Помоги проекту - поделись книгой:
Общий объем всего помещения составит 60 тыс. куб. сажен. Постройка вокзала с полным его оборудованием исчислена по смете в 7 млн.
Центральный вход, ведущий с площади в вестибюль, будет увенчан башней — башней княжны Сююмбеки в Казани с гербами Казанского царства — золотым стилизованным петушком, тут же под башней — громадные часы.
Обширный вестибюль будет отделан с роскошью, стены украсят панно работы Н. К. Рериха, изображающие битву с татарами при Керженце и покорение Казани. Пол в вестибюле из черного и красного порфира. Расположенный рядом с перронным залом зал ожидающих 8-мигранной формы, со звездчатым сводчатым куполом, просветы которого будут расписаны в восточном вкусе.
Из вестибюля и перронного зала выходы ведут в громадный зал-ресторан I-го и II-го классов. Он будет обставлен в стиле Петровской эпохи. Стены затянуты зелеными с розовым шпалерами. Деревянный резной плафон будет изображать в аллегорическом виде города и народности тех губерний, с которыми соприкасается линия Московско-Казанской железной дороги. Особый вестибюль для прибывающих пассажиров, отделенный от зала-ресторана служебными помещениями, выводит с платформы приходящих поездов прямо на Рязанский проезд.
Правая часть здания вокзала по Каланчевской площади отводится под багажный зал и зал III-го класса. Вход в багажный зал расположен вблизи центрального входа и будет украшен гербами Москвы, Рязани и Казани. Для пассажиров IV-го класса и воинских команд отводится особое помещение.
Центральную часть вокзала займут 6 крытых платформ, длиной по 80 сажен, с 12-ю подъездными к ним путями»[119].
К живописному оформлению Казанского вокзала привлекли весь цвет тогдашнего изобразительного искусства, это были Александр Бенуа, Борис Кустодиев, Зинаида Серебрякова, Мстислав Добужинский, Николай Рерих, Александр Яковлев, Иван Билибин, Евгений Лансере. Со всеми художниками Щусев работал в творческом содружестве. Например, о работе с Бенуа он писал: «Над отделкой ресторана вокзала пришлось много поработать и по деталям сложной орнаментации. Первые эскизы отделки сделал я. Затем включился приглашенный Александр Бенуа. Он сначала повернул характер орнаментики немного в сторону Рококо, но затем направил и ее в характере Петровской эпохи московского периода».
Правда, поначалу Бенуа воспринял щусевский проект в штыки: «Утром в Третьяковскую галерею по зову Грабаря, который предлагает мне „феноменальный“, по его мнению, заказ: одну из декоративных картин строящегося Казанского вокзала, а также наблюдать за другими живописными работами в том же зале. Но все же какая это мерзость, которую собирается строить Щусев и от которой этот тупой Грабарь в восторге, считая эту жалкую ерунду — московским барокко. Не знаю, как быть? С одной стороны, пора бы выступить с чем-либо крупным, с другой — участвовать в таком деле под дирижерством такого безвкусного человека, как Щусев, довольно стыдно. Сегодня ездил к Щусеву знакомиться с состоянием дел»[120]. В итоге, как мы понимаем, пришлось «участвовать».
И потому 14 сентября 1914 года в письме Николаю фон Мекку тон уже иной: «Прошу вас передать дорогому Александру Владимировичу Щусеву мой сердечный привет. Очевидно, что, следуя зову души, он весь ушел в работу над композицией страждущих на Куликовском поле, и, возможно, что я не застану его в Москве?» Щусев все же оказался в Москве — и уже 18 сентября Бенуа повез ему показывать эскизы стенной росписи зала вокзального ресторана.
Алексей Викторович ценил способности Александра Николаевича, что не мог не почувствовать последний. 26 января 1915 года он описывает в дневнике завтрак у Щусева, где был и Кустодиев: «Сегодня я примирился со Щусевым. Он собирается издать по-русски Витрувия, пользуясь изданным Палладио с комментариями Барбаро. И это очень почетно. Затем он ухаживает за мной, прямо трепещет, как бы меня не спугнуть. Не прочь даже пригласить Петрова-Водкина по моему желанию»[121]. Не преувеличил ли Бенуа? Как-то не похоже на Щусева: «Трепещет»…
Иронически описывает Александр Бенуа и общение с заказчиками: «Вчера состоялись смотрины наших этюдов (для Казанского вокзала). Прибыли их высочество граф фон Мекк с супругой и дочкой в мастерскую Щусева, и художники были удостоены высочайшего благоволения…»[122] Смотрины удались.
Александр Бенуа о «румынском» лукавстве Щусева
Фон Мекки (дядя и племянник) приглашали художников по своему вкусу, с чем Щусеву приходилось считаться. Так, для росписи зала ожидания первого класса они позвали князя Сергея Щербатова, даже не имевшего профессионального образования, но бравшего уроки живописи у Игоря Грабаря и Леонида Пастернака. Вот что он рассказывает:
«Мой друг Воля Мекк (В. В. фон Мекк. —
— Знаешь что, Сережа, — сказал он, зайдя ко мне. — Я хочу сделать тебе очень интересное предложение: правление Московско-Казанской ж. д. решило через меня обратиться к тебе с просьбой взяться за исполнение росписи Казанского вокзала. Не пугайся, если я скажу тебе, что имеется в виду тебе предоставить роспись первого класса, то есть, как видишь, главного зала. Нужно исполнить пять панно с сюжетами и, не скрою, больших размеров, 3 ½ на 2 ½ саженей каждое, и декорировать плафон. Тебе дается полная свобода для твоей творческой фантазии, в которую я верю. Ты представь проекты, макет и, если они, во что я хочу верить, будут интересны, то с Богом! Обдумай и ответь мне на этой неделе. Теперь распределяются заказы на декоративные. Конечно, я был немало ошеломлен. Большая ответственность меня пугала, оказанное мне доверие было мне приятно и подобная задача не могла не заинтересовать меня.
Как я уже сказал, внутренние декорации должны были быть исполнены также в разных стилях и долженствовали быть поручены художникам, могущим наиболее ярко представить тот или другой стиль в своем творчестве согласно предрасположению и таланту каждого.
Для росписи стен третьего класса, задуманного в азиатском стиле, был предназначен художник Яковлев. Будучи хорошим рисовальщиком, Яковлев, по мнению фон Мекков, был значительно слабее в чувстве красок. Потому он был на средства правления дороги командирован в Китай, чтобы проникнуться благородным колоритом китайского искусства, его углубленной и радостной гаммой красок. Этой поездке, кончившейся долгим пребыванием в Китае, Яковлев был обязан не только спасением от военной опасности, но и безмятежным благополучным житьем художника вдали от развертывающейся трагедии, что содействовало его дальнейшим успехам в Париже. Китай был использован в связи с изменившимися событиями уже не для московского вокзала, а для Парижской выставки, и командировка московскими Медичи оказала Яковлеву, вывезшему из Китая обильный материал, большую услугу.
Роспись столовой была поручена Александру Бенуа, давшему эскиз некоего триумфального шествия с колесницей, запряженной почему-то быками. Помнится как я не мог удержаться от смеха, когда в общем мало-культурный Щусев стал уверять меня, что белые быки и символизируют „Европу“. Эта экскурсия в мифологию („Похищение Европы“) была чрезвычайно комична. Два декоративных панно для стен у входных дверей были заказаны Билибину. Я жалел, что обойден был художник Стеллецкий, видимо не бывший в фаворе у Мекков. Хотя и слабый рисовальщик, он хорошо чувствовал цвет и обладал декоративным талантом. Его лучшее произведение, иллюстрации к „Слову о полку Игореве“, это доказало. В мою бытность членом Совета Третьяковской галереи я выдержал настоящий бой, но мне удалось все же провести на Совете ряд декоративных гуашей этого несколько недооцененного у нас художника.
Обдумав, я с волнением и радостью принял сделанное мне предложение, и, следя за лазаретами, где все было хорошо налажено, я заперся в мастерской на вышке моего дома.
Для меня вставал со всей остротой вопрос, не один раз меня в жизни мучивший, о праве целиком отдаваться искусству, когда столько тревожных переживаний, столько беды, столько властно навязывающих себя обязанностей кругом, о праве полного отхода (кстати, не легко дающегося) от жизни.
Огромный зал, для которого мне предстояло исполнить панно с декоративной сюжетной росписью, представлял собой пятиугольник, крытый куполом пятигранным с первюрами, отделяющими своды, сходящиеся к центру. Зал не имел окон, но двумя широкими пролетами соединился со смежной ему светлой столовой, которую должен был расписать А. Бенуа. Каждое мое панно в верхней части должно было заканчиваться полукругом и должно было иметь, как мне указал Мекк, З,5 саженей в высоту и 2,5 — в ширину. Подобного размера холсты (заменяющие фрески) конечно не могли бы исполняться в моей мастерской, буде мои проекты приняты, но об этом я пока не думал — нужно было сначала выдержать „экзамен“, представить проекты в красках и макет всего зала.
Помнится, видение всей композиции мне явилось ночью, и вполне ясно представились мне два панно, третье в моем воображении развилось позже, дня через три. Мне так отчетливо представились композиции и даже вся раскраска, что, я помню, сразу бегло нарисовал панно на листах блока и раскрасил акварелью, чтобы спешно зафиксировать то, что мне представилось.
Мне сразу представились композиции на три темы, по моему мнению, соответствовавшие заданию: город, деревня и промысел, и лишь много позже пришли в голову композиции двух остальных панно, требовавших чисто декоративного разрешения, а не сюжетного…
Я считал несвоевременной работу по третьей композиции до того, пока два первых проекта не пройдут через жюри. Закончив их, я в тяжелых белых рамах поставил их на мольберте в мастерской и, конечно, с волнением ждал прежде всего, как всегда строгой оценки Воли Мекка, посредника в заказе. Он пришел смотреть проекты не один, а с художником Нестеровым и поднявшись с ним в мастерскую, просил меня оставить их одних. Я вполне понял мотив этого желания обменяться впечатлениями без присутствия автора. Когда оба спустились ко мне в кабинет с довольными лицами, высказывая свое полное одобрение, это было для меня уже радостным предзнаменованием, что и на жюри правления проекты будут одобрены.
Мекк, как и я тоже, обычно бывал очень строг в суждениях об искусстве, часто был нетерпим и резок, при всей его деликатности, эта резкость, выражающаяся в кратких обрывистых определениях, нередко с иронической усмешкой и острым словцом, а иногда и некая капризность меня в данном случае несколько пугала. Нестерова, которого я тогда еще мало знал, я и впрямь опасался, зная его тяжелый, крутой часто неприятный нрав. Потому, его очаровательная улыбка, освещавшая его строгое, умное лицо и сияющее удовлетворенное лицо Мекка были для меня столь приятными, после минут остро пережитого беспокойства — вдруг, не понравится?
Нестеров, как мне сказал потом Мекк, очень заинтересовался „духом“ композиций и вложенным в них „чувством“ понимавшего поэзию русского крестьянства, „истинно-русского помещика“. Колоритное задание, думается, было более понятно Мекку, так как Нестеров, в этом отношении, обладая несомненной духовностью, что я ценил в нем, как колорист, был художником не столь одаренным.
Проекты на жюри правления ж. д. были единогласно приняты, о чем мне с радостью сообщил лично ко мне приехавший с поздравлением председатель Н. К. фон Мекк»[123].
У Щербатова с Щусевым порой случались и творческие разногласия:
«Роспись двух стен с широкими пролетами в столовую Бенуа мне долгое время не могла ясно представиться. Я набрасывал разные эскизы меня самого не удовлетворявшие. Орнаментальную разработку нужно было объединить в гармонии с сюжетными композициями других стен; пересыщать новыми сюжетами уже и без того богатую содержанием роспись зала было бы для него слишком большой перегрузкой. Я советовался с Мекком и Щусевым и им обоим, согласным с этим моим мнением, неясно представлялось, какой тип росписи этих двух стен наиболее мог бы подойти… „Прелестно!“ — в один голос воскликнули Щусев и фон Мекк, бывший также в мастерской, в то время когда я принес проекты. „Очень занятно!“ — Я очень обрадовался. Роспись двух последних стен я задумал таким образом.
По обе стороны пролетов, на обоих стенах, огромные фигуры, своего рода кариатиды: молодая баба в красной рубахе с закинутой на голову смуглой рукой держит на голове золотой сноп, в опущенной руке серп. Ей соответствовала на другой стороне фигура парня-жнеца в серо-голубой рубахе и лаптях с косой на плече. На другой стороне торговка ситцами и разносчик с лотком. Фигуры на белом (слегка патинированном) фоне; они вкомпанованы в длинные овалы составленные из стилизированных в барочном стиле жирных стеблей и листьев. Овалы густого синего цвета, какой бывает на русских чайниках и кое-где горят красные стилизованные маки…
Вскоре после того, что все проекты заслужили одобрение и приняты были к исполнению, началось все то, что является бичом во всей художественной жизни, — зависть, интриги, злобные подвохи, желание напортить и спихнуть с места с целью его самому занять. Ущемленное самолюбие, недружелюбные враждебные инстинкты и прежде всего и главным образом ревность, во все времена отравлявшая художественную атмосферу и для меня невыносимая. Я отлично понимал, что, получив такой заказ, являющийся, конечно, значительным событием, завистливые и обиженные чувства скажутся и возникнут прежде всего на почве материальной заинтересованности.
И вот, в одно из моих посещений мастерской Щусева, я услышал вдруг от него такое неожиданное заявление: „А я решил изменить пропорции вашего зала“. „Как? — спросил я. — И это после того, что все проекты уже сделаны по точно данным мне вами лично размерам, как я знаю, установленным Правлением ж. д.!“. — „Ну что ж, срежьте по две фигуры — перекройте, что это вам стоит; архитектура важнее росписи“. Эта разыгранная наивность была столь неубедительна, что я сразу почувствовал, в чем дело, заключавшееся в желании отбить у меня охоту и отшить меня после законного ясно предвиденного моего возмущения. Понял это, конечно, и Мекк, которому, я сообщил немедленно о неожиданном для меня сюрпризе. Он, конечно, возмутился, но не удивился, так как он был человеком, искушенным горьким опытом.
„Размеры утверждены и изменены не будут, Щусеву будет сказано, что нужно, а ты берись за работу и начинай с Богом“. Эти слова меня окончательно успокоили и Щусев был со мной с той поры несколько сконфуженно любезен. Всё вошло в норму»[124].
Эстетствующий князь Щербатов, видимо, не мог постичь всего огромного масштаба грандиозного строительства, осознать его глубочайший смысл. В его словах чувствуется некоторая снисходительность по отношению к Щусеву, вызванная, скорее всего, не слишком знатным происхождением зодчего, как думал Щербатов. Да, между князем и архитектором была большая дистанция, но не социального, а образовательного характера. Щербатову само все плыло в руки, а Щусев добился положения в обществе исключительно своими силами. И большую золотую медаль Академии художеств получил он не за происхождение, а за талант. К слову, уже будучи автором Марфо-Мариинской обители, архитектор так и не дождался заказов от петербургских богатеев, ярким представителем которых и был князь Щербатов.
На Щербатова Щусеву жаловался и Александр Бенуа: «Господи Боже мой, что за сумасшедший дом вся наша матушка-Россия и, в частности, какая сплошная ерунда наша художественная жизнь! <…> Добужинский, и Серебрякова, и Лансере и бедный больной Кустодиев немало уже потрудились над общей задачей. Что же теперь, потому только, что какой-то дилетантишка вздумал мне напакостить в отместку за мое выступление в защиту Грабаря, все эти отличные художники также должны ретироваться или почтительно ждать, пока князь Щербатов не удостоит, наконец, отнестись к нашему труду с благорасположением? Это же, дорогой, невозможно. Это же настоящий скандал»[125], — писал художник зодчему 17–18 ноября 1916 года.
У Бенуа с Щусевым тоже периодически возникали трения — по денежному вопросу: «Опять письмо от Щусева. Все только обещания уплаты. Беспримерное разгильдяйство и, кроме того, какое-то „румынское“ лукавство под личиной благодушной рассеянности»[126]. Про «румынское» лукавство — это метко…
Спустя недолгое время мучения Бенуа продолжились: «Явился собственной персоной сам Щусев и просидел до 11 ч., и это было довольно мучительно. Непрестанные улыбки, сладкий тон, а в результате что-то путаное. Несомненно, что именно он более всего виноват в накопившихся недоразумениях. Движет им (может быть, и вполне осознанно) желание отнять у меня руководство (а следовательно, и честь) в создании убранства грандиозного зала ресторана Казанского вокзала»[127].
Но и в Москве нашлись критики, называвшие художников, участвующих в росписи грандиозного здания «вокзальными». Этим выражением отметился известный литератор Давид Бурлюк, попытавшийся таким образом задеть Бориса Кустодиева, что выглядело совершенно несправедливо. Ведь Кустодиев для написания плафонов (по приглашению Щусева) на тему «Присоединение Казани к России» поехал в Италию: «Я был очень доволен, остановившись в Милане. Там очень хороший музей Брера с чудными фресками Бернардино Луини, хорошими венецианцами и Рубенсом, которого я много смотрел для своих плафонов»[128].
Примерно в это время (в 1917 году) Кустодиев напишет портрет Щусева, можно сказать, сделанный на рабочем месте, — Алексей Викторович, еще достаточно молодо выглядящий, но уже с ранней сединой, сидит в полуобороте на кресле. Взгляд его выразительных глаз спокоен и даже умиротворен. Его застали в процессе творчества. За спиной — ярко-зеленый фон обоев. В нагрудном кармане — карандаш. Руки лежат на листах ватмана с архитектурными рисунками. Это интереснейшее полотно долго хранилось в семье зодчего и в настоящее время находится в собрании ГТГ.
Что же касается росписи вокзала, то жаль, что она не была полностью осуществлена, а оставшиеся эскизы хранятся в ГТГ. К сожалению, не украсили вокзал и два огромных панно Николая Рериха — «Сеча при Керженце» и «Покорение Казани», о которых писали «Московские ведомости». Та же участь постигла и прекрасные плафоны Зинаиды Серебряковой, создавшей для Казанского вокзала серию своих замечательных одалисок — четырех обнаженных женщин, символизирующих страны Азии.
Об этом печалился Евгений Лансере: «В 10 ½ на Каз[анском] вокзале: с Богословским и Щусевым смотрели зал. Очень хорошо, и так настроились уже на работу, но потом пришла инженерская сволочь: „Я не художник“, „не коммунист“ и страшно противился плафону (и Зининым сюжетам) с „идеологической“ точки зрения. Думаю, что ничего не выйдет…»[129] Действительно, не вышло.
Проект всей жизни
В марте 1917 года Алексей Щусев писал Александру Бенуа: «Все сооружение рассыпалось как-то даже без облака пыли и очень быстро». Зодчий имел в виду падение монархии Романовых, не предвещавшее стране ничего хорошего. Первая мировая война, а затем и война гражданская не дали осуществиться многим прекрасным замыслам. А после 1917 года разошлись и пути многих участников сооружения вокзала.
Николай фон Мекк не уехал из России, как многие представители богатого сословия. Но в России советской такой человек вряд ли мог прожить долго. Его арестовывали 19 раз. Последний арест состоялся в 1929 году, тогда же его и расстреляли. А вдова фон Мекка после расстрела мужа оказалась в крайне тяжелом материальном, положении. Щусев не побоялся помогать ей — и не только деньгами, он приютил ее у себя в доме в Гагаринском переулке, несмотря на отсутствие у нее разрешения проживать в Москве.
Князь Сергей Щербатов успел покинуть родину, долго скитался с континента на континент. И умер в своей постели, в 90 лет.
На чужбине нашли вечный покой Зинаида Серебрякова, Николай Рерих, Александр Бенуа. Иван Билибин умер в блокадном Ленинграде.
Казанский вокзал стал самым длительным проектом Щусева, проектом всей его жизни. Он то и дело возвращался к нему: «Кончить такое большое сооружение, как вокзал, мне не удалось, он так и остается до сих пор незаконченным: дальние башни не осуществлены, внутренняя отделка не закончена», — писал архитектор в 1947 году. А закончен вокзал был уже после смерти зодчего. В Москве лишь одно здание строилось дольше — храм Христа Спасителя.
Но все же Щусев осуществил свою мечту — создал «Хованщину» в русской архитектуре. Напомним, что эту оперу Модеста Мусоргского называли народной музыкальной драмой, а Владимир Стасов и вовсе считал ее «истинным подвигом», где все «сочинено и выполнено необыкновенно даровито, картинно и верно».
Что-то удивительно схожее есть в судьбах этих двух великих произведений — «Хованщины» и Казанского вокзала. Мусоргский задумал писать оперу в 1872 году, но так и не увидел ее на сцене, не закончив партитуру и скончавшись в 1881 году. Щусев же увидел свой проект воплощенным, но работал над ним всю оставшуюся жизнь. Получается, что и для Щусева, и для Мусоргского эти произведения с момента возникновения их замысла стали делом всей жизни.
Еще более глубоким видится смысловое единство двух произведений, созданных в разных жанрах — музыки и архитектуры. В «Хованщине» Мусоргский сумел раскрыть всю глубину духовной трагедии народа, произошедшей вследствие насильственного слома и крушения многовекового жизненного уклада старой Руси. Композитор воплотил в опере те глубокие пласты народной жизни, из которых и складывается русская история.
