Главным камнем преткновения были, конечно, «корабельные деньги», о которых мы в семье постоянно слышали. Опасаясь войны с испанцами, голландцами или с теми и с другими сразу, Карл приказал главным портовым городам поставлять корабли для обороны Англии. Для постройки кораблей были нужны средства, и так были изобретены «корабельные деньги».

Недовольна была вся страна. Пуритане, протестанты и католики почувствовали себя ущемленными и затаили против короля вражду. Шотландцев король отвратил от себя коронацией в Эдинбурге, где в помпезной церемонии принимали участие пять епископов в белых мантиях и золотых ризах. Это оскорбило чувства сдержанных шотландцев и вызвало в них неприязнь к королю.

Я живо помню разговор во время ужина о легкомыслии королевы и о растущей привязанности к ней государя.

Мама полагала, что это говорит о доброте короля и заявила, что счастливая семейная жизнь монарха должна вдохновлять и семьи его подданных.

Отец, нежно улыбнувшись, ответил:

— Появлялись в нашей стране счастливые семьи и до того, как трон занял этот король, моя любимая. Найти идеального супруга, познать тайну жизни, состоящую в том, что нужно дарить счастье другим и тогда счастье придет к тебе, — всего этого можно добиться самому, если у тебя есть решимость.

— Но возможность добиться счастья очень легко упустить. Что было бы, если бы я потеряла тебя?

Неожиданно на их лица легла какая-то тень, и я инстинктивно почувствовала, что они оба вспомнили о Сенаре, которая могла когда-то разрушить их счастье.

Один из джентльменов, прибывших из Лондона, заявил:

— Для страны было бы лучше, если бы король поменьше прислушивался к советам своей супруги. С его стороны было огромной ошибкой так поступить с Уильямом Принном.

— А что произошло с Уильямом Принном? — спросила Берсаба.

— Я и забыл о том, что в такую глушь новости добираются очень долго, ответил джентльмен. — Принн написал книгу, осуждающую театральные спектакли.

— А почему ему не нравятся спектакли? — спросила мать. — Что в них может быть дурного?

— По мнению Принна, они беззаконны, поскольку распространяют аморальность и прокляты Священным Писанием.

— Но так ли это?

— Принн привел доказательства.

— Да он просто брюзга, — сказала мать. — Он жалок сам и желает сделать такими и остальных.

— Возможно, — вмешался отец, — но всякий человек имеет право выражать свои взгляды.

— Так думают многие, — согласился гость. — Человек может быть прав или не прав, но он должен иметь возможность высказать свое мнение. Несогласные будут свистеть, а те, кто согласен, — аплодировать. Конечно, взгляды всегда будут расходиться.

— Так за что же его отправили в Звездную палату?[3] — спросила мать.

— Вот тут то король и свалял дурака со своей любовью к супруге, — ответил джентльмен. — Принн осуждал женщин, выходящих на сцену, так как, по его мнению, хотя спектакли уже сами по себе грешны, но появление на сцене женщины — это еще более страшный грех. А королева обожает театр, любит смотреть спектакли и любит играть в них. Она со своими придворными дамами недавно поставила «Пастушеский рай» Уильяма Монтегью, так что атака направлена на нее, да и на короля, конечно, — ведь он смотрел спектакль с удовольствием и горячо аплодировал. И вот поэтому Принн был брошен в тюрьму, но для начала его привязали к позорному столбу и отрезали у него уши.

— Уши! — воскликнула пораженная мать.

— Увы, мадам, это правда, — заявил наш гость. — Вы живете в уединенном месте и молите Господа о том, чтобы это продолжалось подольше. Но существуют вещи, влияющие на всю страну, а дела складываются так, что народ долго терпеть не будет и скоро взбунтуется.

Я попыталась вообразить, как выглядит человек без ушей, и ощутила вдруг такой страх и душевную боль, каких никогда прежде не испытывала.

Разъезжая верхом по окрестностям, я заметила, что люди стали какими-то хмурыми, недовольными. Как будто с Уайтхолла подул холодный ветер и дул так долго, что его почувствовали и здесь, в Тристан Прайори.

* * *

Мы были дома уже около двух недель, когда отца вызвали в Плимут для обсуждения маршрута нового плавания. Мать сумела уговорить его взять ее с собой, оставив хозяйство на Фенимора.

— Мы пробудем там недолго, — уверила она его.

Когда они с отцом поехали рядом, я подумала, что она похожа на невесту, отправляющуюся в свадебное путешествие. Без нее дом выглядел совсем по-иному. К частым отъездам отца мы привыкли, но без матери чувствовали себя потерянными.

После прощания во дворе мы с Берсабой взобрались на сторожевую башню и долго смотрели им вслед, пока они не исчезли из виду.

— Когда я выйду замуж, я буду такой же, как наша мать, — заявила я Берсабе.

— У тебя не получится, — возразила сестра, — потому что ты не похожа на мать.

— Я имею в виду то, что у меня будет муж, который даже через тридцать лет супружества, будет считать меня такой же молодой и красивой, какой я была в день нашей первой встречи.

— Ты собираешься выйти замуж за слепого?

— Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Так наш отец относится к матери.

— Таких, как они, немного. Я уныло согласилась с ней.

— К тому же жизнь была бы пресной, если бы все были похожи на них. Я хочу, чтобы мой брак был иным. Вряд ли их чувства назовешь волнующими.

— Не думаю, что есть более волнующие чувства, чем те, которые возникают у матери при вести о том, что корабль отца показался на горизонте.

— Ну, все зависит от того, что мы вкладываем в понятие «волнующие чувства».

— Ты, как всегда, не желаешь принимать вещи такими, какие они есть на самом деле. Тебе постоянно нужно что-то ставить под сомнение, до чего-то докапываться и в результате, все испортить.

— Мне просто хочется знать правду, — заявила моя сестра. — Кстати, любопытно, что сейчас происходит в замке Пейлинг.

— Странно, что до нас не доходят никакие вести.

— Ты думаешь, их пригласят сюда?

— Только когда уедет отец. Он явно не любит Сенару. Она не хотела, чтобы они с мамой поженились. Она ревновала… не хотела, чтобы кто-то встал между ней и матерью. Она очень любила маму.

— А я думаю, что она сама хотела выйти за него.

— Тогда это еще интереснее. Как здорово было бы прочитать дневник нашей матери! Там должно быть все о Сенаре, о матери Сенары и о нашем дедушке в молодости. А ты уже начала писать, Берсаба?

— Нет, — коротко ответила она.

— А собираешься?

— Когда появится что-нибудь достаточно интересное.

— Ты считаешь, что прибытие Сенары и Карлотты — недостаточно интересное событие?

— Следует подождать… — Она поколебалась, а затем продолжила:

— Я тебе хочу кое-что сказать. Я чувствую, что скоро из Пейлинга кто-то приедет.

— Так кто же приедет? Она улыбнулась.

— Возможно, Бастиан.

* * *

Приехал не Бастиан. Приехала Сенара со своей дочерью. Интересно, знали ли они о том, что отец уехал?

Сенара воскликнула:

— Так значит, ваша мать уехала… Мы рассказали ей об отъезде наших родителей в Плимут.

— А кто за хозяина?

— Мой брат Фенимор, — ответила я. — А мы с Берсабой за хозяек.

— Вы очень мило приняли нас, — заявила Карлотта с лицемерной улыбкой, напомнившей нам о том, что мы не выполняем своих обязанностей.

Берсаба сообщила, что Фенимор отправился объезжать имение, и тут же отдала приказания конюхам заняться лошадьми. Мы повели гостей в холл.

— Чудное, уютное местечко, — сказала Сенара. — Мне оно всегда казалось таким. Замок гораздо мрачнее.

— Зато он больше, — возразила Карлотта.

— Мама будет очень жалеть о том, что вы не застали ее, — сказала Берсаба.

Мне трудно было представить, чтобы наша мать, находясь рядом с отцом, жалела о какой-то несостоявшейся встрече. Пожалуй, она будет даже довольна, поскольку знает о том, что эти гости неприятны отцу.

— Я распоряжусь о комнате, — сказала я и вышла. Когда я вернулась, Берсаба и гостьи сидели в малой гостиной, а служанка расставляла на столе вина и пирожные — обычное угощение для прибывших с дороги.

— Я была удивлена тем, что ваша мать не присылает нам приглашения, заметила Сенара.

— Это потому, что здесь находится отец, — объяснила Берсаба. — Когда он приезжает, они бывают так заняты друг другом, что у них просто не остается времени ни на что другое. Так было всегда.

— Ваша мать влюбилась в него, когда была совсем девочкой, моложе, чем вы сейчас, — сказала Сенара.

— И до сих пор влюблена, — вызывающе сказала я, словно мать нуждалась в защите.

— Увы, не всем доведется найти такое счастье в семейной жизни, подытожила Сенара. Она улыбнулась Карлотте и добавила:

— Давай сообщим сестрам новость. Полагаю, что мне следовало бы подождать возвращения вашей матери. Ей нужно бы узнать первой. Но вы, я вижу, сгораете от любопытства.

— Что это за новость? — спросила Берсаба.

— Карлотте уже сделали предложение.

— Уже… но кто же?

Я мысленно представила себе всех соседей. Кроллы, Тренты, Лэмптоны… Конечно, ни один из этих молодых людей не будет достойной парой Карлотте, изо всех сил старавшейся доказать свое чуть ли не королевское происхождение.

— Ей следует подумать, верно, Карлотта? Это не та партия, на которую она могла бы рассчитывать в Испании, но, с другой стороны, это объединит наши семьи, а я никогда не забуду о том, что провела здесь детство.

— Кто же это? — резко спросила Берсаба.

— Ваш кузен, Бастиан. Он просил ее руки. Я сидела рядом с Берсабой и поэтому почувствовала, как она вздрогнула, словно от удара. Эта новость поразила и меня, но сестра была, по-моему, глубоко потрясена.

Я немедленно заговорила, чтобы избавить от этой необходимости Берсабу:

— Так быстро? Как вы можете быть уверены в чувствах Бастиана? А что думают по этому поводу тетя Мелани и дядя Коннелл?

— Они говорят, что Бастиан все решает сам. Он уже взрослый, он сам хозяин своей судьбы, а в глубине его любви нельзя сомневаться, верно, Карлотта?

— Он очень хочет жениться на мне.

— А ты хочешь за него? — робко спросила я. На ее губах появилась улыбка.

— Я не уверена. Ему придется подождать ответа.

— Мы покинули Пейлинг, чтобы Карлотта смогла обдумать это предложение в спокойной обстановке, — пояснила Сенара.

— Мне хотелось бы знать, что вы об этом думаете, — сказала Карлотта. Будете ли вы рады принять меня в свою семью? Я хотела бы знать мнение сестер. — Она посмотрела на Берсабу, неподвижно стоявшую с опущенными глазами. Конечно, — продолжала Карлотта, — я сама, независимо от того, что вы скажете, приму решение относительно брака с Бастианом. — Она вновь взглянула на Берсабу. — И что-то подсказывает мне принять его предложение.

Атмосфера наполнилась враждебностью. Я ощущала это сильнее других, поскольку понимала, что испытывает Берсаба. Я вспомнила Касвеллина, его горящие глаза, его голос:

— Они принесут несчастье, если останутся здесь! Неужели пророчество уже сбылось?

Часть вторая

БЕРСАБА

ЖАБА В ПОСТЕЛИ

Как-то раз я сказала, что начну вести дневник только тогда, когда произойдет что-нибудь значительное. Но я не думала, что это будет событие, разбившее мое сердце. Я оскорблена и унижена, но в первую очередь, думаю, все-таки разгневана. Мой гнев смягчается тем, что я прячу его от окружающих; он продолжает тлеть в моей груди, как костер, угли которого прикрыты золой, в ожидании мгновения, когда кто-нибудь раздует пламя, и тогда, мне кажется, я смогу убить того, кто довел меня до этого состояния.

Я откладываю в сторону перо и сжимаю руки, будто обхватываю ими ее шею. У меня очень сильные руки. Я могу делать ими такое, что и не снилось Анжелет.

Сейчас я только наполовину верю в это. Я говорю себе, что это не может быть правдой. Но в глубине души я уверена: это правда. Дедушка был прав, говоря, что она принесет нам несчастье. Он имел в виду меня, я знаю это, поскольку дедушка питает ко мне особые чувства. Между нами существует связь. Мне кажется, я знаю, в чем дело: это желание, страсть, которой когда-то пылал он и которая через него передалась мне. Внешне я выгляжу очень тихой… тише, чем Анжелет, хотя внутри я совершенно иная.

Если бы я не была такой, какая я есть, со мной бы ничего этого не произошло. Я не уединялась бы с Бастианом в лесу и не впадала бы в состояние экстаза, которому я не в силах противиться, как и Бастиан. Мне кажется, если бы наши отношения получили огласку, во всем обвинили бы его, утверждая что он соблазнил наивную девушку, почти ребенка… Но это не правда. Это я искушала его — искусно, тонко… Он целовал меня и был напуган теми поцелуями, которыми я отвечала ему; я ласкала его, чтобы разбудить в нем желание. Ему казалось, что я делаю это по наивности. Он и не понимал, что я, хотя и была в то время девственницей, сгорала от желания, чтобы мной обладали.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я уже знала: я хочу, чтобы Бастиан стал моим любовником. Он проявлял склонность именно ко мне, и это внушало теплые чувства к нему, так как, несмотря на полное внешнее сходство между Анжелет и мной, люди обычно предпочитают находиться в обществе сестры. Не потому, что она красивее меня… разве стоит говорить о чем-то таком, если большинство людей не могут отличить нас друг от друга? Нет, дело было в ее манере поведения. Когда я бралась притворяться, что я — Анжелет (а это было одной из наших любимых игр), мне это давалось без труда: ее натура была мне понятна — открытая, легкомысленная, болтающая, что попало, не особенно задумываясь о последствиях, беззаботная, веселая, доверчивая и потому зачастую становящаяся жертвой обмана. Для перевоплощения в Анжелет достаточно было вспомнить ее. А вот ей никогда не удавалось по-настоящему перевоплотиться в меня, поскольку, проживи она даже до ста лет, ей никогда не понять той чувственности — главной черты моей натуры, которая и явилась причиной того, что мы с Бастианом стали любовниками, когда ему было двадцать два, а мне шестнадцать.

Впервые это случилось в тот день, когда мы катались на лошадях в лесу, окружающем замок Пейлинг, где я гостила вместе с матерью и сестрой. Выехала большая компания, а потом мы с Бастианом улизнули от остальных. Мы заехали в чащу, и я заявила, что лошади устали и следует дать им отдохнуть.

Бастиан возражал, говоря, что мы совсем недавно выехали из замка, но я спешилась и привязала коня к дереву ему пришлось последовать моему примеру. Я легла на траву и взглянула на него. Неожиданно он оказался рядом, и я, взяв его руку, прижала ее к своей груди. Я помню, как мощно билось его сердце, и как я была возбуждена. А затем он вдруг сел и сказал: «Нам нужно ехать, Берсаба. Милая маленькая Берсаба, нам нужно возвращаться».

Но я не намеревалась возвращаться и, обняв его, прошептала, что люблю его за то, что он любит меня больше, чем Анжелет. Он лишь бормотал: «Нет, Берсаба, нам нужно ехать. Ты ничего не понимаешь».