Янтарное сердце

Она торопливо раскланялась. Беглым взглядом окинула пришедших. И расплылась в широкой улыбке. Такой радостной, что Керика с подозрением нахмурилась.

– Вы ведь вернете нашу Гвин домой, милорд? – обратилась женщина к архимагу.

«Милорд» сдержанно улыбнулся в ответ.

– Навина! – одернул ее король.

– Простите, ваше величество. – Служанка сделала реверанс и виновато опустила глаза. – Но мы все очень переживаем. Народ судачит о том, что это был за медведь и куда наша добрая госпожа могла подеваться. Нам всем очень ее не хватает.

Керика обменялась с братом выразительными взглядами.

– Уверяю вас, сударыня, я заинтересован в ее возвращении как никто другой, – заверил женщину мастер Гарана. – Гвин отыщется. Моя дочь – тот еще кремень.

– Спасибо! – Служанка снова улыбнулась и спешно попятилась, пропуская господ. – Спасибо вам!

Процессия двинулась дальше.

– Навина прислуживает леди Гвинейн и моей дочери, принцессе Деване, – пояснил король. – Прошу простить ее излишнюю разговорчивость.

Авериус Гарана не ответил ничего, лишь медленно кивнул. Но то, скорее всего, относилось к его собственным мыслям.

Весь оставшийся путь в башню небольшая процессия проделала в молчании. И чем дольше оно затягивалось, тем сильнее король ощущал неловкость. Сопровождавшие архимага люди виделись ему не просто подчиненными или родственниками. В них ощущалась какая-то особенная сплоченность. То, как они без слов понимают друг друга по одним лишь взглядам. Как прислушиваются к замечаниям, невзирая на старшинство. Как уважают своего лидера… Не каждая семья может похвастаться подобным. Конечно, Гвин не хватало отца и близких. Хотела ли она обрести нечто схожее, когда вошла под крышу венценосных Мейхартов? Лишь глупец бы подумал, что не хотела.

Бариан Мейхарт ощутил невольный укол совести и вновь вспомнил о дочери, представляя ее на месте Гвинейн. А еще в памяти всплыл другой образ. Образ той, кого он старался забыть целое десятилетие. Монарх гнал эти мысли прочь, снова и снова вызывая в себе ненависть к ней, но подспудно понимал свою вину. Он любил ту женщину. И он же сгубил ее, как бы ни отпирался. А она мстила ему за это. До сих пор. Теперь – через Гвин, которая будто бы неосознанно торопилась повторить ее судьбу. И чем больше король об этом размышлял, тем хуже себя чувствовал.

Но вот наконец показалась тяжелая дверь заветных комнат. Король открыл ее сам, пропуская чародеев вперед. Сам же он и Кевендил зашли последними. Лишь обменялись взглядами. Взор короля выражал смятение. Принц же глядел сердито.

Бариан Мейхарт предпочел бы отослать наследника от греха подальше, дабы он не схлестнулся ненароком с возникшим из ниоткуда тестем. Но перечить архимагу и его сестре монарх не мог. Равно как и не представлял, сможет ли солгать левой руке Императора при крайней на то необходимости. Авериус Гарана умел глядеть на собеседника так, точно видел его насквозь, со всеми тайнами, недомолвками и увертками.

Чародеи тем временем разбрелись по стылому помещению, изучая обстановку. Похоже, после побега Гвин прислуга не заходила сюда вовсе. Не говоря уже о том, чтобы топить очаг.

Мастер Гарана остановился подле комода. Наклонился, поднял с пола изогнутый осколок стекла, похожий на кусок разбитой колбы. Чародей поднес его к лицу, понюхал. Затем посмотрел сквозь него на свет. Точно по мутным разводам на стекле мог понять нечто очень важное.

К нему подошла Керика. Архимаг молча отдал стекляшку сестре. Женщина понюхала ее, наморщила нос и нахмурилась. Выразительно посмотрела на брата. Тот кивнул.

Этот сдержанный жест не укрылся от короля Нордвуда. Бариан Мейхарт и его сын все так же стояли на пороге комнаты. Ни один из них и с места не сдвинулся. Лицо принца казалось непроницаемой маской. Монарх даже предположить не мог, какие мысли посещали его наследника. Задать вопрос он не решался, потому что сам чувствовал себя крайне неуютно в собственном доме. По причине появления в нем этой шайки колдунов, разумеется.

Да и вообще, Бариан Мейхарт впервые оказался в башне Гвин. Все эти месяцы он упорно выдумывал отговорки, чтобы ее не посещать. В первую очередь им двигала ревность. Из нее выросло отрицание того, как влиятельна его невестка. Король не хотел признавать, что Гвинейн – не просто послушная жена сына, а важный человек в королевстве. Но пока он отрицал эту важность, люди шли в башню за помощью. И даже принцесса Девана выказала любопытство в отношении того, чем Гвин тут занимается. Кевендил тоже пару раз бывал в кабинете супруги, но никаких ярких впечатлений этот визит не вызвал. Либо принц попросту не пожелал делиться ими с родителем. Бариан на него не давил. Он понимал причины поведения сына, как никто другой. Знал, какие чувства Кевендил питает к жене на самом деле. И даже теперь, видя на лице наследника сдержанное выражение, монарх с горечью осознавал, почему принц так бледен и напряжен. Почему губы его плотно сжаты, а взгляд не смягчается уже который день. Ответственность за состояние сына целиком лежала на самом Бариане. Но, как бы горько ему ни было, поделать ничего король не мог.

Братья Корвес тем временем бегло осмотрели содержимое шкафов и сундучков. Вероятнее всего, они рассчитывали обнаружить особо важные личные вещи Гвин, которые могли бы натолкнуть их на мысли о том, где она теперь. Или хотя бы пролить свет на то, чем адептка занималась все свободное время. Но, увы, все, что они обнаружили, более походило на скудные пожитки деревенского лекаря-самоучки, нежели на тайные запасы опытной колдуньи. Впрочем, удивляться вряд ли стоило. Гвинейн перебралась в Нордвуд ближе к холодам. Поблизости – ни одного крупного города. Все лавочники и мастеровые трудились в поте лица, но на скудном деревенском уровне. Чудо, что Гвин вообще удалось собрать по крупицам некое подобие чародейской башни.

Крисмер ВарДейк, который какое-то время с хитрой улыбкой любовался конструкцией из черепов, шнурков и кристаллов над камином, открыл дверцу во второй кабинет, где стоял письменный стол и хранились немногочисленные пергаменты.

– Здесь еще одна лестница. На чердак, судя по всему, – отметил он и направился туда.

Принц Кевендил проводил адепта тяжелым взглядом. Бариан Мейхарт украдкой вздохнул. Ему бы тоже не понравилось, если бы в личных вещах его супруги рылись посторонние, пусть и столь важные люди.

Позади монарха раздалось смущенное покашливание. Оно и вывело Бариана Мейхарта из очередных мрачных размышлений.

Оба Мейхарта оглянулись и увидели конюха.

Мужчина в нерешительности топтался на ступенях, сжимая в руках вязаную шапку, которую по обыкновению носил зимой. Он бросил беглый взгляд поверх плеча принца. Туда, где подле комода стояли архимаг и его сестра. Но тотчас опустил глаза.

– В чем дело, Лотар? – терпеливо осведомился король.

– Прошу простить меня, ваши светлости, – он вновь глянул в сторону чародеев, – но я пришел сообщить вам, что кобылка госпожи Гвинейн сильно волнуется. Стоило появиться в конюшне коням наших гостей, как она будто с ума сошла. Фыркает, ушами прядает, точно в них боль какая, и бьется в стойле. Меня не подпускает. Боюсь, как бы не сломала себе что-нибудь.

Конюх с тревогой глядел на архимага.

– Пуговка поняла, что мы все тут. – Мастер Гарана с довольным видом улыбнулся краем губ. – Мне всегда нравилась эта лошадь. Ужасно умное животное.

Обращаясь к конюху, архимаг велел:

– Откройте ее стойло, любезный. Дайте пообщаться с кем-нибудь из наших скакунов. И скажите, что к ней скоро придет Крис. Она успокоится.

– Крис? – с сомнением в голосе переспросил Лотар.

– Да, – подтвердил мастер Гарана. – Вы все правильно поняли, любезный. Крис – это мой ученик. Пуговка его хорошо знает. Она одно время была его лошадью. Скажите ей. Она обрадуется.

– Да, ваша светлость. – Конюх нерешительно кивнул. Мысли о том, что лошадь может быть настолько умна, казались ему неправдоподобными. Однако спорить с важным человеком слуга не решился. Лишь смущенно уточнил: – Вы приехали, чтобы вернуть нашу госпожу домой?

Керика ответила вместо брата. Суровая чародейка приблизилась. Смерила острым взглядом конюха, что в нерешительности переминался с ноги на ногу за порогом. Потом взглянула на короля и уточнила:

– Смотря где, по вашему мнению, ее дом, уважаемый.

Этот короткий взгляд, которым она мельком одарила монарха, для Бариана Мейхарта не остался незамеченным. Ему стало ясно: за холодной сдержанностью таилась подозрительность. И король прекрасно понимал эту женщину: Гвин рассказывала, что Керика любила ее как родную дочь. Эта мысль вызвала невольный укол совести – и сочувствия.

– Так ведь Высокий Очаг, знамо дело! – Лотар неловко улыбнулся и всплеснул руками, отчего чуть не выронил шапку. – А что ж еще понимать? Здесь муж ее! И все мы. – Мужчина часто заморгал, подбирая слова. Конюх вовсе не был глуп и прекрасно понял намек красивой чародейки. Потому добавил с мольбой в голосе: – Не забирайте ее у нас. Не увозите. Мы любим ее, ваша милость. А она нас любит. Я точно знаю. Потому как заботится обо всех, будто мать родная.

– Заботится? – Брови архимага невольно поползли вверх.

– Конечно, – торопливо подтвердил слуга. – Никого за дверь не выставила, кто за помощью приходил. Вот перед самым Йолем спину мне вылечила. Ни единой души в нужде не бросает.

Брат и сестра Гарана в очередной раз переглянулись.

– Что за изумление? – Чародейка тряхнула головой, отчего бусины в косичках зазвенели, а воздух наполнил слабый запах южных апельсинов, идущий от ее волос. – Я хорошо ее воспитала.

Бариан Мейхарт считал несколько иначе. Его понимание хороших манер сильно отличалось от того, к чему привыкли маги. Но король посчитал неуместным высказывать это вслух, потому просто обратился к конюху:

– Не беспокой по пустякам наших уважаемых гостей, Лотар. Лучше иди обратно в конюшню и займись лошадью, пока она ничего себе не повредила.

– Как прикажете, ваше величество. – Слуга отвесил торопливый поклон. Шаркнул ногой. Отвесил еще один, на этот раз обращенный к чародеям. И лишь потом поспешил вниз по винтовой лестнице.

Нордвудский правитель повернулся к архимагу и уже раскрыл было рот, дабы извиниться за свою назойливую челядь, но не успел вымолвить ни слова.

В дверном проеме, ведущем в смежную комнатку, возник Крисмер ВарДейк. Притолока была настолько низкой, что молодому заклинателю пришлось склониться, чтоб не удариться головой.

– Мастер, вам нужно на это взглянуть. – Глаза Крисмера блестели странным взволнованным блеском. – Думаю, всем нужно взглянуть.

Он вновь скрылся внутри маленькой комнатки, которая, судя по письменному столу и многочисленным бумагам, служила Гвинейн подобием кабинета для канцелярской работы, коей в Нордвуде ей заниматься почти не пришлось.

Все остальные потянулись следом за блондином. Замыкали процессию Мейхарты.

Но не бумаги на столе и не книги на полках так взволновали молодого адепта, который уже стоял на нижней ступеньке лестницы на чердак.

Деревянная лестница оказалась старой и скрипучей. И такой неудобной и крутой, что приходилось хвататься за ступени руками, чтобы подняться.

– Вот настоящая лаборатория, – сказал заклинатель, указав наверх. – А в первой комнате у Гвинни так, приемная для просителей. Вам понравится, мастер Гарана.

– Залезай уже, – сухо поторопил его архимаг.

Это мельком оброненное «Гвинни» не осталось незамеченным ни для Кевендила, ни для его отца. Король уловил, как на невозмутимом лице сына отразилось раздражение. Принц слегка прищурил серые глаза. Крылья носа едва заметно дрогнули. Такое выражение можно было наблюдать на личике Деваны в моменты, когда принцесса готовилась сорваться в продолжительную истерику. Маленький предвестник грядущей бури.

Действительно, кто знает, что за отношения связывали этого адепта и дочку его наставника? Быть может, они росли вместе, как брат с сестрой. А быть может, причина кроется в ином. Впрочем, особой нежности в том, как Крисмер произнес имя «Гвинни», Бариан Мейхарт не уловил. Скорее, некую иронию.

Дабы отвлечь сына, король протянул руку, жестом показывая, чтобы Кевендил помог ему подняться по лестнице. Принц послушался. Потому, когда они наконец забрались на чердак, маги уже все были там. Они стояли посреди помещения с низким сводчатым потолком, и вид у них был весьма озадаченный. Да и было чему удивляться.

Пустые клетки ютились здесь вперемешку с закрытыми корзинами и глиняными плошками, в которых лежали горсти мелких костей, сушеных трав и яичной скорлупы. В стороне стоял ящик с известью. Вдоль стен стройными рядами расположились бутылки невесть с каким содержимым, а также оплывшие свечи на простых глиняных тарелочках и несколько масляных фонарей. В дальнем конце адептка устроила для себя лежанку – набросала целую груду звериных шкур. А в центре комнаты располагалось нечто вроде алтаря или жертвенного стола: невысокая дубовая колода с углублением в центре. Там скопилось что-то черное, отдаленно напоминающее засохшую кровь. В край колоды были воткнуты маленький топорик и длинный кухонный нож. Именно здесь чувствовался настоящий дух ведьмовского жилища. Такой, что кровь стыла в жилах. Но даже не из-за клеток, костей и импровизированного алтаря. Нет.

Все стены и потолок были покрыты рунами и магическими формулами. Надписи белой известью оказались повсюду. Возле некоторых из трухлявой древесины торчали куриные перья, а в одном месте даже красовалась прибитая за крылья летучая мышь. Огромная, сухая и весьма безобразная. Глазницы мыши чернели выжженными дырами.

Король заозирался вокруг, инстинктивно схватившись за сердце. Водоворот непонятных белых символов казался ему предвестником если не скорого конца света, то грядущей гибели его рода. Под крышей Мейхартов творилось колдовство. Сложное. Непостижимое для простого человеческого разума. Бариан Мейхарт не видел ничего подобного за всю жизнь. Даже когда близко общался с Ашадой Норлан. У той хватало своих странностей, но до такого не доходило.

– Она колдовала, – прошептал король. – Она пыталась втайне от нас творить какие-то темные чары. Она…

Авериус Гарана обернулся и смерил его сердитым взглядом, но объяснять ничего не пожелал. Видимо, архимаг всей душой презирал незадачливого и недальновидного свата. Поэтому он лишь коротко бросил:

– Нет, – и вновь отвернулся, продолжая изучать надписи на стенах вместе с остальными чародеями.

Необходимое объяснение дала его сестра. Керика Гарана покачала головой и задумчиво озвучила то, что занимало умы всех собравшихся магов:

– Она считала.

Чародеи не скрывали глубочайшего удивления, что вызвали в них жутковатые надписи Гвинейн. И когда Керика наконец соизволила повернуться к Мейхартам, ее глаза были круглы, а лицо потеряло всякий след здорового румянца.

– Она пыталась рассчитать, могла ли своими силами предотвратить тот взрыв в Академии, – пояснила чародейка.

Мастер Гарана протянул руку и коснулся плеча сестры. То ли чтобы привлечь ее внимание. То ли чтобы она просто замолчала.

– Мою дочь нужно найти незамедлительно. И вернуть любой ценой, – последняя фраза была адресована его спутникам, братьям Корвес.

– Мы отправляемся прямо сейчас, – кивнул один из них, тот, что носил тяжелый пернач.

– В том нет нужды, – ответила за брата Керика Гарана. – Девочку я верну сама. От вас, мужчин, одни только хлопоты и лишний шум.

Корвесы переглянулись. Зеркально пожали плечами, как свойственно порою делать близнецам. Однако оспаривать решение мастера над рунами они не стали. Промолчал и Крисмер, которого основательно увлекло изучение рунических знаков на стенах. Сам же архимаг лишь коротко кивнул сестре, точно в успехе ее затеи не было сомнений. Как будто нет ничего проще на белом свете, чем отыскать беглянку. Впрочем, именно такое впечатление и производила сестра нового ректора Академии – женщина, для которой ничего невозможного нет.

И тогда Керика Гарана обратилась к Мейхартам с единственным вопросом:

– Есть ли в Нордвуде место, которое повергает простой народ в ужас?

Глава 2

Чаровница

Снежное покрывало укутало Нордвуд. Оно уютно обняло его леса и поля, спрятало под тяжелыми шапками крестьянские домишки, сделало непроходимыми дороги и убаюкало королевство. Дремали деревья в чащах. Спал скалистый берег, обласканный шелестом холодного моря. Лед сковал реки, остановив в них всякую жизнь. Само время будто замедлилось, сделавшись вязким и тягучим. Даже незримые простому глазу энергии стали статичнее. Ленивее. Неспешнее. Эта зима могла бы оказаться бесконечной. Она могла бы оказаться самой лучшей и, вместе с тем, самой жуткой. Совсем как пустующие руины Архейма.

Старая столица забыла о том, каким прекрасным может быть снег. Десять лет проклятия выжгли каменные строения, оставив лишь монументальные остовы. Теперь же зима добралась и сюда. И все обрушенные здания, все дома с провалившимися крышами, все одинокие стены из белых блоков теперь покрывал такой же белый и пушистый снег. Ни следа плесени или гнили. Только девственная чистота, что блестит под солнцем миллиардами серебряных искорок. Так ярко, что глаза слепит. Но это при условии, что из города не уходишь.

Если пройти дальше, подняться на холм, где неподвижным исполином высится заброшенный замок Мейхартов, то можно заметить цепочку следов. Они почти занесены снегом, выпавшим поутру. Следы принадлежат мужчине, и ведут они дальше, вглубь замковых руин. Прямо в зев парадных ворот. Туда, куда ни один человек ни за что не сунется, ибо там годами жила безумная нечисть, которая истребляла все живое без разбору.

Здесь подвалы глубоки и мрачны. Они ощутимо контрастируют с той сонной белизной, что царит на поверхности. Только нет в них ни намека на то, что неупокоенная ведьма затаскивала сюда своих жертв и не спеша поедала, наслаждаясь тем, как жизнь покидает их тела. Нет ни косточки. Ни капельки засохшей крови. Все кости до последней давно превратились в оживших мертвецов, а после обрели долгожданный покой в рукотворном пламени. Всю кровь ведьма слизала с камней без остатка, потому невозможно понять, где именно она пировала. Быть может, в тронном зале. Прямо там, где некогда восседал на королевском троне ее бывший любовник. А может, и в том подвале, где сейчас горел единственный источник тепла и света во всем Архейме.

Жаркий костер разожгли прямо на каменном полу в центре просторного помещения. Вероятно, оно когда-то служило Мейхартам винным погребом. Но теперь бочки оказались либо пусты, либо вовсе разнесены в щепки чьей-то гневной дланью. Удручающее зрелище, но весьма удобное – вон, дрова теперь прямо под рукой.

Чуть в стороне от импровизированного очага располагалось подобие лежанки – старые соломенные тюфяки и наброшенные сверху гобелены, а также пара ветхих козьих шкур. Скудное богатство, но больше ничего сносного в замке не нашлось. Прочее добро либо отсырело и пришло в негодность, либо оказалось уничтожено мстительной нежитью. На этой убогой постели и расположилась та, кого так страстно желал отыскать весь Нордвуд.

Гвинейн окулус Мейхарт-Гарана сидела на жесткой лежанке, поджав под себя ноги, и невидящим взором мутно-белых глаз глядела в огонь. Она просидела с абсолютно прямой спиной довольно долго, отчего хребет начал ныть. Но женщина не замечала этого. Она напряженно стискивала пальцы на коленях и то и дело хмурилась, но в остальном оставалась неподвижна.

Пламя костра уютно потрескивало на сухих деревяшках. Оно то поднималось, выбрасывая искры к высокому потолку, с которого то и дело облетали хлопья копоти. То совсем опадало, прижимаясь к горящим дощечкам, как иной зверь прижимает уши к голове. Огонь вел неслышную беседу с женщиной в черном платье.