Щусев же, начав работу над вокзалом, стал свидетелем очередной трагедии планетарного масштаба, которая развернулась на просторах некогда огромной Российской империи. Столетиями собиралось это географическое, политическое и гуманитарное пространство. Революции 1917 года и Гражданская война перевернули все вверх дном…
Мусоргский написал оперу о русском разломе, а Щусев сам при нем присутствовал и продолжал создавать свой Казанский вокзал, ставший уже не только «Воротами на Восток», а символом трансформации России самодержавной в Россию большевистскую.
Творческой удаче Щусева способствовало то, что он не занимаясь подражательством и заимствованием, смог мастерски использовать накопленное художественное богатство своего народа, что роднит его не только с Мусоргским, но и с такими композиторами, как Римский-Корсаков и Глинка.
Начавшаяся Первая мировая война не могла не повлиять на темпы строительства. Оно и понятно: речь шла уже не о том, как проторить пути на Восток, а как защитить дорогу на Запад. Резко возрос спрос на строителей фортификационных сооружений и тех, кто вообще мог держать в руках лопату для рытья окопов. Щусеву пришлось проявить неимоверные усилия, чтобы уберечь от мобилизации хотя бы часть своих сотрудников и строителей.
Петр Нерадовский вспоминал: «Помню, в 1915 году на Казанском вокзале шли строительные работы. Санитарный поезд, в котором я служил во время войны, сдав раненых, до отправки на фронт стоял на Казанском вокзале. Я часто встречался здесь с Щусевым. После утреннего завтрака мы с ним шли на вокзал в чертежную мастерскую, заставленную длинными столами, за которыми работали помощники архитектора. Щусев подходил к каждому, не спеша, внимательно рассматривал чертежи, говорил помощнику свои замечания, затем, продолжая обсуждать и давать пояснения, как-то незаметно брал чистую кальку, накладывал ее на часть большого чертежа и уверенно наносил на ней акварелью исправление, которое преображало деталь. Нужно было видеть, как во время длительного обхода легко и изобретательно из-под кисти Щусева появлялись новые элементы постройки, каждый раз в измененной расцветке. Так руководил Щусев разработкой своего проекта, не жалея сил, перерабатывая его в целом, не пропуская ни одной детали и добиваясь высокого строительного качества»[130].
В 1938 году Щусев рассказывал: «Все помнят, как мировая война обескровила страну настолько, что социальный заказ в архитектуре совершенно выпал из жизни. Во время войны строились походные бани, дезинфекционные пункты, но крупных заказов не было. Из монументальных построек строился во всем Союзе почти один Казанский вокзал, а я был производителем его работ. Я прочно засел на постройке, стараясь не бросить его, так как знал, что в противном случае работу не закончить. Все, что закон революции национализировал — собирали, материал складывали в кладовую и у меня на постройке теплилась какая-то жизнь».
Щусев занимался самыми разными вопросами, вплоть до обеспечения своих сотрудников калькой и карандашами. В одном из сохранившихся документов эпохи 1917 года, он подписывается как «академик-прораб».
А иногда он был и бухгалтером, выплачивая из собственного кармана жалованье строителям (в архиве Третьяковской галереи хранится «сберкнижка» Щусева за 1912–1917 годы — он держал деньги на счету в «Русском для внешней торговли банке» и пользовался ею весьма активно). Это было в те дни, когда Акционерное общество Московско-Казанской железной дороги распалось, а большевикам было не до вокзала.
Трагические события довольно серьезно отразились на проекте Щусева, внеся свои поправки главным образом идеологического толка. Например, не могло быть и речи о постройке Царской башни, предназначенной для размещения в ней императорской семьи (этот проект был осуществлен уже в 1997 году). Да и сама дорога стала государственной, поэтому и сроки ее окончания были поставлены иные, к новым праздничным датам. Неслучайно, в ноябре 1917 года, к двухлетию октябрьской революции, было объявлено о сдаче Казанского вокзала в эксплуатацию.
Щусеву пришлось отказаться от некоторых деталей архитектурной отделки вокзала, казавшихся излишеством в условиях дефицита средств на продолжение строительства. Как пишет зодчий, он «урисовал детали». Поэтому по сравнению с построенным вокзалом макет здания, который Щусев показывал Нестерову в своей мастерской, выглядел более богатым: «Модель Казанского вокзала была исполнена к моменту постройки и была в деталях наряднее, чем теперь. При разработке я сильно урисовал детали, что видно по наброскам углем для двориков вокзала и другим деталям, которые в процессе работы выявили то или иное направление мысли», — рассказывал Щусев в автобиографии.
Тем не менее упрощение декоративного оформления не привело к снижению художественной выразительности здания, придав ему лаконизм и простоту, свойственные авторскому почерку таких выдающихся русских зодчих, как Баженов и Воронихин.
Каланчевский путепровод
Одновременно с проектом вокзала шла интенсивная работа над еще одним интереснейшим архитектурным произведением — Каланчевским путепроводом. Уже само по себе расположение его не совсем обычно — он словно подводит большую и жирную черту между стилевым разнообразием дореволюционной архитектуры (представленным тремя вокзалами) и так называемым сталинским ампиром (гостиница «Украина»). И хотя путепровод с момента своей постройки — более ста лет тому назад — правомерно и логично воспринимается как часть огромного комплекса Казанского вокзала, все же это особый случай. Сегодня Каланчевский путепровод занимает замечательное место в длинном ряду осуществленных проектов Щусева как единственная в Москве его работа в стиле неоклассицизм.
Да, площадь трех вокзалов (она же Комсомольская) — одна из самых больших в городе, но и Каланчевский путепровод сам по себе не маленький. Он не только несет на себе железнодорожные пути, но и пересекает оживленную Каланчевскую улицу широкими арками-проездами. Щусев был не первым архитектором, обратившим свое внимание на путепровод, ставший результатом пересечения нескольких железных дорог, превративших Каланчевское поле в крупнейший транспортный узел не только Москвы, но и России. Еще до Алексея Викторовича проектом путепровода занимались зодчие Курской железной дороги, представившие его декоративное оформление в стиле модерн, то есть близком скорее к Ярославскому вокзалу, нежели к Казанскому.
Однако Щусев, справедливо радея за единство стиля, предложил свой вариант путепровода, обратившись с этой инициативой к московским властям. И был услышан. Как указывает историк архитектуры Сергей Колузаков, первый проект Каланчевского путепровода Щусева был датирован 6 января 1912 года: «Он являет собой более цельную по характеру подпорную стену в „русском“, как и вокзал, стиле из гладких каменных блоков. Верхний силуэт решен зубцами, аналогичными кремлевским, в форме ласточкиного хвоста. Для того чтобы избежать монотонности столь длинного фасада, архитектор ввел в композицию ритм вертикальных членений — пилонов»[131]. Эскизные проекты Каланчевского путепровода Щусева были не так давно опубликованы и представляют собою интереснейший материал для исследования.
Общую картину дополняют и сопутствующие архивные документы, из которых следует, что гонорар Щусеву был установлен Московской городской управой в 1500 рублей — за составление проекта архитектурной отделки Каланчевского путепровода и наблюдение за его выполнением.
Дорабатывая проект путепровода, Щусев впоследствии отказался от важной декоративной детали — некоего подобия кремлевской стены, что делало внешний вид путепровода более нейтральным. Так архитектор выбрал окончательный стиль своей постройки — строгий неоклассицизм. «Мотив повторяющихся арок, заявленный в первом варианте, — справедливо пишет С. Колузаков, — стал главенствующим, а художественным акцентом — высокие изогнутые металлические фермы мостов, украшенные двуглавыми орлами. Щусев уже воспринимал путепровод не как продолжение архитектуры вокзала, а как важную часть ансамбля всей площади. Однако к концу 1912 года Московская городская управа, для избежания транспортных заторов, приняла решение в два раза расширить проезды в теле путепровода на вокзальную площадь и добавить еще один южный проезд со стороны Рязанской улицы. Щусеву пришлось отказаться от ферм и положить мосты на массивные вертикальные опоры. На новом варианте эскизного проекта выразительный контраст к крупным членениям стен давали изящно орнаментированные ограждения этих мостов»[132].
Создаваемый Щусевым путепровод помимо его важной транспортной функции воспринимался в Москве и как новаторское эстетическое явление, призванное украсить Каланчевку, ибо Алексей Викторович предусмотрел в своем проекте даже фонтан, выполнявший роль изюминки: «Виадук воздвигается из серого гранита. Высота его над площадью около 2-х сажень. Под виадуком имеется три проезда, предназначенных для разгрузки конного, пешеходного и трамвайного движения, причем один из них будет проходить по вновь открываемому проезду от Каланчевской улицы, там, где теперь находится пустырь. Пустырь обращается в сквер. Между двумя проездами со стороны Каланчевской площади, у стены виадука, будет воздвигнуто гранитное плато со скамейками и фонтаном. Все это изменит через три года нынешнюю Каланчевскую площадь, действительно, до неузнаваемости», — обещала газета «Русское слово» от 16 июня 1913 года.
Проект Каланчевского путепровода одобрила и Академия художеств, пожелавшая при этом несколько видоизменить его фонари. В дальнейшем различного рода обстоятельства заставили Щусева внести в окончательный проект и другие правки, ибо основной проект — Казанского вокзала — все же оставался отправной точкой, своего рода источником его творческих исканий в направлении оригинального образа Каланчевского путепровода. Что касается заявленного серого финского гранита в качестве основного облицовочного материала, то ему замены не нашлось. Этот красивый минерал обладает богатой естественной фактурой, позволяющей архитекторам добиться самых разнообразных результатов в оформлении построек разного предназначения. В зависимости от степени обработки он может быть и гладким как бумага, и грубым, и шороховатым. Недаром так много гранитных набережных в Санкт-Петербурге — этот камень поистине универсален в применении. К тому же в ту пору Финляндия, где он добывался, входила в состав Российской империи. В Северной столице этим камнем облицовывали и дворцы, и подножия храмов. Учитывая размеры будущего виадука на Каланчевке, финский гранит оказался просто незаменим для Щусева. Исследователи творчества зодчего связали его выбор с влиянием творчества Андреа Палладио.
Начало в 1914 году Первой мировой войны, повлиявшее на сроки возведения Казанского вокзала, сказалось и на Каланчевском путепроводе. В результате от фонтана пришлось отказаться (деньги теперь требовались совсем на другое). Опубликованные эскизы фонтана раскрывают широту замыслов архитектора. Есть, к примеру, вариант с львиной головой в центре. А вот и другой — две полулежащие обнаженные фигуры. Как говорится, на любой вкус. Щусев лично и пристально следил за работой каменотесов, благо, что отделка гранита осуществлялась неподалеку от самого путепровода. К 1919 году Каланчевский путепровод в целом был готов, украсив площадь и заняв свое на ней достойное место. Самому же Щусеву приписывают сравнение путепровода с «рамой для вокзала».
Сто лет спустя началась реконструкция Каланчевского путепровода с целью сделать его активной частью создающегося нового транспортного узла. После обнародования деталей реконструкции московские градозащитники выразили серьезную обеспокоенность: а сохранится ли путепровод Щусева в таком виде, в котором был построен? Доводы критиков реконструкции вроде бы были услышаны и привели к неожиданному результату: проектировщики даже задумали воплотить отдельные элементы из более ранних проектов Щусева, отметенные по каким-то причинам то ли самим Алексеем Викторовичем, то ли заказчиками. А вот для нового фонтана место все же не нашли, хотя это было бы интересным и ярким событием в жизни Каланчевского путепровода.
Реконструированный путепровод вместе с находящейся на нем станцией «Площадь трех вокзалов» (а точнее, ее вестибюль) открылся в июле 2022 года. Однако не у всех новый-старый облик щусевской постройки вызвал одобрение: при тщательном осмотре представители общественности разглядели в облицовке новый гранит, вместо прежнего «родного». И это вызвало уже новые вопросы… Неудивительно, что сам Каланчевский путепровод до сих пор не является объектом культурного наследия.
А транспортный узел на Каланчевской площади обещает стать грандиозным, вобрав в себя начало высокоскоростной железнодорожной магистрали (ВСМ) Москва — Санкт-Петербург и пересечение трех московских центральных диаметров. Планы инициаторов велики и поразительны — объединить на Каланчевке железнодорожные направления во все аэропорты Московского региона. А Комсомольская площадь в таком случае грозит превратиться уже в площадь не трех, а пяти или даже шести вокзалов…
«Я слагаю с себя ответственность»
Но не одним лишь вокзалом занимались в щусевской мастерской, заново отстроить предстояло железнодорожные сооружения всего восточного железнодорожного направления, берущего начало от московской Каланчевки. Щусев задался целью создать единый архитектурный ансамбль на всем протяжении дороги: «Железнодорожные сооружения особенно легко поддаются объединению в ансамбли. Сама езда по железной дороге, сопровождаемая быстрым мельканием перед глазами пассажира путевых зданий, содействует этому, как бы связывая их между собой».
Исходя из этого интереснейшего высказывания, зодчий проделал огромный объем работы, проектируя вместе со своими сотрудниками здания самого разного предназначения — станции, депо, жилые дома железнодорожников, склады и т. д., оформленные в едином стиле, провозглашенном в проекте Казанского вокзала. Создавая проекты типовых вокзалов Казанской железной дороги, Щусев трудится и над оформлением железнодорожных мостов и тоннелей.
И всегда это было что-то оригинальное и нестандартное. Например, станция в Керженце погружала в атмосферу знаменитой керженской медвежьей охоты, станция в Семенове напоминала древнерусскую крепость, а портал тоннеля, пробитого через горный уральский хребет, встречал поезда огромной каменной маской жителя Дальнего Востока, олицетворяющего бескрайние восточные просторы России (над этой композицией Щусев работал уже в советское время). И откуда только бралось у зодчего столько ярких идей! Казалось, что ни один даже самый малый полустанок не мог скрыться от его пристального внимания.
Годом окончания первого этапа строительства Казанского вокзала считается 1926-й, когда на небольшой вокзальной башенке (похожей на башню Сан-Марко в Венеции), увенчанной колоколом, заиграли удивительные часы, заказанные Щусевым у петербургских часовщиков. Циферблат часов украшен изящными знаками зодиака, изготовленным по эскизам зодчего. В 1941 году колокол сорвало ударной волной во время бомбежки Москвы, его восстановили на прежнем месте лишь в 1970 году.
Но и в мирное время Щусеву приходилось бороться за сохранность своего детища. В фондах Государственного научно-исследовательского музея архитектуры имени А. В. Щусева (ГНИМА) хранится интересный документ — Заявление «от автора постройки Казанского вокзала академика архитектуры А. В. Щусева» в коллегию Наркомата путей сообщения, копия которого была отправлена в том числе председателю ВСНХ Феликсу Дзержинскому. Документ датирован 2 июля 1926 года, выдержан в довольно жестком тоне и публикуется в книге впервые:
«Ввиду систематического недоверия и агрессивной политики Правления Казанской ж. д. по отношению к постройке вокзала, которую я не прерывал во время войны и революции, а также ввиду систематических преднамеренных искажений и недоделок постройки якобы из-за режима экономии, выразившегося в лишении меня всех помощников, нежелания осуществлять как следует начатые работы, что является вредным в общегосударственном отношении, я слагаю с себя дальнейшую ответственность за качество постройки. Всемерно протестую как автор работы. На основании законов Республики заявляю, что не смогу состоять на службе у Правления дороги».
При этом Щусев добавляет, что как автор будет «в дальнейшем следить за ходом работ, т. к. общественное мнение не простит мне ухода после 15 лет авторского труда. В течение июля буду следить за работами и готовить к ликвидации архитектурную мастерскую»[133].
Вот и выходит, что архитектору, твердо уверенному в незыблемости поставленных собой творческих целей, во все времена стоило огромного труда отстаивать свою точку зрения. И перед лицом миллионеров-заказчиков, и в условиях плановой экономики. Щусев готов был бороться за каждую деталь проекта, за каждую мелочь, лишь бы она была воплощена так, как было им задумано. В этом вопросе с ним было трудно найти компромисс.
Тем временем, к 1927 году, по левую сторону от вокзала вырос и Дом культуры железнодорожников, также спроектированный Щусевым (известный читателям как место действия романа «Двенадцать стульев» — именно это здание выстроили на найденные в стуле бриллианты мадам Петуховой). Поначалу просветительское учреждение называлось Клубом имени Октябрьской революции Казанской железной дороги (КОР). В архиве Музея архитектуры хранятся чертежи этого «образцового клуба-театра» для Дорпрофсоюза МКЖД. В переводе на нормальный русский язык это расшифровывается как профсоюз железнодорожников. А с 1937 года по случаю 20-й годовщины Октябрьской революции было принято решение о создании общесоюзного Центрального дома культуры железнодорожников. Открытие нового клуба ознаменовалось торжественным вечером 30 ноября 1937 года (но архитектору в те суровые дни было не до праздника). В 1940 году здание было частично надстроено и перепланировано.
Любопытно, что первоначальный проект Щусева предусматривал возведение здесь магазина — на это указывает архивный проект «Магазина общества потребителей МКЖД» (находится ныне в Музее архитектуры). Неудивительно, что зодчего волновали не только потребности железнодорожного хозяйства, но и вопросы культуры и просвещения. Ведь события 1917 года вызвали в стране и культурную революцию.
То, что рядом с вокзалом выстроили Дом культуры, вполне соответствует первоначальному смыслу самого слова «вокзал», о чем немногие знают. Самые первые в мире вокзалы открыли свои двери пассажирам в Англии в 1822 году, да и слово вокзал имеет английское происхождение. В пригороде Лондона в XVII веке во владении некоей Джейн Вокс и находилось здание, ставшее вокзалом. Так, по имени владелицы, распоряжавшейся Воксхоллом, и стали впредь именовать подобные здания. Сначала, правда, Воксхолл был известен как парк и увеселительное заведение. Получается, что Щусев вернул вокзалу его первоначальный смысл.
В этой связи выглядят весьма уместными наблюдения писателя Виктора Некрасова, автора романа «В окопах Сталинграда»: «Вспоминается Казанский вокзал в Москве. Строил его ныне покойный Щусев, один из лучших архитекторов своего времени, автор множества архитектурных памятников, в том числе и Мавзолея Ленина. Построен Казанский вокзал давно — в 1910 году. Это крупнейший в нашей стране вокзал, если не считать Новосибирского. Он тоже тупиковый, поэтому параллель с Римским вокзалом — правда, выстроенным на сорок лет позднее, — вполне уместна. Что же поражает в нем, кроме размеров? Архитектура. За основу взята башня Суюмбеки в Казани — очень любопытный и характерный памятник архитектуры XVIII века. Мысль, значит, такая: ты едешь в Казань — вот она тебе уже здесь, в Москве. Мысль, не лишенная остроумия, но, в общем, довольно нелепая. Над всем зданием господствует сделанная с большим вкусом, но абсолютно ненужная уступчатая башня, вариация на тему Суюмбекиной. Фасад здания раздроблен, внутренность перегружена архитектурными, лишенными конструктивного значения деталями. Громадные балки на потолке зала ожидания ничего не несут, они подвешены к потолку, они только украшение в угоду стилю, вернее стилизации.
Общее впечатление: грандиозный терем, сказочный дворец, казанский кремль — все что угодно, только не вокзал. То же впечатление и внутри. Здесь все рассчитано не на спешащего на поезд пассажира, приходящего за пять минут до его отхода, а на пассажира, ожидающего часами. Для него-то, очевидно, и расписаны талантливой кистью Лансере плафоны и стены вокзала. Именно для него, сидящего на своих тюках и чемоданах. А так — начнешь рассматривать и на поезд опоздаешь»[134].
Таково мнение писателя, а вот мнение художника, Каземира Малевича:
«Когда умер во времени почтенный Казанский вокзал (а умер потому, что платье его не могло вместить современный бег), думал я, что на его месте выстроят стройное, могучее тело, могущее принять напор быстрого натиска современности.
Завидовал строителю, который сможет проявить свою силу и выразить того великана, которого должна родить мощь.
Но и здесь оказался оригинал. Воспользовавшись железными дорогами, он отправился в похоронное бюро археологии, съездил в Новгород и Ярославль, по указанному в книге умерших адресу.
Выкопал покойничка, притащил и поставил на радость Москве.
Захотел быть националистом, а оказался простой бездарностью.
Представляли ли себе хозяева Казанской дороги наш век железобетона? Видели ли они красавцев с железной мускулатурой — двенадцатиколесные паровозы?
Слышали ли они их живой рев? Покой равномерного вздоха? Стон выбега? Видели ли они живые огни семафоров? Видят ли верчу — бег едущих?
Очевидно, нет. Видели перед собою кладбище национального искусства, и всю дорогу и ее разветвления представляли кладбищенскими воротами — так оно получилось при постройке, хотящей быть шедевром современности.
Задавал ли себе строитель вопрос, что такое вокзал? Очевидно, нет. Подумал ли он, что вокзал есть дверь, тоннель, нервный пульс трепета, дыхание города, живая вена, трепещущее сердце?
Туда, как метеоры, вбегают железные 12-колесные экспрессы; задыхаясь, одни вбегают в гортань железобетонного горла, другие выбегают из пасти города, унося с собою множества людей, которые, как вибрионы, мечутся в организме вокзала и вагонов.
Свистки, лязг, стон паровозов, тяжелое, гордое дыхание, как вулкан, бросают вздохи паровозов; пар среди упругих крыши стропил рассекает свою легкость; рельсы, семафоры, звонки, сигналы, груды чемоданов, носильщики — все это связано движением быстрого времени, возмутительно медлительные часы тянут свои стрелки, нервируя нас.
Вокзал — кипучий „вулкан жизни“, там нет места покою.
Поделиться книгой: