Помоги проекту - поделись книгой:
АЛЕКСЕЙ КУРИЛКО
РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сразу признаюсь, в этот раз я взялся за перо с одной-единственной целью – отнять хлеб у моих будущих биографов. Нечего им зарабатывать внимание и деньги на чужой жизни. Обойдутся!
Очень может быть, что после моей смерти меня скоро забудут и никаких биографов не будет. Ладно. Тогда я просто обязан сделать то, на что, возможно, охотников не найдётся: написать всё как было. Если же моя жизнь покажется достойной того, чтобы её изучали, я хочу первым внести свою нескромную лепту в это большое и доброе дело (тут надо бы поставить смайлик, но я же сам не раз утверждал, что использовать смайлики при написании какого бы то ни было текста – признак дурного вкуса).
Что касается упрёков в нескромности, то я их слышал в свой адрес с самого начала моей литературной карьеры и научился игнорировать. Иначе я не смог бы дальше спокойно работать. А это самое главное в моей жизни.
Итак, я собираюсь честно рассказать о себе и ничего зазорного в этом не вижу. В конце концов, никто не станет спорить с очевидным фактом: каждый из нас с наибольшим удовольствием говорит или слушает о себе любимом. Ну что ж, я желаю насладиться этим процессом сполна. К тому же о ком бы и о чём бы автор ни писал, он всегда пишет именно о себе. И не потому, что больше всего на свете любит себя, а потому что всё пропускает через себя и на многое имеет собственную точку зрения. Впрочем, и в любви к себе я не вижу ничего постыдного. Это же вполне естественно.
Лично мне легко чистосердечно заявить, а вернее, в который раз повторить, что я очень себя люблю. Но – увы – всё ещё безответно. Почему так? Это уже вопрос к моему психоаналитику, которого я, к сожалению, пока не нашёл.
Заранее предупреждаю, я буду крайне субъективным. Как, собственно, и всякий здравомыслящий человек.
И ещё кое-что. Я в этой книге собираюсь ограничиться воспоминаниями лишь о самом далёком моём прошлом. О заре моей жизни. О детстве.
Кстати, когда у меня появится личный психоаналитик, я первым делом дам ему эту книгу, дабы избежать потери времени и дурацких вопросов типа «в каких отношениях вы были со своей матерью?» или «что вы почувствовали, когда соседский мальчишка едва не проломил вам череп двухкилограммовой гантелью?». Второй вопрос особенно дурацкий. Что ещё я мог почувствовать, кроме боли. А боль была такой, что затмила собой на короткое время страх, обиду и злость.
Короче, в этой книге есть вся имеющаяся у меня информация о моём детстве. Больше знает только Бог.
Я хотел назвать книгу просто «Детство». Коротко и сердито. Но вспомнил, что книга с таким названием уже была у Максима Горького. А также у Льва Николаевича Толстого. То есть эти две литературные глыбы тоже порой страдали от отсутствия фантазии и креатива.
Повторяться не хотелось.
Название пришло неожиданно, само собой, в процессе работы. День за днём вспоминая первые пятнадцать лет моей жизни, я вдруг окончательно убедился в том, что все мы родом из детства. Ведь все наши детские страхи, обиды, радости и чаяния не проходят, не исчезают; они либо деформируются до неузнаваемости, либо хранятся в затхлом пыльном чулане, именуемом душой, но, повторяю, не исчезают.
«Родом из детства». Название – что надо! Красиво, верно, глубоко! Лучше не придумаешь. Мне очень нравилось. Безоговорочно! Я ликовал, как простудившийся ребёнок, получивший официальное разрешение не ходить в школу и валяться весь день на диване, смотреть телевизор, читать, пить чай лёжа в постели, капризничать… Но один мой знакомый сказал, что я не оригинален и что уже был советский фильм о военном времени «Я родом из детства».
Мной овладело тихое негодование. О, будьте прокляты те, кто использовал наши идеи и мысли раньше нас!
Психанув, я хотел было назвать книгу «Я тоже родом из детства», но затем успокоился и решил оставить всё как есть. Все мы родом из детства. И не стоит изобретать велосипед.
Однако пора закругляться. Жизненный опыт научил меня тому, что нельзя чересчур сильно затягивать три вещи: узел галстука, прелюдию к сексу и - наконец – предисловие.
Так что вперёд! И ближе к теме. Хотя начну я всё-таки издалека.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Мои родители познакомились на кладбище. Не самое романтичное место для знакомства, не правда ли? В общем, да. Хотя обычно там тихо, безлюдно и по-своему красиво. Особенно в конце бабьего лета. Когда кругом ещё тепло и сухо, но деревья уже успели сменить зелёные наряды на золотые и, словно медленно обнажающиеся стриптизёрши, время от времени при малейшем дуновении ветра сбрасывают с веток жёлтые и оранжевые листья.
Маме было двадцать восемь лет. Она пришла на кладбище с шестилетней дочерью. Пока дочь бродила между могил, собирая в нелепый букет сухие опавшие листья, мать застелила столик газетой, нарезала хлеб, колбасу, сыр, соорудила бутерброды, достала из сумки бутылку с вишнёвой наливкой, несколько рюмочек… Мать ждала, что придёт ещё кто-нибудь. Была годовщина со дня смерти её отца, который с трудом, всего лишь на три года, пережил свою любимую жену. Но больше никто не явился. Нет у живых – за редким исключением – ни времени, ни желания навещать мёртвых.
Подошёл мужчина цыганской наружности в серой спецовке и голубом берете. И спецовка, и берет были в разноцветных пятнах засохшей краски.
- Извините за интимный вопрос, - сказал он, - но нет ли у вас случайно спичек?
- Боюсь, что нет.
- Очень жаль, - подчёркнуто грустно констатировал мужчина, которому суждено было стать моим отцом. – С другой стороны, целых три часа без единого перекура… Иду на рекорд!
Подбежала Наташа.
- Драсьте! Вы художник?
- Художник! Меня зовут Рафаэль Леонардович Микеланджело. Сейчас я как раз расписываю одну оградку неподалёку. – Он посмотрел на маму. – Это, конечно, не Сикстинская капелла, но друг попросил именно меня, а значит, полностью полагается на мой художественный вкус. Я бы с удовольствием написал ваш портрет.… Такая исконно русская красота… Я восхищён… Вообще-то я маляр…
Смутившись, мама пробормотала неуместное: «Очень приятно».
Он спросил:
- Вы сёстры?
Мама ощутила, что начинает краснеть, и смутилась ещё больше.
- Это моя дочь, - прошептала она, - Наташа…
- Дочь? Этого не может быть! Кто же вам позволил рожать в пятнадцать лет?
Лесть была грубой, но приятной.
- Хотите с нами перекусить?
Папа принял приглашение не раздумывая.
Пока они ели, он шутил, балагурил… Пил только он, а мама хмелела и без спиртного. Обычно молчаливая и замкнутая, она вдруг почувствовала себя юной, лёгкой и весёлой и даже попыталась рассказать забавный случай, произошедший во время похорон её отца.
К ней, взвалившей на себя все тяжкие хлопоты, связанные с похоронами, обратилась старенькая соседка:
- Тамарочка, - сказала она, - ты не могла бы в гроб к Матвею положить вот эти туфли.
Соседка протянула старую, совершенно истоптанную пару штиблет.
- У папы есть туфли, - ответила удивлённая необычной просьбой Тамара. – Он привёз их с войны из Германии и носил только по праздникам.
- Это не для Матвея, - объяснила старушка, - для Фёдора моего…
Оказывается, когда Фёдор, её муж, умер, она купила ему новый костюм и новые туфли. В них и похоронила. Но по ночам, во сне, супруг часто являлся к ней и жаловался, что новые туфли больно жмут ему ноги.
- Ну что тебе стоит? – молила соседка. – Они много места не займут. Матвея не стеснят. А я буду спать спокойно. А на том свете разберутся.
Мама согласилась. Но затем соседка принесла бутылку водки. И тоже сунула в гроб.
- Водка тоже для Фёдора? – спросила мама.
- Господь с тобой, - перекрестилась старушка, - Фёдор и при жизни-то не пил, а уж после смерти… Это я Матвею. За беспокойство. В благодарность.
Когда стало темнеть, мама засобиралась домой. Отец проводил её до центральных ворот.
- Черкните, - попросил он, - номер телефона.
За маму ответила дочь.
- У нас нет телефона, дядя Лёня! – радостно сообщила она.
- Ну ничего, - в тон ей сказал дядя Лёня. – Жизнь длинная, всё будет!
И скрылся в наступивших сумерках.
По прошествии недели, когда мать уже потеряла всякую надежду увидеть Леонида когда-нибудь снова, он встретил её с цветами на проходной мебельной фабрики имени Боженко. На этот раз на нём был светло-серый костюм-тройка. На голове шляпа, которая ещё сильнее делала его похожим на цыгана.
Он протянул ей розы:
- Боялся, что пропущу вас. Даже не думал, что столько народа занимается мебелью. Надо же! Хотя приличной мебели в стране нет. Парадокс. У нас и не всегда поймёшь с первого взгляда, где шкаф, где гроб, а где садовая скамейка.
- Вам очень идёт костюм.
- Италия. – Он взял маму под руку. – Мы с напарником всё лето реставрировали одну церквушку, в результате чего – барабанная дробь - батюшка отпустил нам грехи и одарил крупной деньгой. Я тут же по большому блату купил этот костюм. Я мог бы купить отечественный и ходить в нём униженным и оскорблённым. Гордость не позволила. Ведь в моём роду были гордые сицилийцы. А как гласит сицилийская пословица: солому жрём, но форсу не теряем!
- Маляр – и реставратор?
- Что тут скажешь? Я талантлив. Это всё гены. Открою вам нашу семейную тайну. Но за разглашение, предупреждаю, вы можете поплатиться жизнью. Я внебрачный сын Михаила Ивановича Курилко – главного художника Большого театра. Слышали о нём? Как-нибудь расскажу о его амурных похождениях. Я, кстати, из дворян. Моего прадеда Данилу Курилко императрица Екатерина Вторая произвела в корнеты и пожаловала ему дворянское звание. Вот так вот. А вы что расскажете о себе?
-Мы из простых, - скромно ответила мама. – Рассказывайте лучше вы.
Он не заставил себя долго упрашивать. Он болтал без умолку. При этом совершенно не умел говорить серьёзно. Он всё время шутил.
Весь вечер папа развлекал маму остроумной болтовнёй, но, даже шутя, он не соизволил сообщить, что женат и у него двое детей.
Обо всём этом мама узнала слишком поздно, спустя несколько лет, когда уже носила под сердцем ребёнка. Меня.
Он обещал оформить развод до моего рождения, но не исполнил обещания. Ничего, повторял он, жизнь длинная – всё будет.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Мама родилась в апреле. Числа не помню. В сорок втором году. Не очень удачный год для появления на свет. Война, оккупация, голод… Послевоенные годы тоже были не шибко сытые. С пяти лет болела бронхиальной астмой. По вечерам дети во дворе играли, бегали, бесились… Мама тоже пыталась принимать участие в играх, из-за этого по ночам были приступы – она задыхалась. Порошки всякие, таблетки… А если не помогало – вызывали Скорую помощь. Приезжала бригада, делали уколы. Короче, весёлого мало. Когда приступ проходил, маму начинала ругать моя бабушка – тоже несчастная бедовая женщина. Иногда доходило до рукоприкладства. А утром, не выспавшись, мама брела в школу, где одноклассники дразнили её «керосинщицей»: бабушка торговала на базаре керосином.
Керосин был лишь прикрытием: на самом деле она продавала краденое. Воры всего района приносили ей на реализацию всё, что не могли сами сразу продать, – платья, костюмы, обувь, посуду, патефоны, фарфоровые статуэтки. А что делать? Семью надо было кормить. Надо было поставить детей на ноги. Короче, не от хорошей жизни. Это, я думаю, ясно.
Поделиться книгой: