Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошее фото. Узнаю: из лучшего ателье. А человека, который изображен, вижу впервые. — И он покачал сочувственно головой.
Я обошел все отели столицы, кроме своего — он пока меня не интересовал, — и везде слышал тот же самый ответ. Да, это был ловкий противник. Действовать так умело смог бы только настоящий слесарь-водопроводчик.
Затем я свернул на вокзальную площадь и предъявил фотографию шоферу, дремавшему в свободном такси.
— Вот сейчас впервые вижу, — сказал шофер виновато.
Узнав про мой опрос, здешние таксисты гнали свои даже занятые пассажирами машины к вокзалу. Но, увы, все они, как один, впервые видели этого человека.
Тот же ответ был и у водителей автобусов:
— В первый раз видим!
Что ж, это лишний раз подтверждало то, что мне было твердо известно: некто, по имени Н., ушел, как и я, с вокзала пешком.
Круг сужался!
К вечеру я закончил опрос владельцев кафе, полицейских, железнодорожных проводников, стюардесс, детей и уборщиков улиц. И когда последний из опрошенных заявил, что видит человека с фотографии впервые, стало ясно, что ловушка захлопнулась.
Я зашел в ближайшую рыболовную лавку, купил удочку и сачок, вернулся к озеру и вновь уселся на парапет.
Такойцы дивились, глядя на то, как я сижу на парапете с удочкой, поплевываю в воды их замечательного озера, и говорили друг другу: «Когда же он, в конце концов, начнет действовать?» Им было невдомек, что я решил свою задачу, и теперь усыпляю бдительность противника.
Когда стало темно, я почувствовал, что этот некто, по имени Н., уже введен в заблуждение, поднялся и отдал удочку вместе с только что клюнувшей рыбой уличному мальчишке.
— Можно брать! — сказал я себе и направился туда, где затаился мой противник.
Несмотря на поздний час, весь город вышел на улицы. За мной двигалась гудящая толпа самых нетерпеливых горожан. Среди них часто мелькали темные очки разведчиков, желающих лично убедиться в моем поражении.
Факты и тонкое чутье привели меня к серому трехэтажному зданию. Это был мой отель. Именно здесь находился сейчас некто, по имени Н., пока еще таинственный для всех, кроме меня.
Толпа ахнула и остановилась, пораженная дерзостью моего противника.
Я перебежал улицу и вошел в отель, держась поближе к стене, чтобы остаться незамеченным.
Зрители остались снаружи, и только несколько человек все же проследовало за мной в вестибюль отеля. Это были отчаянные из отчаянных. Но даже они трепетали от страха.
Я остановился перед лестницей, ведущей вверх, и сказал себе, что здесь придется быть еще осторожней. Противник очень хитер, его трудно застать врасплох, и уж кому, как не мне, знать его искусство.
Я снял туфли и, взяв их в руки, начал осторожно подниматься вверх. Мои спутники остались внизу, и только неизвестно чей агент отважился, держась, разумеется, на почтительном расстоянии, сопровождать меня. Но и его подошвы тотчас прилипли к ступенькам, когда он увидел, что детектив остановился перед дверью, ведущей в один из номеров.
К счастью, он не знал, чей это номер. Иначе бы скатился от изумления вниз и попал в больницу с ушибами. Потому что это был номер, в котором жил ваш покорный слуга.
Я прислонил ухо к двери и прислушался. Как и следовало ожидать, в номере стояла гробовая тишина. Но он был там!
Стараясь ничем не выдать себя, я извлек из кармана спецовки отвертку, сунул ее в замочную скважину, повернул раз-другой и толкнул дверь. Она распахнулась, и…
— Вася, тебя к телефону, — послышался из недр котельной трубный голос истопника Ивана Ивановича.
Я вздрогнул и заволновался, поняв, что новая история слесаря может погибнуть на самом интересном месте.
— Иваныч, иду, иду! — откликнулся слесарь и вновь повернулся к нам.
— Итак, дверь распахнулась, и мое тело, точно тяжелое пушечное ядро, влетело в номер. Тот, кого я искал, стоял посреди комнаты и потирал свое плечо. Он обернулся, и я увидел, что это…
— Сам президент страны! — воскликнул Яша.
— Нет, это был я, — ответил слесарь с торжествующей улыбкой. — «Базиль Тихоныч, вы обнаружены!» — сказал я ему.
— Значит, вы выслеживали самого себя? — изумился Феликс.
— Да, это было так! — подтвердил слесарь, нахмурившись.
— И значит, вы ходили со своей собственной фотографией? — спросила Зоя, усиленно морща лоб.
— Ну, разумеется! — И слесарь вздохнул. — Как помните, перед этим я зашел в лучшее ателье, и там мне сделали моментальную фотографию.
— Выходит, вы еще перед отъездом знали, что отправляетесь искать самого себя? — спросил Яша, стараясь, как и мы все, осознать услышанное.
— Только догадывался, — уточнил Базиль Тихонович. — Но это совсем не облегчало мою задачу. Друзья, может, вы еще не знаете: труднее всего на свете найти самого себя. Но я, как видите, справился с этой задачей блестяще, такого достижения не имел ни один детектив в мире! — скромно заметил слесарь.
— А мне жаль разведчика Аксенушкина, — жалобно сказала Зоя. — Он такой невезучий.
— Почему невезучий? — спросил слесарь с обидой. — Так уж получилось в этот раз. А потом был у нас другой поединок, и я, разведчик, очень ловко перехитрил себя — детектива. Это где же я взял реванш? Это случилось… Это вот где случилось…
— Вася, ты что, оглох? — крикнул Иван Иванович.
Теперь истопник стоял на лестнице, ведущей в котельную. Он был такого маленького роста, что даже не верилось, что это ему принадлежит густой, могучим голос.
Мало кто из ребят нашего дома мог похвастаться тем, что видел Ивана Ивановича собственными глазами. Он все время пропадал среди труб в котельной и потому редко попадался людям на глаза. Я и сам долгое время сомневался в том, что наш истопник — обычный человек из плоти и крови. Мне показалось, что в котельной хозяйничает невидимый дух и мы только слышим его голос.
— Вася, бегом! Они больше ждать не могут! — сказал истопник.
— Бегу! — отозвался слесарь и, вскочив на ноги, помчался в сторону котельной.
— Что там, Иваныч? Что-нибудь с континентом? — спросил он на бегу.
— «Континент, континент»! Течет в десятой квартире. Вот тебе и «континент»! — сурово передразнил истопник нашего Базиля Тихоновича и добавил: — Ты что, не знаешь хозяйку десятой квартиры? Уж она тебя пропесочит.
Сказав такое, Иван Иванович сошел в котельную, а следом за ним в подвале скрылся и слесарь.
— Интересно, когда же мы услышим про реванш? — спросил Яша мечтательно.
— Боюсь, что теперь уж никогда. Теперь он остынет. В общем, потеряет интерес, — ответил я, почему-то сердясь на Яшу.
— Я думаю, сегодня не надо играть. Сегодня у нас не получится, — сказал задумчиво Феликс.
Я посмотрел на него и подумал, что вот кто настоящий Мегрэ — такой же толстый и серьезный. Но раз он говорит, значит, знает, что у нас ничего не получится с игрой. Комиссару Мегрэ виднее…
— Ребята, это течет у нас. Вы что, забыли? Ведь я живу в десятой квартире, — сказала Зоя.
Только теперь мы спохватились, вспомнили, что в десятой квартире живет Зоя. А хозяйка — Зоина мать — самый строгий человек в нашем доме.
В субботу ко мне во дворе подошли представители Яшинезии и Феликсании и официально потребовали отдать им территорию между обеденным столом и прихожей. По их уверениям, Васьляндия владела этой территорией незаконно.
Феликсанию представлял, разумеется, Феликс. Эта страна лежала между стенами нашей маленькой комнаты.
От лица Яшинезии, раскинувшейся на кухне, выступал Яша.
Я был президентом великой Васьляндии, которая распростерлась по всей большой комнате.
— Сударь, мы больше не можем терпеть такую несправедливость! — сурово заявил премьер-министр Феликсании. — У вас двадцать метров квадратной площади. У нас всего шестнадцать, на два государства.
Яша — председатель совета министров Яшинезии кивнул, подтверждая слова своего союзника.
Я и сам знал, что это несправедливо. Поэтому мне не хотелось быть Васьляндией. Но ребята убедили меня, сказав, что Васьляндией могу быть только я, потому что у меня самая большая армия бумажных солдатиков. И если Васьляндией будет кто-то из них, то война просто не получится. Поэтому я вздохнул и спросил, чтобы еще усугубить конфликт:
— А вам завидно?
— Да, — сказал Феликс, становясь еще более суровым. — Поэтому извольте принять ультиматум: или вы делитесь территорией, или война. Ждем ответа в воскресенье до двенадцати часов.
Яша кивнул, присоединяясь к союзнику.
Я сказал, что подумаю над их наглыми претензиями, и в двенадцать часов дам ответ. После этого мы вернулись в свое прежнее состояние, то есть снова стали закадычными друзьями, и весело помчались в кино.
Утром я спросил бабушку, когда она терла мылом мои уши и шею, не доверившись мне самому:
— Бабушка, ты, наверно, очень любишь, когда в нашей квартире звенят жизнерадостные детские голоса, и тебе, наверно, ужас как этого недостает, правда?
— Значит, сегодня дом будет полон твоих друзей. Не так ли следует тебя понимать? — спросила бабушка в свою очередь.
— Немножко не так, — ответил я, болтаясь в ее руках, точно тряпичная игрушка. — Дом не совсем будет полон. Не до краев. Придут Феликс и Яша.
— А Зоя? Почему же сегодня ваш хор решил обойтись без ее восхитительного сопрано?
— О, у нее сегодня очень важные дела. У нее мама варит варенье.
— Что ж, пожалуй, и Феликса с Яшей достаточно. Вы и втроем перевернете все вверх дном. Да уж ладно, изолируюсь в маленькой комнате. Большой, надеюсь, вам хватит? — произнесла бабушка, с такой силой теребя мыльными пальцами мои уши, точно не сама же мыла их в прошлое воскресенье.
— Не, не угадала. Нам и маленькая нужна, — возразил я и быстро добавил, опережая бабушку: — И кухня тоже! Там у нас Яшинезия.
Иначе бы она сказала: «Такой, видать, у нас, бедных женщин, удел — весь век сидеть на кухне». И уж тогда бы у меня не повернулся язык, чтобы выпроводить ее и оттуда.
— Вот оно что: опять война! — испугалась бабушка. — Вы же в прошлое воскресенье заключили мир? Займитесь-ка лучше чем-нибудь серьезным. Послушайте серьезную музыку или вбейте, скажем, в стенку гвоздь.
— Бабушка, зачем тебе гвоздь? У нас уже все висит!
— Это не важно. Главное, заняться взрослым делом. Пора бы вам потихоньку взрослеть.
— Вот когда станем взрослыми, вот тогда… — завопил было я, выплевывая мыльную пену, потому что бабушка в это время терла мое лицо.
Но тут она сунула мою голову под кран. Потоки холодной воды хлынули мне в уши и в рот.
Во время завтрака я сказал будто между прочим:
— Еще несколько месяцев, и наступит зима. Будет холодно-холодно. И почему бы тебе, бабушка, не связать любимому внуку шерстяные носки?
Бабушка поставила чашку с чаем на стол, удивленно подняла брови.
— Господи, что случилось с любимым внуком? — спросила она. — Обычно измаешься, пока оденешь его. Он готов бегать по улице голым в самый лютый мороз. И вдруг им овладело беспокойство: как бы на зиму не остаться без носков. А до зимы еще, считай, семь месяцев.
— Взрослею, бабушка, взрослею, — сказал я, притворно вздохнув. — Уже становлюсь солидным. А взрослые что делают? Готовят сани летом.
— Ах вот как! — усмехнулась бабушка. — Тогда это похвально. Тогда я тебе доложу, чтобы ты знал свое хозяйство. В общем, так: есть у тебя белые шерстяные носки, вязаные. Есть черные, тоже шерстяные, зимой тебе связала. Еще одни черные, родители прислали. Толстые, в таких на Севере, наверное, без валенок ходят…
— Бабушка, подожди! — перебил я в отчаянии. — Чем больше, тем лучше. Свяжи еще одни! Я понимаю: тебе неохота. Но мы создадим тебе такие условия, что тебе ничего но останется, как сидеть и вязать. Мы посадим тебя в кресло в углу и попросим не ходить по комнате. Думаешь, нам играть охота? Ни капельки! Мы только для тебя. Чтобы ты спокойно вязала!
— Ах вот ты к чему! Ты опять со своей войной? — И бабушка покачала головой осуждающе. — Но, видно, ты так и не отстанешь. Ладно, шут с вами.
И добавила что-то об избалованных детях, которых оставляют молодые родители на руках у старых людей.
Но последнее не имело для меня значения. Мне приходилось слышать это десятки раз. Да и имело оно отношение не ко мне, а к родителям. А родителей, если уж на то пошло, вынудили жить на Севере очень важные дела.
Словом, я так и подпрыгнул на стуле от радости, и, чтобы доставить бабушке ответную радость, чтобы ей не так уж тяжело было переживать свою уступку, съел всю порцию манной каши.
Мне не терпелось начать поскорее игру. Я готов был позвонить главам враждебных государств, не дожидаясь условленного часа, и бросить им в лицо ответ, полный национальной гордости и презрения. Но не подобало могущественной державе суетиться, торопить события. Ей положено солидное место в истории, и она займет его, не мельтеша, степенно дождавшись своего часа. Поэтому я крепился изо всех сил.
А у братьев запасы терпения уже подошли к концу. Я еще не допил свой чай, как в прихожей зазвонил телефон и бабушка позвала меня.
— Иди, — сказала она. — Тебе Юлий Цезарь звонит. Или кем он там еще у вас.
Я бросился к телефону и услышал голос Феликса.
Здорово, — начал он. — Ну как ты там?
— Здорово, — ответил я. — Я ничего.
Феликс замолчал, ждал, что я скажу. Он был очень гордым и надеялся, что у моего государства самолюбия меньше, чем у Феликсании и Яшинезии, и что оно раньше срока заведет разговор о войне. Я понял, что он от меня хочет, и не ответил ни слова, решив соблюдать сегодня чувство достоинства, как никогда.
Поделиться книгой: