, вовсе не удивительно.)

Пир в легендарном замке Эльсинор: кабаньи головы, бараньи глазки, архиерейские носы, гусиные грудки, телячья печенка, требуха, рыбьи молоки, поросячьи ножки – стол походит на анатомический атлас, где, коли блюда составить друг к другу поближе, создастся диковинное чудовище, гиппогриф или ихтиокентавр. Горвендиллюс с супругой Гертрудой принимают у себя ФОРТИНБРАСА, стремясь получше удовлетворить стремление гостя к расширению изнутри, дабы он, почувствовав удовлетворение сытостью, отказался от мысли о расширении вовне, т. е. от мысли о расширении земель; а также справедливо полагая, что политическое решение, обрекающее на убийство одного лишь, к тому же мифического, существа, несет в себе куда больше вкуса и прелести, нежели решение, ведущее к началу новой ВОЕННОЙ КАМПАНИИ.

И разве не ясно, что Ф., увидев на столе отдельные части страшным образом расчлененного страшного зверя и воссоздав перед мысленным взором, каким же он был живой – с головой гигантской индюшки, украшенной ветвистыми рогами, с чешуйчатым брюхом и волосатыми ляжками, откуда непостижимым образом сразу же торчали копыта, – должен был в страхе тотчас убавить свои аппетиты и сто раз подумать, прежде чем затевать войну со столь могучим народом, поскольку от охотников, способных, дабы утолить голод гостя, загнать кошмарного зверя, можно ожидать и то, что они окажутся также способны утолить и голод всей Дании.

Однако все это не имеет значения. Я задержал ваше внимание на этом пиру, чтобы лишь показать, что королева-мать не поднялась наверх пожелать сыну спокойной ночи из соображений высшей политики, творившейся над мясным ассорти.

* * *

Теперь пора показать самого Гамлета, который лежит без сна в своей кроватке… Однако какое перо в состоянии создать портрет с той деталью, какой нет на лице модели – нет ни сна в глазу, ни тепла материнского поцелуя на щечке, – а поскольку щечка поцелованная выглядит точно так же, как щечка нецелованная, то и о мальчике, который мечется в детской своей постельке, отданном на растерзание бессоннице и отчаянию, легко можно подумать, будто его то ли кусают блохи, то ли он мается с температурой, то ли сердится оттого, что ему запретили сидеть за столом вместе со взрослыми, то ли учится плавать в хлопчатобумажном море, то ли Б-г знает еще что, лично я ничего больше не могу придумать. Но трепетание сердца возникает именно в результате чего-то отсутствия, а не присутствия, и потому маленький Амлет поднимается с постели и спешит по коридору (нарисованные здесь точки соответствуют топоту детских цыпочек):…… /…… /…… /…… /…… / и так далее, и он быстро (мы тоже, следуя его примеру) добирается до спальни Гертруды, вбегает туда и остается ждать ее в ее постели, словно от соприкосновения с материнской подушкой на щеке появится поцелуй – поцелуй Леты, посланный матерью; а потом он уснет. Как оказалось впоследствии, именно в этот час у него и зародился страшный Замысел, который и приведет к летальному исходу.

* * *

Теперь же позвольте мне изобразить все, что случилось дальше, пантомимой, поскольку я не хочу услышать приговора своему пересказу прежде, чем доведу его до конца, и вынужден в качестве компенсации за медлительность первых страниц поторопить действие с помощью какого-нибудь ускорителя, например tableaux[18], и сейчас персонажи мои побегут подобно фигуркам на ленте ночной рекламы, пусть этот стиль и не соответствует трагическому содержанию пьесы. Ничего не поделаешь: в результате глупого собственного моего занудства им всем придется стать Дураками. А нам, в результате спешки, к которой побуждает неизбежность конца, всем придется на время стать Йориками.

Тень Гамлета.: Вот голоса у двери! Мать не одна, с каким-то пьяным ублюдком. Скорее спрятаться!.. Куда?.. За гобелен, нельзя промедлить ни мгновенья!

Тень прячется. (Потому-то смело можно сказать, что позднее, став взрослым, Гамлет заколет себя, ибо детские воспоминания подсунут ему за гобеленом себя, а не седого старика Полония.)

Но что же он слышит? Сопенье и рык мужчины! Взвизги и вскрики матери – ах эти слабые женские вскрики! Кто посмел испугать Королеву?! Отважно принц приподнимает край гобелена и видит…

…как ЕГО ОТЕЦ навалился на мать. Слышит кабанье сопение Горвенда, стоны и всхлипывание Гертруды, которая под конец обмирает бессильно, так тяжело дыша, будто он ее придушил.

Гамлет слышит дыхание Смерти и вдруг семилетним своим умишком соображает, что отец у него убийца.

Гамлет подпрыгивает на месте!

– Стой! Стой, тебе говорят!

Отец подпрыгивает! Рука матери стремительно тянется к горлу, подтверждая догадку сына! Сцена до предела ясна. “Я спас ей жизнь!” – гордо думает про себя Гамлет. Но пьяный Горвенд настигает сына и под гобеленом, бьет хлыстом, потом ногами, потом опять хлыстом. Странное это было наказание, поскольку тут отец вбивал принца все глубже в щель, где тот прятался, тогда как в большинстве случаев смысл битья заключается как раз в обратном, то есть в том, чтобы выгнать зло наружу.

А что здесь вколачивал отец в сына? Разумеется, ненависть и мрачные мысли о мести.

* * *

Гамлет (один): Свой монолог я приберегу для писца получше. А сей пергамент пусть молчит о том, какие чувства раздирали Гамлета тогда, когда он, избитый, был брошен к себе и заперт. О помыслах узнают по поступкам.

Если угодно, можно изобразить сцену терзаний принца: его преследуют кошмары. Перед глазами то и дело возникает Горвенд, который сильней и сильней сжимает Гертрудино горло. От страха глаза принца становятся шире, видение реальней, страшный Призрак снова и снова убивает королеву – вот он топит ее в ванне (и на губах Гертруды лопаются мыльные пузыри), вот он душит ее перед зеркалом, и ей приходится наблюдать собственную погибель.

Читатель, вникни в то, что движет помыслами Гамлета, посмотри столько же раз, сколько он, на призрак Горвенда, на сдавившие горло пальцы, на лицо умирающей Гертруды – в парке, в кухне, в бальной зале, в сарае для садовой утвари, на всех стульях, постелях, столах и полах, на людях и в уединении, днем и ночью, до и после завтрака, когда мать поет и когда молчит, когда одета и когда раздета, в седле и в лодке, на горшке и на троне… и тогда вам, быть может, станет понятно, почему он, принц, рассматривает свое недавнее “прибежище” не как Конец, а как Начало страданий, порожденных любовью; почему он так напрягал мозги, пытаясь найти решение, которое избавило бы его от кошмаров. Из того решения и родился Замысел – плод Страсти, орошенный Ненавистью, извлеченный на свет королевским хлыстом, которым тот сек ягодицы инфанта и оставил на них тот же след, какой сам инфант не раз оставлял на щеках Дурака.

Может быть, именно потому через некоторое время все сюжетные линии смыкаются именно на Йорике, а исстрадавшийся принц превращает орудие шутки в орудие мести.

Теперь вам понятно, Читатель, что на самом деле Гамлета терзают два ненавистных образа: Офелия и король слились в его распаленном гневом мозгу в единое целое (можно сказать, связались брачным союзом). И Гамлет наконец придумывает, каким образом сделать так, чтобы стряхнуть с себя давившую, будто камень, ярость и одним ударом сбить с ветки обеих птичек (ярость принца подобна гневу Медузы – при виде ее любая живая плоть способна обратиться в мертвый гранит).

Под конец мы услышим, как маленький принц бродит, бродит кругами по комнате, а губы его бормочут злобный стишок-загадку:

Не газообразно, не твердо, не жидко.Бесплотно, безвкусно, но вроде напитка.Иль к злу, иль к добру приведет под конец.Влей в ухо – и, может быть, будет мертвец.