Чапуи покачал головой.

– Нет, никаких служанок! Нельзя доверять никому. Вы должны исчезнуть незаметно для всех.

– Но они всегда при мне. Только разве дать им снотворное…

– А это возможно?

– Возможно, если бы оно у меня было.

– Ну это мы достанем.

– Больше всего я опасаюсь леди Шелтон.

– Ее можно как-то обмануть?

– Надеюсь. Сейчас это проще, чем раньше, когда она считала себя моей надзирательницей.

– Что ж, шансы неплохие. Нужно приготовить лошадей. Отсюда до Грейвсенда недалеко, а там сядем на корабль и… Короче, скоро вы получите от меня сообщение.

После его отъезда я легла в постель и предалась воспоминаниям о нашей первой встрече с императором. Меня все убедили, что я влюблена в него, и я не сомневалась, что так оно и есть. Я воскрешала в памяти его облик, так непохожий на отцовский, – строгий, аскетичный.

Он нарушил данное мне обещание и женился на другой, но я его давно простила, ведь монархи руководствуются не чувствами, а необходимостью. Да, он не стал тем романтическим рыцарем, который прискакал за мной на белом коне, но такова жизнь. Я теперь трезво смотрела на вещи. И все-таки мне хотелось верить, что существуют добро, любовь и верность.

* * *

Чапуи теперь часто бывал у меня, что не вызывало ни малейшего возражения со стороны леди Шелтон. Мы обсуждали мельчайшие детали побега, чтобы не произошло ничего непредвиденного. В противном случае нам обоим несдобровать.

Он сказал, что подготовил лошадей, а снотворное привезет накануне побега – нужно только дождаться безлунной ночи.

Я тщательно продумала, как выйду из комнаты и пройду незамеченной мимо окна леди Шелтон.

И вот все, кажется, было готово. Оставалось дождаться, пока луна сойдет с небосклона. И тут явилась леди Шелтон.

– Миледи, – заявила она, – завтра утром мы уезжаем в Хансдон.

– Как? – воскликнула я. – Почему?

– Это приказ, миледи, – сухо ответила она, направившись к двери.

Я села на кровать и стала смотреть на луну, ярко светившую в окно. В такую ночь меня бы заметили. Идти на риск было безрассудно. Может, кто-то нас подслушал? Вокруг было полно осведомителей…

Чапуи еще не уехал, и, когда я сообщила ему про Хансдон, он пришел в замешательство.

– Хансдон! Но оттуда мы не доедем за ночь до побережья! Придется делать остановку и менять лошадей. Нас могут заметить. Весь план строился на близости к морю.

– Ну и что теперь? Отказываемся от побега?

– Не отказываемся. Откладываем. Может быть, вас снова переведут – либо сюда, либо куда-то еще. Ясно одно – из Хансдона сбежать не удастся.

Не знаю, так ли уж я была расстроена. После смерти матери жизнь для меня вообще потеряла смысл. И я покорно отправилась в Хансдон.

* * *

Мысли о побеге отошли на задний план, уступив место тревогам по поводу событий в королевском дворце. Отец приблизил к себе семейство Сеймур, так же, как в свое время – Болейнов, что вызвало новую волну негодования в народе. Чапуи потирал руки от удовольствия. Он разгадывал очередной сложный ребус: если король объявит свой брак с Анной недействительным, что это даст мне? Допустим, он женится на Джейн Сеймур, чтобы иметь от нее сына, – это сделать просто, так как моей матери нет в живых, а развод с Анной одобрит даже Папа, хотя король вовсе и не нуждается в его одобрении. Но какова причина развода? Скорей всего – прелюбодеяние. Вокруг Анны всегда было полно обожателей…

Чапуи внимательно следил за ситуацией и часто приезжал ко мне поделиться своими соображениями.

– Король продумал со своими советниками вариант развода, – сказал он, приехав в очередной раз, – и пришел к выводу, что это может вызвать осложнения – слишком еще свежи воспоминания о деле вашей матушки, приведшем к разрыву с Римом. Он склонен устранить Анну как можно быстрей.

– И что он предпримет, как вы думаете?

– Он может обвинить ее в прелюбодеянии. А это равносильно измене Его Величеству и стране – попытка посадить на трон незаконнорожденного ребенка, да все что угодно. Это самый простой способ.

Я давно не думала о Елизавете. С тех пор, как жила в Хэтфилде, состоя в ее свите. Тогда она вызывала во мне лишь ненависть, поскольку ей была отдана пальма первенства, а я из-за нее лишилась всех своих прав. Но теперь я пришла в ужас при мысли, что ее ожидает.

Наступила весна, король все еще был женат на Анне Болейн. До нас доходили слухи о том, что она устроила отцу бурную сцену ревности по поводу Джейн Сеймур, на что король ответил, что ей стоило бы вспомнить, какая участь постигла ее предшественницу – королеву, чьего мизинца она не стоила. Наконец-то, подумала я, слушая этот рассказ, он осознал, сколько зла причинил моей матери.

Вскоре состоялся тот знаменитый турнир, на котором все и произошло. Это было в первых числах мая. Отец с Анной сидели в королевской ложе, и все видели, как она вынула платок, вытерла лоб и платок упал. Тут же кто-то из придворных, кажется, Норрис, поддел платок на свое копье и с поклоном протянул ей. Король, увидев это, пришел в ярость и вышел из ложи. Турнир закончился.

Но это было всего лишь начало. Известно, что отец поручил Кромвелю собирать факты, компрометирующие Анну. Ненависть его к своей бывшей возлюбленной была сравнима лишь с прежней любовью к ней.

Кромвелю удалось добиться признания от Марка Смитона, музыканта ее свиты, – бедняга, говорят, не выдержал пыток. Его бросили в Тауэр, а вслед за ним еще троих молодых людей из ее окружения – Норриса, Фрэнсиса Уэстона и Уильяма Бреретона. Но самое ужасное – ее родного брата Джорджа обвинили в кровосмесительной связи с Анной, в результате которой родилась ее дочь – Елизавета.

Я всегда ненавидела эту женщину, и она отвечала мне тем же. Но несмотря на горе, которое она принесла мне и моей матери, возмездие пришло в такой страшной форме, что мне становилось жаль ее.

Ее судили и признали виновной. Вместе со всеми молодыми придворными. Так было задумано. И обжалованию не подлежало.

Первыми сложили головы Норрис, Уэстон и Бреретон. Джордж Болейн с сестрой должны были последовать на плаху вслед за ними.

Накануне дня казни ко мне пришла леди Кингстон, заботившаяся об Анне во время ее пребывания в Тауэре.

– Меня послала к вам королева, миледи, – сказала она.

Я всегда с раздражением воспринимала обращение к Анне как к королеве, и даже сейчас, несмотря на ее плачевную участь, готова была возразить: «Не королева, а наложница», но что-то остановило меня. Ей сейчас так плохо, подумала я, что даже все ее грехи не перевесят предсмертных мук.

– Что ей нужно от меня?

– Прощения, – ответила леди Кингстон. – Миледи, выслушайте меня. В камере она усадила меня в свое кресло, единственное, что у нее не отобрали, и встала передо мной на колени. «Идите к принцессе Марии, – сказала она, – и падите перед ней на колени так же, как сейчас я перед вами. Я виновата перед ней за все то зло, что ей причинила. Я раскаиваюсь глубоко. И когда я предстану перед Творцом, мне не в чем будет каяться кроме того, что я сделала принцессе и ее матери. У королевы Катарины прощения я уже не могу попросить, но всей душой, смиренно и коленопреклоненно, я прошу принцессу простить меня».

Я была потрясена. Бедная женщина, подумала я, каково ей теперь после всего, что она имела! Но в самую тяжкую минуту своей жизни она раскаялась и просила прощения.

Передо мной возникло лицо матери, и я знала, что она сказала бы мне.

– Передайте ей, – ответила я, – что я прощаю ее за себя и за мою мать. Да снизойдет мир на ее душу.

Наутро Анне Болейн отрубили голову.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Анна Болейн была казнена 19 мая, а 30 мая король женился на Джейн Сеймур.

Рассказывают, что за месяц до смерти Анны он послал Джейн записку, в которой признавался в своей страсти и намекал, что хотел бы видеть ее своей любовницей. Записка сопровождалась мешочком, туго набитым соверенами. Джейн, точно так, как в свое время Анна, ответила отказом, написав, что не будет ничьей любовницей, даже короля. Дальнейший ход событий известен.

Джейн Сеймур была полной противоположностью своей предшественнице – тихая, скромная, доброжелательная.

Елизавета с леди Брайан жила в Хансдоне, куда недавно и я переехала по приказу короля. Я рада была встрече с Маргарет, фактически спасшей мне жизнь в самое тяжкое время, когда все сторонились меня как прокаженной. Приятным сюрпризом оказалось и то, что моя верная служанка Сьюзан, с которой мы не виделись много лет, тоже жила в Хансдоне. Я снова оказалась среди друзей. Выходит, времена меняются к лучшему.

Мне очень понравилась Елизавета – прелестное создание с рыжеватыми, как у отца, волосами, очень на него похожая, даже какими-то неуловимыми жестами и бьющим через край темпераментом. Ей исполнилось три года, и она, наверное, уже могла заметить, как переменилось отношение к ней после смерти ее матери. Подобострастие сменилось всеобщим пренебрежением. Одна лишь добрейшая Маргарет Брайан по-прежнему души не чаяла в несчастной сироте.

Однажды приехал Чапуи. Вид у него был сияющий.

– Вы скоро можете оказаться при дворе, – весело начал он, – все идет к тому. Новая королева желает установить с вами дружеские отношения.

– Я виделась с ней раз или два.

– Она намерена воссоединить семью. А король потакает ей во всем. Как мне кажется, она скоро упросит его возвратить вас ко двору.

– Политика, не имеющая ничего общего с прежней?!

– Абсолютно! Вопрос только в том… как долго король будет увлечен своей нежной фиалкой. Но в данный момент все идет как по маслу. Уверен, что скоро мы встретимся на новом месте – королева твердо намерена вернуть вас из ссылки.

– Как вы думаете, король может изменить свое отношение к браку с моей матерью?

– Боюсь, он слишком далеко зашел, чтобы легко отступить.

– Но сейчас он ненавидит Анну Болейн!

– Да, и обвиняет ее во всех тяжких грехах. Теперь он уверяет всех, что его околдовали. А вас народ по-прежнему приветствует как принцессу, не так ли?

– Даже сильнее, чем прежде.

– Отлично. Король это непременно примет во внимание. Мой вам совет, если позволите, – напишите ему, попросите прощения и родительского благословения.

– Прощения? За то, что я говорила правду и защищала мать?

Чапуи хитро улыбнулся.

– Небольшой компромисс никогда не повредит.

– Вы в самом деле думаете, что я способна признать недействительным брак моей матери? Она поплатилась жизнью за то, что отстаивала правду, а я? По-вашему, я должна солгать?

– Успокойтесь, надо все обдумать, – Чапуи слегка потер лоб, – король сейчас в прекрасном расположении духа. У него любимая жена, и, кажется, его перестали мучить угрызения совести, поскольку он и сам убежден, что стал жертвой колдовства.

– Он восстановит отношения с Римом?

– Не думаю. Слишком уж далеко он зашел.

– Значит, так ничего и не изменится?

Чапуи молчал. Он явно перебирал в уме возможные варианты дальнейшего хода событий.

– Вероятно, о таких вещах не стоило бы говорить вслух, – наконец произнес он, испытующе глядя на меня, – однако я не исключаю, что в будущем Англия может вернуться к истинной вере.

– Но король никогда…

– Вы уже не ребенок, принцесса, – перебил он, не отрывая от меня пристального взгляда, – и понимаете, что Елизавета объявлена незаконнорожденной. Вашим единственным соперником мог бы быть Фитцрой, но его дни сочтены. Король после падения с лошади уже не тот.

– Вы считаете, его здоровье пошатнулось?

Он кивнул.

– Он уже не участвует в турнирах и выглядит очень постаревшим. Мне по секрету сообщили, что у него на ноге незаживающая язва, причиняющая ему мучительные страдания. Не исключено, что… Однако не стоит развивать эту тему.

Я понимала, на что он намекал. Отец постарел. И в молодости он не смог принести многочисленное потомство, а сейчас тем более. Что, если у него больше не будет детей? Кто тогда унаследует трон? Чапуи ясно обрисовал картину: Елизавета считалась незаконнорожденной, как и я, – король признал недействительными оба своих брака – с моей матерью и с Анной Болейн. Генри Фитцрой доживал последние дни. Оставались мы с Елизаветой. Так кто же из нас? Я была старшей дочерью, и меня любил народ.

Так вот какая перспектива раскрывалась передо мной!

Королева Англии! Королева, на которую возложена высокая миссия вернуть свою страну в лоно святой католической церкви!

Со мной произошло то, что можно было назвать чудом. Я мгновенно преобразилась. Исчезло отчаяние и безразличие. У меня была цель в жизни!

Господь не оставит меня, сказала я себе, он мне поможет. Мой отец совершил смертный грех против церкви. И если когда-нибудь мне суждено стать королевой этой великой страны, я восстановлю то, что он разрушил.

Отныне я смотрела на мир другими глазами и ощущала себя женщиной, которой предстоит выполнить священный долг.

* * *

Необходимо вернуться ко двору, первым делом решила я. Ссылка слишком затянулась. Но как сейчас относится ко мне отец? Вряд ли он все забыл. А главное, его наверняка бесит то, что народ по-прежнему меня любит, невзирая на все его старания держать меня подальше от глаз людских.

Я не решилась адресовать письмо королю, а написала Кромвелю, чтобы он передал отцу мою просьбу – милостиво простить меня за отказ подчиниться его воле, в чем я сейчас раскаиваюсь.

Мысленно советуясь с матерью, я пыталась объяснить ей, почему смиряюсь перед обстоятельствами. Это во имя высшей цели, говорила я ей, прося ее святых молитв. Продолжая упорствовать, я лишь обреку себя на вечную ссылку и ожидание насильственной смерти. Мне казалось, что мать, так мечтавшая видеть меня королевой, поймет и простит свою дочь.

Отослав письмо, я стала ждать, но ответа не последовало.

Тогда я написала еще одно письмо, снова прося прощения. И тут меня начала мучить совесть: как я могла, пусть даже преследуя столь великую и благородную цель, признать то, чего требовал отец? Нет, моя мать никогда бы не одобрила такого компромисса.

И тут же, не раздумывая, я написала записку лично Кромвелю, прося его передать мое письмо отцу, но при этом принять во внимание, что я не смогу признать недействительным брак короля с моей матерью и разрыв с римской католической церковью.

Кромвель, оказывается, был весьма заинтересован в моем возвращении ко двору и делал все, чтобы вернуть мне расположение короля. Он понимал, что народ положительно воспримет известие о нашем примирении, а это было важно, поскольку ропот в стране не утихал, и королю не мешало бы сделать великодушный жест в сторону опальной дочери. Раньше предметом всенародной ненависти была Анна Болейн, но с ее смертью мог возникнуть новый повод для недовольства.

Рассуждая как политик, учитывающий в первую очередь интересы короля и свои собственные, Кромвель был убежден, что я должна жить под одной крышей с Его Величеством – так будет спокойней прежде всего королю с Кромвелем, ну и… мне. Ему совсем не хотелось, чтобы вокруг меня собрались недовольные и сами восстановили меня в тех правах, которых лишил меня король.

Отец, со своей стороны, тоже, видимо, понял, что держать меня и дальше в ссылке – опасно. Я уже была двадцатилетней женщиной, способной повести за собой тех, кто не хотел признавать разрыва с Римом.

То ли это Кромвель убедил отца, то ли он сам решил, но факт остается фактом – в один прекрасный день ко мне явилась делегация из двух высокопоставленных персон – герцога Норфолкского и графа Сассекса. Они вручили мне официальную бумагу, из которой явствовало, что я – настоящее чудовище, ибо родная дочь никогда не пошла бы против родного отца в его стремлении к правде и благополучию своих подданных. Только благодаря доброте и милосердию Его Величества я все еще нахожусь здесь, где мне дается возможность просить его о прощении.

Я не могла. Не могла признать, что моя мать не была женой короля, что я – не его законная дочь, что Папа Римский – не наместник Бога на земле, а обыкновенный епископ. Передо мной возник образ матери, которая была тверда, как алмаз, зная, что ее могут и убить, и отравить, но она презирала ложь и тех, кто прибегал к обману. Мне было тяжко.