Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну что, крусавцы, — заговорилъ первый Ардальонъ Захарычъ: — я вѣдь вамъ все впередъ расписалъ.
— А все это изъ-за скворца долгоносаго, — пропищалъ. Мечковскій, толкнувъ Скворцова впередъ.
— А онъ ни гугу, — сказалъ кто-то изъ заднихъ.
— Труса праздновалъ.
— Крусавецъ, это все изъ-за тебя исторію затѣяли, — обратился къ нему Ардальонъ Захарычъ: — ты бы вотъ за нихъ безъ обѣда-то остался — а, зеліе?
Скворцовъ заморгалъ глазами.
— Я не виноватъ-съ, Ардальонъ Захарычъ, что жъ я могу-съ? — промычалъ онъ.
— Что могу?… — ты тюря, крусавецъ! Только товарищей въ бѣду ввелъ; а самъ баба-бабой.
Ардальонъ Захарычъ и не замѣчалъ, какъ жестоко противорѣчилъ увѣщаніямъ, произнесеннымъ имъ въ классѣ.
А депутаты тѣмъ временемъ молча переглядывались.
— Побудемъ на антоніевой пищѣ, —сказалъ наконецъ Горшковъ, обратившись къ Борису и Абласову.
Абласовъ улыбнулся, а Борисъ не слыхалъ даже словъ Горшкова.
Онъ на что-то рѣшился и сдѣлалъ даже два шага къ двери.
— Куда ты? — успѣлъ спросить его Горшковъ и взялъ за полу сюртука.
— Оставь меня!
— Ты къ Іонкѣ? Полно, Борисъ, наплюй.
— Ахъ, оставь меня, ради Бога! — порывисто сказалъ Борисъ и, выскочивъ изъ кабинета, повернулъ направо, въ директорскій корридоръ.
XIV.
Директоръ пошелъ не къ себѣ, а въ классы. Борисъ дожидался его минутъ съ десять въ пріемной. Суровый старшой Суворовъ совсѣмъ-было не хотѣлъ впускать туда оштрафованнаго гимназиста.
Мало было надежды у Бориса на добрый исходъ предстоявшей сцены съ Іономъ Петровичемъ.
Онъ ходилъ вдоль одной стѣны и разсматривалъ портреты. Директоръ сочеталъ въ своей портретной коллекціи греческихъ философовъ съ поэтами юной Франціи. Подлѣ Платона висѣлъ Ламартинъ, подлѣ Сократа Викторъ Гюго, и все въ такомъ вкусѣ.
Въ Борисѣ происходила немалая борьба. Самолюбіе юноши не улеглось. Нелегко ему было просить директора.
Онъ зналъ, что тотъ никакъ не захочетъ понять его; увидитъ только одно желаніе школьника скрыть отъ отца причину наказанія. Бориса возмущала мысль, что онъ долженъ излиться передъ гнуснымъ Тонкой, говорить ему о такихъ задушевныхъ вещахъ, до которыхъ онъ никогда бы не допустилъ дотронуться грязнаго и ненавистнаго педагога.
Была минута колебанія; онъ хотѣлъ уидти, но привычка работать надъ собою взяла верхъ. «Нужно просить,» сказалъ онъ себѣ и успокоился. Когда дверь изъ передней отворилась, онъ очень внимательно смотрѣлъ на портретъ Александра Дюма и нисколько не смутился.
За то директоръ очень неспокойно подошелъ къ гимназисту. Его всего подернуло. Онъ запахнулся въ свой архалукъ и, перекосивши ротъ, загнусилъ:
— Зачѣмъ вы здѣсь — а? какъ вы осмѣлились? Эй, Суворовъ!
Старшой высунулъ голову.
— Выведи его!
Борисъ прервалъ директора.
— Іона Петровичъ, — сказалъ онъ очень твердо: — у меня до васъ есть просьба: исполните ее хоть для моего отца.
— Что, какого отца? — загнусилъ директоръ: — что вамъ нужно? Я васъ знать не хочу.
— Іона Петровичъ, — продолжалъ Борисъ: — вы знаете, что папенька очень боленъ: всякое огорченіе можетъ убить его. — Борисъ покраснѣлъ, выговоривъ это.
— Накажите меня, только не тревожьте его.
— АІ — вскричалъ педагогъ, понявъ, въ чемъ дѣло.
— Лазаря пѣть, куксить!.. Клянчить, чтобъ я ваши мерзопакостные поступки прикрывалъ!.. Прекрасно, ловко, очень ловко!
— Я бы ие просилъ васъ, — выговорилъ Борисъ: — еслибъ отецъ мой былъ здоровъ. Я отъ него ничего не скрываю. Но поймите, Іона Петровичъ, что неожиданность вашей записки…
— Ничего я не хочу понимать! — Я васъ выгоню. Если вы уморите отца, я очень радъ буду!…
Борись весь вздрогнулъ и такъ посмотрѣлъ на директора, что тотъ отшатнулся.
— Да, да, я очень радъ буду. Стану я вамъ снисхожденія дѣлать, какъ бы не такъ! Васъ безъ обѣда продержатъ, а вы тамъ наврете что-нибудь на насъ. Нѣтъ, голубчикъ, меня вы чувствительностью-то не проймете. Вы изъ себя героя не представляйте. Ступайте вонъ!..
И директоръ, хлопнувъ дверьми, ушелъ въ заднія комнаты.
Борису захотѣлось схватить его за шиворотъ, но точно невидимая рука удержала его.
Досада, горечь, раскаяніе кипѣли у него на душѣ, когда онъ проходилъ по залѣ и классному корридору.
Бориса въ первый еще разъ оставили безъ обѣда. Но самое наказаніе не раздражало его самолюбіе. Напротивъ, сознаніе, что онъ безъ вины виноватъ, позволяло ему взглянуть на это совершенно спокойно и даже съ нѣкоторымъ презрѣніемъ. Но это такъ не шло къ тому, что дѣлалось дома. Дома онъ былъ не ученикъ, не гимназистъ, а полухозяинъ, дѣйствующее лицо, боецъ ежедневной борьбы. И этотъ маленькій фактъ, это школьное наказаніе могло повести за собой много тяжелаго, много мелкихъ, но ѣдкихъ столкновеній, и прежде всего обрушиться на отцѣ.
«И какъ глупо!» повторялъ Борисъ, перебирая въ головѣ всѣ сцены и эпизоды, бывшіе въ гимназіи. «Хочешь что-нибудь порядочное сдѣлать, а всегда кончится пошлостью, по-школьнически».
Не разъ убѣждался онъ въ этомъ. Онъ не выговаривалъ только одного, что выросъ изъ своего краснаго воротника.
Горшковъ встрѣтилъ Бориса въ корридорѣ.
— Ну что, Боря?
— Ничего.
— Не добился?
— Не добился.
Борисъ больше ничего не отвѣтилъ, и вошелъ въ классъ, вслѣдъ за новымъ учителемъ.
На учениковъ напало утомленіе. Толки затихли, точно ничего не случилось особеннаго.
Классъ протянулся очень спокойно. Иванъ Егорычъ Ергачовъ, учитель русской словесности, производилъ своей личностью снотворное впечатлѣніе. Онъ былъ тихъ и невозмутимъ, словесныхъ качествъ не имѣлъ никакихъ, всегда молчалъ и давалъ записки, неглупо составленный.
На этотъ разъ онъ развернулъ томъ Пушкина на «Борисѣ Годуновѣ» и молча положилъ книгу на первую парту.
— Прочтите, — сказалъ онъ глухо Телепневу.
Борисъ считался лучшимъ чтецомъ въ классѣ и любимымъ ученикомъ Ергачева.
Онъ началъ читать неровно, спотыкался, дѣлалъ частыя паузы, но, мало-по-малу, увлекаясь музыкой стиха, одушевился и забылъ про директора, про записку и даже про большой дикій домъ,
Куртинъ прервалъ чтеніе въ четверть втораго сильнѣйшимъ звономъ. Была среда. Классы кончились.
Всѣ начали собираться. Классъ опустѣлъ. Остались только трое: Телепневъ, Абласовъ и Горшковъ. Ученики расходились въ недоумѣніи. Многимъ было совѣстно, что за весь классъ пришлось отвѣчать троимъ. Но каждый понималъ, что дѣлать больше нечего.
Наказанные сидѣли на первой партѣ. Горшковъ болталъ съ уходившими товарищами.
— Господа! — кричалъ онъ: — нѣтъ ли съ кѣмъ съѣстнаго? Не утаивайте.
— У меня крендель остался! — крикнулъ Мечковскій, и вынулъ изъ задняго кармана заварной и очень сухой кренделекъ.
— А! пичужка, съ запасомъ! Давай!
Мечковскій подошелъ къ Борису и, заглянувъ ему въ лицо, проговорилъ съ дѣтской усмѣшкой:
— Ты не бойся, Телепневъ: долго не продержатъ.
Борисъ молча улыбнулся и, вставши съ мѣста, началъ ходить по классу.
Минуты черезъ двѣ вошелъ инспекторъ. Онъ принялъ на себя важный, невозмутимый видъ.
— Разойдитесь по разнымъ классамъ. Телепневъ останется здѣсь, Горшковъ во второй, Абласовъ въ пятый классъ.
Инспектору хотѣлось покричать, но онъ удержался и вышелъ изъ класса, отдавши приказъ старшому, стоявшему въ корридорѣ.
Наказанные оставались еще нѣкоторое время вмѣстѣ: Абласовъ сталъ сбирать свои книги. Въ эту минуту высунулась изъ двери голова старшова.
— Что-жь вы не идете? — обратился онъ къ Горшкову. — Классы запрутъ сейчасъ.
— Идемъ! — отвѣтилъ Горшковъ: — не спрячемся. Ну, ты собрался, Абласовъ? Ахъ, жалко, лексикона нѣтъ латинскаго: для увеселенія сталъ-бы слова зубрить. Буду, коли такъ, стихи писать: посланіе къ Егоркѣ о благоденствіи его толстаго пуза. Прощай, Борисъ.
Абласовъ улыбнулся и пошелъ вслѣдъ за Горшковымъ.
Старшой заперъ за ними дверь, щелкнувъ два раза ключемъ.
Борисъ, оставшись одинъ, походилъ сперва позади доски; потомъ взглянулъ машинально на часы, прослушалъ, какъ они глухо и густо пробили три, потомъ подошелъ къ окну и долго смотрѣлъ на пятиглавую церковь, на кремль, на башенныя ворота. Уголокъ горизонта виднѣлся оттуда, и точно дрожалъ. каждый разъ, какъ что-нибудь въѣзжало или выѣзжало изъ кремля. Лѣвѣе отъ церкви была извощичья биржа. Длинный рядъ дрожекъ тянулся почти вплоть до бульвара. Борисъ началъ считать ихъ: разъ, два, три… на десяти онъ обернулся къ окну спиной и сталъ прислушиваться.
Въ корридорѣ кто-то перекликнулся; брякнули ключи, и раздались тяжелые сторожевскіе шаги. Потомъ все притихло, только изрѣдка точно что отдастся гдѣ-нибудь, какъ будто отдаленный гулъ, и смѣнится тяжелой тишиной, какая бываетъ въ длинныхъ корридорахъ и большихъ пустыхъ комнатахъ.
Борису вдругъ ужасно захотѣлось крикнуть. Онъ, однако, не крикнулъ; а такъ, въ вытянутой позѣ, постоялъ посрединѣ класса и сѣлъ потомъ на каѳедру, опустивши голову на сложенныя руки.
Мы знаемъ, что его заботило, но мысли нескладно вязались. Когда человѣка запрутъ и у него есть довольно времени пораздумать, тогда-то и дѣлается въ головѣ сумбуръ.
Въ мысляхъ Бориса былъ его большой домъ — и отецъ, и Маша, и бабинька, и свое я, свои задушевныя думы… были картины дѣтства, были разныя школьничьи сцены и тревоги.
Вдали представлялся университетъ, и въ то же время его волновало какое-то досадное чувство на эту пошлую, гимназическую обстановку.
Борису сдѣлалось какъ-бы жалко своихъ 17 лѣтъ. Онъ точно съ раскаяньемъ относился къ семи годамъ, протекшимъ въ стѣнахъ этой гимназіи.
А что, въ-самомъ-дѣлѣ, сдѣлала она для него? насколько онъ въ ней выросъ?
Борисъ былъ самымъ способнымъ ученикомъ въ классѣ. Первымъ сидѣлъ Абласовъ; вторымъ онъ, но Абласовъ занималъ это мѣсто по прилежанію и по старой памяти. Онъ съ маленькихъ классовъ сидѣлъ первымъ, а отмѣтки у нихъ были всегда одинакія. Борисъ много значилъ въ классѣ; учителя его любили; начальство, т. е. директоръ съ инспекторомъ, благоволили къ нему до 5-го класса, а потомъ стали недолюбливать «за возмутительный духъ», какъ выражался Егоръ Пантелѣичъ.
Какимъ былъ Борисъ дома, такимъ и въ гимназіи. Дома вырабатывался его характеръ, и онъ приносилъ — эго готовымъ въ міръ своихъ сверстниковъ. Барченка въ немъ никогда не было. Въ гимназіи, гдѣ такое разношерстное общество, всего скорѣе скажутся зародыши чванства и сословныхъ претензій. Борисъ былъ изъ хорошаго дома, принадлежавшаго къ аристократіи города, а. товарищи его, почти поголовно, были невиднаго происхожденія: дѣти мелкихъ чиновниковъ, мѣщанъ; но онъ подошелъ подъ общій уровень, не аристократничалъ и получилъ только то преобладаніе, какое дается каждому ученику изъ отличныхъ. Правда, первые годы его возили гувернеры, его не пускали до 4-го класса одного: все это разобщало немного съ массой, но не отражалось на его развитіи. Внутренно онъ всегда тяготился такой отмѣткой, и самолюбіе его не раздувалось барствомъ, а страдало только отъ того, что онъ лишенъ былъ преимуществъ свободы, какими пользовались его товарищи. И еще тогда Борисъ, при всякомъ удобномъ случаѣ, сливался съ толпой, любилъ участвовать въ народныхъ удовольствіяхъ мальчикомъ, подраться съ ними, поиграть въ снѣжки, убѣжать на Волгу, покататься на лодкѣ, купить на гривенникъ калачей и рыбы воблы, запивать ихъ кислыми щами… Ему удавалось это рѣдко; но всѣ эти дешевыя забавы получали оттого двойную цѣну. А потомъ, когда онъ подросъ и сбросилъ съ себя гнетъ бабиньки и гувернеровъ, Борисъ былъ въ классахъ и на улицѣ такой же вольный гимназистъ, какъ и всѣ другіе. Онъ чувствовалъ себя тамъ свободно, легко, гораздо свободнѣе и легче, чѣмъ дома, и никто изъ товарищей не могъ попрекнуть его тѣмъ, что онъ зазнавался. Правда, онъ рано потерялъ живость и смотрѣлъ большимъ. Но это пришло само собой и никого не поражало, никому не казалось смѣшнымъ; оно только давало Борису нравственный перевѣсъ надъ товарищами. Какъ въ маленькихъ классахъ Борисъ не чуждался никого, сходился съ самыми темными гимназистами, такъ и въ старшихъ не выбиралъ, не пріискивалъ себѣ кружка, а былъ со всѣми ровенъ. Онъ не былъ очень сообщителенъ, его нельзя было назвать душой всего класса, но онъ считался добрымъ товарищемъ, и друзей своихъ — Горшкова и Абласова, отыскалъ также въ числѣ демократовъ.
Дома дали Борису выправку. Онъ былъ ловокъ и порядоченъ. Одиночество не придало ему дикости; въ обществѣ онъ не терялся. Гимназія оживляла его и связывала съ средой простыхъ людей, съ ихъ нуждами, съ ихъ невзрачной обстановкой, — словомъ, онъ прошелъ чрезъ ту школу, черезъ какую проходятъ только въ народныхъ заведеніяхъ.
Зналъ онъ много для ученика 7-го класса, но недоволенъ былъ тѣмъ, какъ зналъ. Въ гимназіи первые три класса — классы заучиванья. Только даровитость или болѣзненно развитое самолюбіе могутъ протолкать мальчика сквозь массу зубренья, достающагося на долю этому періоду школьной жизни. Бѣдные гимназистики низшихъ классовъ еще по сіе время не видятъ никакого смысла и занимательности въ своихъ трудахъ. Черезъ то же прошелъ и Борисъ. Но, параллельно съ уроками, онъ поглощалъ книги; конечно, не учебныя, да ихъ и не нашелъ бы онъ, помимо тѣхъ, какія проходили въ гимназіи. Перешли въ старшіе классы — измѣнился немного тонъ учителей; дали книжки потолще и но безтолковѣе, а сущность осталась та же.
Науки не было; не было даже ученья; было хожденіе въ классы и наборъ учебныхъ книгъ. Исторія представлялась въ видѣ Смарагдова, въ бѣлой оберткѣ, словесность — маленькая книжка въ сѣрой бумажкѣ, физика — толстая книга въ корешкѣ бураго цвѣта… больше ничего не поднималось въ представленіяхъ большинства гимназистовъ.
Лучшіе, какъ Борисъ, сознавали, что этого слишкомъ мало; дополняли чтеніемъ того, что было подъ рукой, но въ учителяхъ поддержки не имѣли. Выпроситъ, бывало, Борисъ книгу изъ библіотеки — дадутъ; но толковать о прочитанномъ не съ кѣмъ: учитель слишкомъ лѣнивъ, или слишкомъ грубъ для этого.
Оставалось одно отрывочное, мало-осмысленное чтеніе. Все проглатывалось съ одинаковой жаждой: и «Вѣчный Жидъ», и «Космосъ», и «Исторія» Соловьева, и «Мусташъ» Поль-де-Кока.
А если и были у учителей попытки развить учениковъ, дать имъ что-нибудь больше учебниковъ — это не удавалось — или по лѣни, или по неумѣнью.
Нѣмецъ вздумалъ было въ 6-мъ классѣ читать исторію литературы, да только насмѣшилъ компанію. Всѣ біографіи писателей и поэтовъ оказались у него на одинъ фасонъ. Каждый изъ нихъ былъ пылкій юноша, каждаго заставляли заниматься богословіемъ, но пылкій юноша обращался къ поэзіи. На Лессингѣ нѣмецъ сѣлъ и прозванъ былъ пылкимъ юношей.
Въ 7-мъ классѣ началось дотягиваніе, лѣнивое повтореніе задовъ, а новое шло черезъ пень-колоду. Всѣ уже присмотрѣлись другъ къ другу, и никто ничего порядочнаго отъ учителей не ждалъ. Знали, что Ардальонъ Захарычъ ни аза не смыслитъ въ математикѣ, что Коряковъ скотина и тупица, что нѣмецъ и французъ глупы, что латинскаго учителя интересуетъ черемисскій языкъ — и больше ничего, и что словесникъ Ергачевъ не можетъ написать складно двухъ строкъ.
А до университета оставалось нѣсколько мѣсяцевъ.
Оттого-то и жалко было Борису семи учебныхъ лѣтъ.
Въ немъ не сказывалось никакой рѣзкой наклонности къ одному предмету, къ одному занятію. Всего слабѣе былъ онъ въ математикѣ. Всего больше интересовался исторіей, и много историческихъ романовъ перечиталъ еще въ первыхъ классахъ. Съ пятаго класса онъ считался лучшимъ словесникомъ. Слава эта далась ему очень дешево. Борисъ писалъ сочиненія пограмотнѣе и посамобытнѣе упражненій товарищей, преспокойно переводившихъ описанія дикихъ звѣрей Бюффона и восходъ солнца Руссо изъ хрестоматіи Ноэля и Де Ляпляса.
Послѣдніе два года Борисъ былъ поглощенъ домашнимъ міромъ, читалъ меньше, и не могъ отдаться тѣмъ стремленіямъ, который вспыхивали въ его воспріимчивой душѣ.
Иной разъ захочется прочесть что-нибудь о томъ или другомъ предметѣ, захочется написать, придетъ удачный стихъ, забредетъ новая мысль, — а выполнить некогда: на душѣ неспокойно, жизнь не свѣтла, простору мало.
Даже мысль объ университетѣ точно уходила все на задній планъ. Борисъ какъ-бы отказывался отъ нея. А вмѣстѣ съ тѣмъ явилось сознаніе, что для университета куда какъ мало сдѣлано, и нѣтъ рѣшительнаго призванія, не скажешь себѣ: какой выбрать путь, какую спеціальность. Какъ поразобрать, такъ и математика плоха, и латынь хромаетъ, исторія и словесность — по верхамъ…
Поделиться книгой: