Черный пепел на снегу

– Хорошо. Заодно расскажешь, что происходит в деревне.

– Я тебе и сейчас скажу, что всё плохо. У моего соседа, Снорре, ты его, наверное, помнишь, рыжий такой, жена пять зим назад родила мальчишек-близнецов. Оба не дожили до утра – лекарь всю ночь сидел с ними, пускал кровь, давал лекарства, но боги всё равно забрали их.

– Ясно, – по бесцветному голосу ведьмы было не понять, что она чувствует в этот момент. – Ступай, и не забудь мне молоко. Побольше.

За Ульриком уже закрылась дверь, но Агне все ещё задумчиво сверлила её взглядом.

– Богданка, – тихо позвала она, – поставь кипятиться воду на отвар. К полудню нам приведут всех детей, которые ещё живы. И неплохо бы посмотреть на тела мальчишек, что ушли к богам.

Ведьма ошиблась. Цепочка из посетителей потянулась к её дому вместе с Ульриком, который вернулся так быстро, словно бежал в обе стороны. И как только молоко не расплескал по дороге.

Но привели к ней не всех: четверо детей до десяти лет пребывали в состоянии близком к коматозу – и без того ослабленные болезнью тела были обескровлены и истощены; двое, кому лекарь уделял повышенное внимание, были практически при смерти. Ими Агне решила заняться в первую очередь: даже если они не переживут обряд, уйдут к богам чистыми, не поражёнными злом.

День для ведьмы и её ученицы слился в одну сплошную ленту событий, они не успевали ни поесть, ни отдохнуть, кроме того, дети, которые были приведены с утра, требовали повышенного внимания и нуждались в нескольких обрядах, о чём Агне предупредила их родителей.

Самый старший мальчишка из принесённых был единственным, до кого ещё не добрались руки светила от медицины, и пришёл в себя уже через несколько минут после обряда, стойко вытерпел, пока Богданка неумело наносила на его грудь символ, и, получив свой стакан молока с мёдом, уже к обеду на своих двоих вернулся домой, после чего, к ведьме на поклон прибежало ещё два семейства.

После заката, когда все родители и большая часть детей были отправлены в деревню, в доме ведьмы осталось всего двое: Арса, девочка примерно одних лет с Богданкой, и новорождённая девочка, которой родители ещё не успели дать имя – она агукала из давешнего корыта, которое, похоже, надолго взяло на себя функцию люльки.

Арса осталась в доме Агне, потому что с неё больше всех спустили крови, и она ещё была слишком слаба, чтобы возвращаться домой. Она лежала, укутанная в два одеяла на скамье, и тихо переговаривалась о каких-то мелочах с Богданкой, которая готовила ужин.

Агне, уставшая до дрожи в коленях, вытирала насухо только что помытый пол – толпа посетителей принесла с собой много снега с комьями глины, который в теплоте дома тут же подтаял, превратившись в грязные лужи, противно тянущиеся за ногами и размазывающимися по всему дому. Она уже закончила и выпрямилась, потирая ноющую спину, когда в дверь постучали.

Богданка привычно напряглась – она всё ещё побаивалась ночных визитеров, а Агне, отодвинув грубый засов, открыла дверь.

– Входи, Къелл, – приветственно кивнула она норду. – Какие новости из деревни?

– Не очень хорошие. Вчера собирался после заката принести вам еды и не смог вырваться – ярл стоит на стороне доктруса, хочет выслужиться перед конунгом, люди не знают, что им делать, многие идут сразу к тебе и к лекарю в надежде, что хоть что-то им поможет; но были и те, кто решил слушать только этого гуся… – Къелл хотел было зло сплюнуть, но, увидев в руках Агне тряпку, устыдился и сдержался. – Двое детей не дожили и до рассвета.

– Да, я слышала. Мне позволят над ними провести очищающий обряд и проводить их по-человечески?

– Не думаю. Доктрус свирепствует, брызжет своим ядом на тех, кто ходил к тебе за помощью, обещает кары небесные. Ярл в ярости, запретил к тебе ходить… Постой, ты куда?

– Я должна поговорить с ярлом, – Агне уже зашнуровала один сапог и принялась за второй.

– Он не послушал даже меня, – норд сокрушенно покачал головой. – Тебя не пустят и на порог Медового зала. Те, чьи дети достаточно взрослые, чтобы не заболеть, не верят в твою помощь, считают, что к тебе пришли только лишь от отчаяния и слушают пришлого. Тебя просто закидают камнями по дороге.

– Эти двое детей погибли от его лечения и моего бездействия. Я должна остановить это.

– Там, где замешана политика, обычные люди бессильны. Даже такие как ты, – неожиданно тихо и вкрадчиво произнес Къелл, у Агне мурашки побежали по спине от звуков его голоса. – Ярл слаб и сейчас готов на всё, чтобы заручиться поддержкой конунга, а тот доверяет чужаку. Как думаешь, что будет, если лекарь продолжит настаивать на твоем сожжении? Даже если ты сейчас не спасёшь всех детей, от живой тебя деревне больше толку, чем от мёртвой.

Ведьма бессильно опустилась на стоящий рядом табурет, а Богданка замерла, словно мышь под веником. Ей было странно и страшно видеть этих двух людей, которые до сего момента выглядели незыблемыми, как скалы, стойко переносящие на себе любые шторма, вот такими сломленными, сжимающими кулаки и едва сдерживающими слёзы от бессилия.

Ясные голубые глаза норда запали от усталости, казалось, этот человек принимал свою слабость в сложившейся ситуации и советовал сделать то же самое Агне. Богданка перевела взгляд на неё.

Ведьма, сгорбившись, сидела на табурете, её пустой взгляд был устремлён в одну точку, а бледные тонкие губы что-то беспрестанно нашёптывали.

– Я не пойду в деревню, пока лекарь там, – наконец порвала тишину Агне. – Но и не откажу в помощи ни одному пришедшему на мой порог.

– Ты, верно, меня не поняла. Пока чужак тут, тебе лучше совсем исчезнуть отсюда. Зреет что-то нехорошее.

– И куда я пойду? – она серьёзно посмотрела в глаза норду. – В лес? Зимой?

– Да хоть и в лес. Там, в глуши, есть охотничий дом. Я помогу подлатать его, и вы там перезимуете, а весной вернётесь сюда.

– Нет, я никуда не пойду. Люди каждую зиму болеют, а этой будут особенно тяжело.

– Глупая, упрямая баба! – он зло стукнул кулаком о косяк двери. – Ты можешь хотя бы сидеть тихо и не лезть ярлу в глаза?

Когда Къелл только собирался на охоту, было ещё светло, и вся деревня притихла, словно вымерла. Люди, казалось, исчезли с улиц, оставив на местах бесцельно бродящий скот и валяющуюся утварь. Общее горе давило на них, и редкие прохожие старались даже не смотреть друг на друга.

Сейчас же, когда он возвращался от ведьмы – только что в пляс не бросались, опьянённые счастьем. Каждый второй намеревался подойти к Къеллу, поделиться своей радостью, но самому норду отчего-то было не весело.

Дорога к Медовому залу, казалось, тянулась целую вечность.

Сейчас главное – попробовать снова поговорить с братом, не дело ему чужак говорит. Он уже уморил двоих детей.

Дверь в зал была приоткрыта, и отблески пламени от факелов и длинной жаровни, стоящей по центру, плясали на свежем снегу, а из самого зала слышались звуки жаркого спора.

– Не умеет ничего! – всё распалялся молодой мужской голос. – Мы сами и без него кровь пустить не могли?

– Закрой свой рот, сопляк! – жёстко ответил ему голос ярла. – Лекарь учился много лет и точно знает…

Къелл, не дослушав, уверенно толкнув дверь плечом, вошёл в зал.

– Нет. Это ты послушай, – он обратился к старшему брату. – Агне тоже долго училась. И никогда не позволяла себе пускать кому-то кровь или лечить кого-то даже не взглянув. А этот шарлатан…

– Эк ты, слово какое новое знаешь… – глаза ярла начали наливаться кровью. – Ты, видно, сговорился с ведьмой. А не она ли уморила тех двоих детей, как почувствовала, что ей тут больше не верят?

– Я слушаю тебя, брат, и думаю: голос твой, а слова – не твои. Такое не в силах Агне. Да и зачем ей это? Нужно испросить у неё помощи, пока…

– Не бывать тому! – голос ярла сорвался на крик. – А кто к ней за помощью пойдет за моей спиной – там, в её доме, может и оставаться. В деревню хода больше не будет!

Ярл устало откинулся на спинку кресла, а люди недовольно загудели.

– Не нужно волноваться! Ваш князь – мудрейший человек, денно и нощно печётся о вашем же благополучии! – суетливость лекаря раздражала многих нордов, но он был пока под защитой ярла. Если он уморит ещё одного ребёнка, Къелл за его голову и еловой шишки не даст. – То, что вам помогла так называемая ведьма – это лишь временный результат. Все ведьмы – богомерзкие твари, и служат тьме, она всего лишь пытается вернуть ваше доверие и продолжать им пользоваться дальше!

– Тогда почему все дети живы, а мои – нет? – спросил рыжий Снорре. Он был чуть ниже Къелла, но в плечах даже пошире.

– Они живы только лишь потому, что я вовремя оказал им помощь! И даже ваша ведьма не смогла навредить! Я сожалею, что Господь забрал ваших детей, но такова его воля.

По залу начали расходиться одобрительные возгласы. Как и любой профессиональный мошенник, лекарь был отличным оратором и умел втираться в доверие.

– Она годами жила и ела за ваш счет, – голос лекаря продолжал разливаться мёдом. – И теперь, когда появилась угроза её праздной жизни, она наслала проклятие на твоих детей. Только поэтому они не пережили этой ночи.

– Что за чушь ты несёшь? – вызверился Къелл. – Ты только что говорил, что это твой Бог прибрал к рукам мальчишек! А теперь, оказывается, это сделала Агне? Зачем?

Люди, находящиеся в зале, словно скинули с себя оцепенение, пробуждённые голосом Къелла, и тут же загалдели, делясь на два лагеря.

Норд же обратился к брату:

– Агне просила, чтобы ты позволил ей провести обряд очищения над мальчиками. Достойно проводить их к богам.

– Не бывать тому! Дети и при жизни настрадались её стараниями! Пусть же они хотя бы после смерти обретут покой! – лекарь заметно занервничал, услышав, что ведьма будет осматривать тела. В его голосе появились истерические нотки, но он быстро взял себя в руки. – Их нужно захоронить как можно быстрее!

– Мы предаём огню своих усопших, – раздраженно отмахнулся от него ярл. – Пойди, выдолби могилу в мёрзлой земле.

– Значит, сегодня же нужно…

– И что? Ты не смог спасти моих детей! – Снорре был готов броситься на лекаря с кулаками, кто-то сзади предупреждающе положил ему руку на плечо, и норд пришёл в себя. – А теперь не дашь матери достойно попрощаться с сыновьями? И проводить их как положено, на закате?

– Болезнь, насланная ведьмой, будет расползаться, если не избавляться от тел! – всё распалялся лекарь, пытаясь снова завладеть вниманием толпы, но его уже никто не слушал.

В доме Снорре его супруга сидела на коленях перед еловым лежаком, на котором покоились два маленьких тела, укрытые волчьей шкурой. На лицах была умиротворённая полуулыбка, казалось, мальчики просто спали.

Женщина раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя за плечи, и тихо подвывала, некрасиво искривив рот. Слёз в ней уже не осталось.

Над лежаком потрескивали и чадили факелы, очаг в центре дома давно прогорел и тихо остывал, отдавая последние крупицы тепла. В свете колышущегося пламени, казалось, что шкура, под которой лежали дети, мерно вздымается в такт их дыханию.

Она всегда могла различить на первый взгляд одинаковых мальчишек, знала, кто из них старше, помнила каждую родинку, каждый шрамик.

Больше всего женщине хотелось прижать своих детей к груди, обогреть их, но она боялась. Боялась почувствовать под пальцами холодное окоченение, восковую кожу. Боялась до конца поверить в то, что её мальчиков больше нет.

Она всматривалась в их лица, в надежде, что всё это – дурной сон, что сейчас они пошевелятся, почешутся, пробормочут что-то сквозь сон.

Женщина потеряла счёт времени, исступленно вглядываясь в лица сыновей, и почему-то совсем не испугалась, когда один из них открыл глаза.

Горячий ком радости и надежды начал подниматься у неё в груди, а мальчик неуклюже встал, сначала на четвереньки, а затем и на две ноги. Волчья шкура сползла, но он словно не чувствовал холода. Он посмотрел мутным взглядом в глаза матери.

– Мама… – раздался шёпот из посиневших губ, и он обнял разрыдавшуюся в голос мать.

Она чувствовала холод, идущий от его тела, неловкость движений окоченевших мышц.

Но, разве это было важно…

* * *

С утра всё поселение гудело от новостей.

Доктрус ходил важный, как индюк, свысока посматривая на Къелла, который мрачнел с каждым часом. Теперь, когда этот коновал обрел авторитет среди местных, он задрал нос и объяснял всем желающим, что да, иногда бывает так, что Господь возвращает тех, кому рано умирать, особенно, если они не запятнаны богопротивной ведьминой меткой. А посему, её нужно срочно смыть. Или выжечь, если не смывается.

Детей Къелл тоже осмотрел и очень ему не понравилось увиденное.

Холодные, с мутными бельмами глаз и ничего не выражающими лицами. На их маленьких телах уже начали намечаться трупные пятна. Но это совершенно не мешало мальчикам двигаться. Правда, и это получалось у них не очень хорошо – словно дети ещё не разобрались со своими конечностями. Спотыкались о собственные ноги, а руки будто не могли договориться между собой и мешали друг другу.

Говорить они тоже почти не могли, только шипели что-то нечленораздельное, в чём скорее угадывались знакомые слова.

– Это вполне нормально, – убеждал доктрус Снорре с супругой. – После кровопускания многие холодеют. А ваши мальчики ещё столько пролежали без движения. Напоите их горячим красным вином, и вскоре всё пройдет.

Женщина восторженно кивала, только что в ноги лекарю не кидалась, и даже не задумывалась, где в этом суровом краю она найдёт красное вино. А Снорре всё сильнее хмурился. Ему тоже не нравились перемены в когда-то непоседливых мальчишках, рыжими вихрями носившихся по деревне.

Лекарь ходил из дома в дом, осматривал детей, неодобрительно цокая языком при виде татуировок, нанесённых над сердцем.

– Сие есть знак тьмы, – многозначительно сообщал он. – Вы же не хотите, чтобы в душе вашего чада поселилась тьма?

Татуировка не выглядела глубокой и почти полностью исчезала, если хорошенько потереть её жёсткой щёткой, смоченной в горячей воде, оставляя на месте себя кровоточащую ссадину.

Несколько мужчин, которые бывали в походах конунга, и видели, как выглядят тела погибших, если их не захоронить вовремя, тоже относились с опаской к воскресшим детям. Но и к Снорре со своими советами не лезли.

Агне вместе с Богданкой перебирала остатки своих трав в ожидании, когда к ней приведут детей, которых она хотела ещё раз осмотреть на предмет одержимости.

Попутно она объясняла своей ученице, где какая трава, как её собирать и хранить, с чем она сочетается, а с чем лучше не мешать. Девочка слушала тихий и уютный, словно потрескивание огня в очаге, голос ведьмы, не находила в её словах ничего, что противоречило бы её взглядам, и старалась запомнить.

Наконец, они закончили с последним пучком, и Богданка спросила:

– Агне, а домовые и лешие тоже бывают?

– Кто это? – удивленно подняла брови ведьма.

– Ну… они живут в домах, помогают иногда…

– Ты про брауни? Бывают. Богат и счастлив тот дом, в котором он живёт. Но брауни сырости не любит, а потому его тяжело к себе заманить.

– А у тебя есть? – почему-то шёпотом спросила девочка.

– У меня – нет, – в голосе ведьмы послышалось искреннее сожаление. – И ни у кого в деревне нет.

За окном сгущались сумерки, и Агне всё тревожнее посматривала на тропинку, ведущую из деревни. Оттуда никто не шел.

Она в тревожном ожидании вертела в руках оловянный кубок с горячим отваром.

В деревню было нельзя. Просто выходить на улицу не хотелось, да и не зачем – скотины ведьма не держала. Подумав немного, она решила заварить новый отвар и добавить туда несколько листьев сон-травы. После последних напряженных дней ей нужен был качественный отдых.

Богданка, которой кто-то из деревенских принес в благодарность отрез грубой домотканой ткани, мастерила себе новую сорочку, рядом ждала своего часа уже скроенная нижняя рубаха до колена.

«Вышивку бы ей по воротнику пустить», – думала девочка, остро жалея о том, что в доме у ведьмы не водилось ничего для рукоделия.

Агне встала и направилась в сторону только что приведённых в порядок запасов, выбрав нужный пучок, она собиралась вскипятить котелок травы, но её остановил стук в дверь.

– Агне, это Ульрик! – представился гость и открыл дверь. В дом, однако, входить не стал.

– За тобой Къелл прислал. Просил только тихо, чтоб не видел никто. Надо посмотреть на детей Снорре, ему твой совет нужен.

Ведьма подозрительно смотрела на застывшего в дверях гостя, задумчиво перебирая в длинных тонких пальцах пучок сон-травы.