На следующее утро Дэйзи опять принесла нам горячую воду. Мы рассказали ей, что познакомились с ее матерью, и она засмеялась от удовольствия.

— Старушка мама, — улыбнулась она, — она так рада, что ее старшая дочь стала такой примерной.

— А ты стала примерной, Дэйзи? — спросила Франсин.

— Ох… такой примерной, что дальше некуда. К вам сегодня придет портниха. Жаль. Мне нравятся ваши платьица. Хорошенькие.

— Тебя днем совсем не видно, — сказала Франсин.

— Да я работаю на кухне.

— Было приятно познакомиться с твоей мамой. Она рассказала нам про усадьбу Грантер.

— А-а, я бы хотела там жить.

— Там никого нет.

— Когда там кто-то появится, это будет зрелище, скажу я вам. Балы и празднества. Они любят шиковать. Столько народу приезжает из-за границы. Говорят, дом принадлежит королю или кому-то вроде него.

— Твоя мама сказала — Великому герцогу.

— Она знает. Она же общается с тамошними слугами. Они почти все иностранцы, но маме можно верить.

Дейзи подмигнула нам и вышла, а мы торопливо оделись, чтобы успеть к завтраку.

Дальше все шло так же, как и накануне. Мы подумали, что теперь, когда все встало на свои места, все дни будут похожи один на другой. Мы пошли проведать бабушку; потом тетя Грейс забрала нас оттуда, чтобы пойти в часовню на службу, и сказала, что остаток утра мы должны провести с Дженни Брейкс, потому что нам нужны приличные платья, а еще у нас через неделю появится гувернантка, которая будет нас воспитывать, но религию нам будет преподавать кузен Артур. Дедушка сказал, что нам нужно научиться ездить верхом, потому что это часть образования благородной дамы. Таким образом оказалось, что наши дни будут заполнены до предела.

Мы еле высидели службу в часовне, и Франсин созналась мне, что она всем сердцем ненавидит кузена Артура прежде всего за то, что он такой добродетельный, и еще потому, что дедушка о нем такого высокого мнения. Бедняжка Дженни Брейкс оказалась маленькой, бледненькой и очень старалась угодить. Мне даже стало ее жалко, и я стояла так тихо, как только могла, пока она сидела передо мной на коленках с полным ртом булавок, прилаживая темно-синюю саржу, которую я уже ненавидела.

То же самое и Франсин.

— Мы теперь такие же унылые, как и Грейстоунский особняк, — прокомментировала она.

Она была неправа, потому что просто не могла выглядеть уныло, и наши синие саржевые повседневные платья и коричневые выходные из поплина только подчеркивали ее нежную красоту и обаяние. Ко мне эти цвета были не так добры. Мне они не нравились и никак не шли к моим темным волосам, но я была рада, что наши новые платья не повредили виду Франсин.

То, что с нашим приездом жизнь в доме слегка поменялась, было очевидно для всех, кроме, наверное, дедушки. Он был так погружен в свою значимость и благочестие, что вряд ли придавал еще чему-нибудь или кому-нибудь малейшее значение. Он не знал, с каким нетерпением бабушка ждала наших утренних визитов. Я думаю, и он навещал ее каждый день, ведь это был, его долг. Я представляю себе, как проходили эти визиты.

Через неделю приехала наша гувернантка. Мисс Элтон было лет тридцать пять. Ее коричневые волосы были разделены на безукоризненный прямой пробор и завязаны узлом на затылке. Каждый день она одевалась в строгие серые платья, а по воскресеньям — в синие, и даже позволяла себе кружевной воротничок. Она проэкзаменовала нас и выяснила, что мы абсолютные невежды, кроме одного аспекта — языков. Она неплохо говорила по-французски, а ее немецкий был просто великолепен. Впоследствии она нам рассказала, что мать ее была немкой, а ее воспитали так, что она говорила по-немецки и по-английски одинаково. Она была обрадована нашим знаниям, и сказала, что мы должны их совершенствовать. Немецкий был, пожалуй, единственным предметом, который мы изучали с энтузиазмом. Мисс Элтон была подобострастна с дедушкой и вежлива с тетей Грейс.

— Подлизывается, — пренебрежительно высказалась о ней Франсин.

— Разве ты не понимаешь? — с жаром возразила я. — Ей хочется сохранить это место. Она боится его потерять. Будь к ней подобрее и попробуй на все посмотреть ее глазами.

Франсин задумчиво посмотрела на меня, — Знаешь, сестричка Филиппа, в тебе есть какая-то мудрость, и ты можешь становиться на место других, а это умеют не все. Это редкий дар.

— Спасибо, — польщенно ответила я, и после этого стала замечать, что она больше и больше прислушивается к моему мнению. Я была спокойнее ее и, может быть, наблюдательнее. Наверное, потому что я всегда была с краю, а не в центре событий. Франсин, обладавшая такой необыкновенной внешностью и характером, всегда была в самом центре всего, а такие люди иногда не все видят так ясно как те, которые стоят на краю сцены.

Тем не менее, она приняла мою точку зрения на гувернантку и вместо того, чтобы дразнить ее, как собиралась вначале, она стала довольно прилежной ученицей. После первых дней отчуждения мы установили с мисс Элтон довольно хороший контакт, и наши занятия шли вполне хорошо.

Теперь мы учились еще и верховой езде. Учил нас тот самый кучер, который встречал нас на станции, и ему часто помогал его сын Том. Том работал на конюшне, и ему было лет восемнадцать или девятнадцать. Он седлал для нас лошадей, а потом забирал их после урока. Сначала мы часами ездили вокруг загона, и кучер держал лошадей. Потом стали ездить самостоятельно. Я очень возгордилась, когда он сказал, мне:

— Мисс Филиппа, у вас все получается совершенно естественно, вы станете настоящей наездницей.

— А я? — спросила Франсин.

— О, у вас все будет в порядке, мисс, — последовал ответ.

Я не могла сдержать ликования. Первый раз в жизни я смогла хоть в чем-то превзойти Франсин, но почти тут же мне стало стыдно своих чувств. Хотя зря. Франсин была только рада за меня.

Однажды, когда мы учились скакать галопом, она упала с лошади. Я вся помертвела, увидев ее, лежащую на земле, и тут же осознала, насколько она мне дорога. Я соскочила с лошади и кинулась к ней, но Том опередил меня.

Франсин попыталась улыбнуться и с трудом поднялась. Она была тронута моим неподдельным страхом за нее, который я не смогла скрыть, и даже попыталась подшутить надо мной.

— Вот что бывает с теми, у кого это не получается естественно, — сказала она.

— Франсин, с тобой правда все в порядке?

— По-моему, да.

— Все будет хорошо, мисс, — сказал Том. — Хотя у вас завтра все будет болеть. Вам нужна мазь от синяков. Думаю, они появятся, правда, там, где их никто не увидит. Я дам мазь Дэйзи, и она вам ее принесет, достаточно помазать один раз. Больше не надо. Это очень сильная мазь, и если ее много мазать, может слезть вся кожа.

— Может, мне опять залезть на этого зверя, который меня сбросил, и доказать ему, что я даю команды; а не он?

Том ухмыльнулся.

— Он знает, кто дает команды, мисс, и пока это не вы, а я, но скоро вы тоже сможете это делать. На вашем месте я бы пошел и прилег. Так будет лучше. А завтра опять поедете.

— Правильно, — сказала я. — Я пойду с тобой и пошлю Дэйзи за мазью.

Я отвела Франсин в комнату, все еще беспокоясь о ней.

— Не волнуйся, Пиппа, — сказала она. — Чтобы меня убить понадобится кто-нибудь позначительнее этой старой кобылы.

Я послала Дэйзи за мазью.

— Том ждет тебя, — сказала я. — Он внизу в конюшне.

— Я знаю, где найти Тома, — ответила она и ушла. Вскоре она вернулась с мазью, а мы смазали синяки, которые уже были довольно заметны.

Я настояла на том, чтобы Франсин легла, хотя она утверждала, что чувствует себя прекрасно. Дэйзи сказала, что ей нужно вернуть мазь, и ушла.

Франсин легла, а я стояла у окна и вдруг увидела Дэйзи, бегущую по направлению к конюшне. Том вышел ее встретить. Какой-то момент они стояли очень близко друг к другу. Она протянула ему мазь, и он взял ее, но вместе с ее рукой. Он потянул ее в конюшню, а она делала вид, что не хочет идти, но я видела, что она смеется. Я вспомнила слова ее матери: «Она жить не может без парней».

— Что ты там увидела? — спросила Франсин.

— Там Дэйзи и Том. По-моему, они играют в какую-то игру.

Франсин рассмеялась, и вдруг вошла тетя Грейс. Ее лицо выражало крайнюю озабоченность. Она сказала, что такое случается со всеми, но надеется, что Франсин не очень сильно ушиблась.

Франсин отозвалась слабым голосом:

— Тетя Грейс, мне нехорошо, можно я сегодня не буду обедать вместе со всеми? Можно мне принести что-нибудь сюда?

— Конечно.

— И, тетя Грейс, можно Филиппа пообедает со мной? На всякий случай…

— Я распоряжусь об этом, — сказала тетя Грейс. — А теперь отдыхай. А ты, Филиппа, оставайся с сестрой.

— О, конечно, тетя Грейс.

Она вышла, и Франсин начала хохотать.

— Ты только подумай! Мы пропустим одну из этих отвратительных трапез. Нет худа без добра.

Прошел почти час, и я опять увидела Дэйзи, выходящую из конюшни! Я сидела на подоконнике и болтала с Франсин. Волосы у Дэйзи были растрепаны, и она на ходу застегивала блузку. Потом она бегом побежала к дому.

Франсин пострадала гораздо сильнее, чем показалось вначале. На следующее утро у нее появились огромные синяки. Дэйзи вскрикнула, увидев их, и сказала, что тут же пойдет к Тому, потому что у него должны быть всякие другие лекарства.

Через несколько дней синяки стали исчезать, и Франсин опять начала ездить верхом. Кузен Артур выразил некоторую озабоченность и предупредил Франсин, что она должна молиться перед своими уроками верховой езды. Может быть, Бог сохранит ее безопасность.

— О, я думаю, он очень занят, чтобы беспокоиться по таким пустякам, — кокетливо сказала Франсин. — Сами подумайте! Он решает какую-нибудь мировую проблему, и вдруг вбегает ангел и говорит, что Франсин Юэлл пора на урок верховой езды, а вы позволили ей в прошлый раз упасть. Может послать ангела, чтобы сопровождал ее? Она ведь сказала молитву.

Ей нравилось шокировать кузена Артура. Она его ненавидела так же, как и дедушку, и между Франсин и стариком начиналась вражда. Наверное, меня ему было легче переносить, потому что я была спокойнее и терпимее. Во Франсин он увидел бунтаря, как и в ее отце, и относился к ней с опаской. Наверное, он думал, что я больше похожа на тетю Грейс. Хотя я поклялась, что никогда не стану такой, как она.

Каждый день я с нетерпением ждала визитов к бабушке. Ее лицо освещалось, когда мы входили к ней. Она брала нас за руки и касалась пальцами наших лиц. Агнесс Уорден копошилась вокруг, а бабушка рассказывала нам про свою жизнь, что, конечно, нам было очень интересно. Несмотря на ее старость и принадлежность совсем к другому поколению, мы могли с ней говорить открыто. Она нас очень часто расспрашивала про жизнь на острове, и, думаю, что уже через неделю знала о ней практически все. Франсин никогда не стеснялась и часто сначала говорила, а потом думала. Однажды она спросила, как бабушка смогла выйти замуж за такого человека, как дедушка.

— Это было решено заранее, — сказала бабушка, — у людей нашего круга так бывает очень часто.

— Но ведь наш отец не послушался дедушки, — сказала Франсин.

— Бунтари были во все времена, моя дорогая, даже в те дни. Ваш отец был одним из них. Странно… он был тихим мальчиком. Но он был целеустремленным, как, наверное, и ты… когда он что-то решал. Я была очень молода, когда вышла замуж за вашего дедушку. Мне было шестнадцать, как сейчас тебе, Франсин. Но я была гораздо наивнее. Я ничего не знала о жизни.

На лице Франсин отразился ужас. Выйти замуж за дедушку в шестнадцать лет! Франсин трудно было представить себе худшую участь. Она ничего не сказала, но бабушка, к удивлению, почувствовала смену ее настроения. Она сразу же сказала:

— Тогда он был совсем другим. Сейчас он не тот человек, каким был в молодости.

— Бедная бабушка, — сказала Франсин и поцеловала ей руку.

— Конечно, у него всегда была железная рука, когда дело касалось управления поместьем, с самого начала. Наш брак его устраивал, потому что в результате него наши земли сливались, а для него всегда самым важным были семейные владения. Они так давно принадлежат Юэллам. Это понятно. Мы, Грантеры, считались новичками в этом деле. Усадьба принадлежала нам только последние сто лет.

— Это дом эпохи Тюдоров.

— Да. С ним были связаны неприятности. Мой брат отказался продать его вашему дедушке. А он так его хотел! Он не мог вынести, чтобы что-нибудь, даже очень малое, в окрестности не принадлежало ему. Видите ли, сейчас ему принадлежит все поместье Грантер, кроме усадьбы. Большая часть его перешла к дедушке вместе с моим приданым, однако часть унаследовал мой брат. Он не был таким деловым человеком, как дедушка. Он почти все потерял. Он сказал, что дедушка обманул его. Конечно, это была неправда, но они поссорились. И хотя дедушка приобрел большую часть поместья, мой брат решил не отдавать ему усадьбу. Он продал ее иностранцу… кому-то из посольства одной далекой страны. Кажется, Брюксенштейн… или что-то в этом роде.

— Меня поразил этот дом, — сказала Франсин.

— Он для меня значит очень много, — сказала бабушка. — Это мой родной дом.

Она умолкла, и я знала, что Франсин сейчас тоже вспоминает, как мы заглядывали в окна и как нам показалось, что мы увидели привидение.

— В нем сейчас почти не живут, — сказала бабушка. — Агнес говорила, что они приезжают редко, а когда их нет, за домом никто не смотрит. Но когда они там, дом оживает. Странно. Я слышала, что они купили его для одного из очень знатных лиц, который был изгнан. После того, как он прожил в доме пару месяцев, в стране произошел переворот, и он опять вернулся туда.

— Они могли бы продать дом дедушке, — сказала Франсин.

— Нет. Они решили оставить его себе. Может, он им пригодится для другого изгнанника. Мне кажется, в этих маленьких германских государствах всегда беспорядки. Они часто меняют правителей. Великие герцоги… или маркграфы… или еще кто-нибудь. Но, все же, так странно, что в моем старом доме теперь живут такие люди.

— Романтично, — добавила Франсин, и бабушка нежно погладила ее по голове.

Я видела, что усадьба занимает Франсин все больше и больше, особенно теперь, когда мы узнали, что в ней жила бабушка. Франсин сказала, что очень рада, что эти сказочные принцы или как их там, забрали дом себе, и дедушка хоть раз в жизни остался с носом.

В другой раз бабушка рассказала нам про отца и тетю Грейс. Она расцветала, когда мы приходили, и молодела на глазах, когда говорила с нами. Я представляла себе ее молоденькой девушкой, которую выдали замуж в Грейстоун, девушкой, понятия не имевшей о браке. Мы в этом отношении были довольно опытными. На острове жили пылкие люди, и мы часто видели влюбленных, лежащих на песке, не обязательно являющихся мужем и женой. Я знала, что имела в виду миссис Эммс, когда сказала, что Дэйз любит парней, и я даже догадывалась, что произошло, когда Дэйзи пошла с Томом в конюшню.

Но для бабушки брак наверняка был шоком, и я не могла представить дедушку в роли любовника.

— В те годы он был пылким мужчиной, — сказала бабушка. — Он хотел детей и был счастлив, когда родился ваш отец. С того же дня он начал планировать его будущее. После этого у меня, к сожалению, ничего не получалось целых пять лет, пока, наконец, не родилась Грейс. Дедушка был разочарован, потому что родилась девочка. Он никогда не любил ее так, как любил Эдварда. Он считал, что Эдвард должен стать повторением его самого. Такие планы никогда к хорошему не приводят. Потом появился Чарлз Дэвентри.

— Расскажи нам о нем, — попросила Франсин.

Но бабушку не нужно было долго упрашивать.

— Эдвард поступил в Оксфорд, и с тех пор все пошло не так. До этого он интересовался поместьем. Ваш дедушка всегда был суровым и строгим, как вы и сами знаете, но между ними никогда не было серьезных столкновений до тех пор, пока Эдвард не попал в Оксфорд. Там он познакомился с Чарлзом. Чарлз был скульптором, и у них оказалось много общего. Они сдружились. Эдвард привез его домой на каникулы, и дедушке он сразу не понравился. Он терпеть не может никаких художников. Он всегда говорил, что они мечтатели, и не приносят никакой пользы ни себе, ни людям.

— Наш отец был великим художником, — с жаром сказала Франсин. — Он должен стать известным. Станет когда-нибудь… Он создал столько прекрасных вещей. Они разошлись по всему миру. Когда-нибудь…

Это опять была Франсин тех далеких дней в студии, убеждавшая покупателей.

Бабушка погладила ее по руке.

— Ты горячо любила его, — сказала она. — Он был очень милый. Твой дедушка говорил, что скобление камня не приносит денег, но Эдвард был готов на все, потому что это стало его любимым делом. И еще была Грейс. Она была скромная и застенчивая… и в те дни очень хорошенькая. Она была как юный фавн — карие глаза, каштановые волосы, у нее были очень красивые волосы. Они все вместе ходили на кладбище… все трое. Их интересовали каменные статуи на могилах. Чарлз Дэвентри был племянником нашего викария, поэтому они и познакомились. Странно, что у них обоих был такой интерес к скульптуре, но это их и сдружило.

— Я считаю, что люди должны заниматься тем, чем хотят, — горячо воскликнула Франсин.

— Конечно, — согласилась бабушка, — люди с сильной волей так и поступают! В конце концов ваш отец решился. Я никогда не видела дедушку в таком шоке, как в тот день, когда он узнал об отъезде Эдварда. Он никак не мог поверить в это. Вы ведь знаете, что ваша мама появилась здесь как портниха.

— Знаем, — сказала Франсин.

— Она была потрясающая красавица — утонченная, как фея, и отец влюбился в нее с первого взгляда.

— И любил ее до последней минуты, — тихо добавила я.

Я почувствовала бабушкины пальцы на моих волосах. Она поняла, что я вот-вот заплачу.

— Они уехали вместе. Ваш отец не повидал дедушку перед отъездом. Но он обо всем рассказал мне. Он сказал: «Ты ведь понимаешь, мама, что я не могу сказать отцу. В этом его беда. С ним невозможно говорить. Если бы он хоть когда-нибудь слушал… Я думаю, это хотя бы избавит его от неприятных минут». Дедушка очень переживал отъезд Эдварда, хотя никогда в этом не признавался. Он злился, бушевал, вычеркнул его из завещания, но я думаю, он надеялся, что у Эдварда будет сын, который вернется сюда к нам.

— А у него всего-навсего две дочки! — сказала Франсин.

— Теперь, когда я узнала вас, я очень этому рада. После отъезда вашего отца дедушка вспомнил про Грейс. Но ей очень нравился Чарлз Дэвентри. Дедушка запретил ей и думать о нем.