Эбеновый бархат кое-где покрывали пыль и пятнышки грязи – свидетельство нескольких дней, проведенных в подвалах Архейма. Некогда изысканный наряд подрастерял свой богатый вид. Гвин так и не удалось переодеться с самого Йоля. Адептка разжилась лишь простыми сапогами из кожи, которые были ей слегка велики, да полинявшим шерстяным плащом непонятного сливового цвета. Вещи принес ей Иврос Норлан. Он же исправно добывал еду. И он же беспрестанно настаивал на том, чтобы они оба покинули Нордвуд. Но Гвинейн упрямо отказывалась уезжать.

Праздники превратились в кошмар, а замужество, в котором она видела долгожданный покой, оказалось дьявольской ловушкой. И чем больше Гвин размышляла, тем больше в том убеждалась. Лишь не могла для себя сделать вывод, осталась ли она Гвинейн Мейхарт или ей следовало вернуть фамилию отца, Гарана?

Адептка просидела несколько дней почти без движения. Прерывалась лишь на короткий беспокойный сон и трапезы. Впрочем, если бы не Иврос, она не прерывалась бы вовсе. Так и встретила бы свою смерть в забытьи, не выходя из транса.

Молодому колдуну удавалось дозваться ее и уговорить поесть, попить или отдохнуть. Мужчина становился наиболее настойчив в те моменты, когда Гвин начинало пошатывать от слабости. Однако подлинной причины своих изысканий она не называла. Лишь повторяла, что это вопрос особой важности, чем вызывала у Ивроса гнев и негодование.

Он уходил прочь, так и не услышав внятных объяснений, но возвращался опять. Ив не мог бросить Гвинейн. Да даже надолго отлучаться не хотел: страшился за нее. А еще истово жаждал узнать, что же такого приключилось во время празднования Йоля в Высоком Очаге, отчего эта горячая женщина так переменилась.

Гвин побледнела. Губы ее потрескались, как у больного в лихорадке. Неведомая тревога заставляла ее снова и снова ворожить на огонь. Снова и снова шептать магические формулы и входить в транс, не такой глубокий, как окулус, но требующий всех ее сил.

Она взаимодействовала с нитями энергий вокруг себя. Взывала к ним, ища ответ на единственный вопрос, что не давал ей покоя. Но стихии были изменчивы и не желали подчиняться, уклонялись, будто нарочно. И чем больше Гвин силилась вникнуть в то, что скрыто под толщей минувшего десятилетия, тем расплывчатей становились ответы.

Она видела поля золотой ржи, что колыхалась на ветру. Волна за волной. Монотонно и размеренно. Поля сменялись морским простором, таким невыносимо синим, что резало глаза. Волны обнимали черный берег, омывая острые мокрые камни утеса белой пеной, кудрявой и пушистой, как шерсть ягненка. Но внезапно белые завитки окрашивали алые брызги. И тонкий женский силуэт срывался вниз. Раскинутые в ужасе руки. Длинные черные волосы. Едва уловимый образ, точно тень. Маленькая и растерянная, убегающая прочь от другой тени. Высокой, надломленной, пропитанной столь острой болью, что перехватывало дыхание. Эта тень нависала, заслоняя солнце непроглядной тьмой. Чернотой такой же всеобъемлющей, как зимнее январское небо. Небо, на котором исполинским цветком расцветало янтарное солнце, живое и неестественное. Светило поворачивало пухлый бок, выпускало восемь тонких ножек и становилось золотым пауком на черном поле. Паук щелкал хелицерами. Его брюшко вспыхивало и растекалось золотым простором, заполненным колосьями ржи. И видение повторялось. Снова и снова. Пропитанное тем же чувством опасности, что выгнало Гвин прочь из Высокого Очага посреди Йольской ночи. Точно Нордвуд пытался сказать ей что-то, что человеческий разум не в силах воспринять.

Адептка в очередной раз пыталась истолковать образы, что нашептывало ей оранжевое пламя, когда ощутила прикосновение к плечу. Сквозь марево затуманивших сознание чар она услышала низкий мужской голос:

– Гвин, у тебя кровь.

Женщина часто заморгала, возвращая себе нормальное зрение.

Напротив нее на корточках сидел Иврос Норлан. Колдун смотрел встревоженно и несколько сердито.

– У тебя кровь, – хмурясь, повторил он.

Мужчина помог вытереть тонкую алую струйку у нее под носом жесткой льняной тряпицей, а затем настойчиво уложил Гвинейн на неудобную лежанку, подсунув под голову женщины свернутый плащ.

Он сел подле нее. Погладил по волосам.