Судя по моей реакции — нимфа. Да еще не особо удачливая, раз до сих пор работает медсестрой в областной больнице. Отчего-то становится муторно на душе.
В приемную вбегает другая медсестра, постарше, и зовет:
— Оль, давай скорее! С острой болью пациентка!
— Куда положили? — вскидывается Оля. Голос у нее глубокий, теплый и бархатистый.
— Никуда, в смотровой пока.
Оля проходит мимо меня быстрым летящим шагом. Пытаюсь лицом уловить легкий ветерок от ее движения…
— Да вы не волнуйтесь, — обращается медсестра постарше к бледному молодому мужчине — я даже не заметил, как он появился в холле. — Повезло вам, что Оля сегодня дежурит. У нее Дар от Бога — боль унимать, так что вашей жене сейчас станет легче… уже стало.
Вряд ли сестра обманывает встревоженного мужа пациентки. Значит, эта Оля либо уникальный человек с двумя Дарами — таких до сих пор на планете не обнаружено — либо… никакая не нимфа. Просто очень привлекательная женщина, потому я так и отреагировал. Ох-ё, да что это Одарение с нами сделало — от самых нормальных вещей уже ждешь какой-то подставы!
Выходит Натаха. Обнимаю ее, забираю сумку. Спускаемся на парковку, садимся в машину.
— Представляю, как Юлька сейчас квартиру отдраивает, — улыбается Натаха. — Я только войду, а она такая: «Да что ты, мама, не было никаких тусовок, даже не думала ни о чем таком». Помнишь, как мы отжигали, когда родители в Сочи сваливали?
— Натах, а такая медсестра — невысокая, русая, глаза карие — Оля… она же в твоем отделении работает?
— Олька-то? Ну да, а что?
— Вы, может, общались… Не знаешь случайно, она замужем? Или парень есть у нее?
— Оля вдова. Муж ее был психиатром, в Красном Ключе работал.
Страшная страница в истории области — Красный Ключ. Полиция тогда прибыла поздно. Всюду полыхало, телефоны раскалились от вызовов. Никто не был к такому готов. В Красном Ключе ребята оказались через двадцать часов после Одарения. А там же не обычная психушка, а стационар закрытого типа — для приговоренных преступников. Нормальные люди с их мирными Дарами ничего не могли противопоставить сорвавшимся с цепи психопатам. Добраться до города им не позволили, а вот из персонала мало кому удалось спастись.
— Оля теперь одна сына растит, — добавляет Натаха. — Восемь или девять лет, не помню.
Что же, это не проблема… Другое дело, захочет ли Оля бегать по свиданиям через полгода после гибели мужа? Ладно, мое дело — предложить. Вообще такую женщину, если характер окажется под стать внешности, не грех и подождать. Только где бы с ней пересечься?
— Оля на днях ко мне домой придет, — Натаха прячет улыбку. — Договорились, что она дубленку примерит — ту, которую мама из Турции привезла, а мне не подошла. Могу тебе написать, зайдешь как бы случайно… Слушай, а мы же рядом со Стеной едем. Сможешь припарковаться?
Запарковаться в центре трудно, но нам везет — как раз машина отъезжает и освобождает место. До Стены отсюда квартал, не больше.
Просто Стеной, без всяких пояснений, в городе называют стихийный мемориал, возникший чуть ли не на другой день после Одарения. Почему именно этот внутренний двор был выбран, чтобы вешать фотографии погибших и пропавших без вести, теперь уже никто не знает. Однако странно, что сегодня тут никого нет… помнится, прежде к собственно Стене было даже не подойти из-за скопления скорбящих и любопытствующих. Впрочем, и сам я тут не был сколько уже… месяца три-четыре.
Отдельный отсек посвящен рейсу 1919. Самолет разбился 17 декабря в 16:22 при заходе на посадку, последнее сообщение от пилота — о беспорядках в салоне. Что именно произошло, так и не выяснено, но неравнодушные люди собрали на Стене фотографии всех пассажиров и членов экипажа, хотя многие даже не были жителями нашего города. Кто из них неосмотрительно применил Дар, скорее всего, без злого намерения, а просто еще не понимая толком, что это всерьез — и тем самым приговорил их всех?
Другой раздел Стены — трагедия в Красном Ключе. Сорок семь жертв: врачи, санитары, медсестры, охранники, двое полицейских — и пациенты. Их тоже сочли жертвами, хотя теперь уже не установить, кого порешили потерявшие берега товарищи по несчастью, а кого — полицейские и внутренние войска. Ребята тогда стреляли на поражение, после всего, что увидели в поселке.
Самый темный стенд — с теми, кто умер безо всяких видимых причин. Наверно, эти люди просто хотели умереть. Почему раньше не помогли себе в этом? Потому что самоубийство — тоже убийство, а на такое способны не все. Может, эти люди со временем вышли бы из депрессии, поправились, посмотрели на мир иначе. Одарение им такого шанса не оставило.
Остальные фотографии погибших и пропавших без вести — все вместе. Олег среди них, еще аккуратно постриженный, улыбается неуверенно и чуть застенчиво. Вокруг фотографий — граффити: «Дар — проклятие», «Заберите Дар и верните дочь», «Мы этого не просили».
И надписи, и фотографии выцвели, многих уже не рассмотреть толком. Яркие пятна искусственных цветов неуместно смотрятся среди увядших живых, трогательные игрушки запылились и перепачкались. Ясно-понятно, жизнь-то продолжается…
— Надо было хоть цветов купить, — говорит Натаха.
— В другой раз купим. Есть что новое в твоих группах?
— Ничего нового… Да туда уже никто и не пишет почти.
Наш Олежка оказался отнюдь не единственным человеком, променявшим постылую реальность на красочную игру. Вскоре после Одарения родственники ушельцев создали группы для взаимной поддержки. Для меня этот поток эмоций оказался слишком тягостен, и я попросил Наташу следить за новостями. Вдруг что-то удастся узнать, кто-нибудь выйдет на связь… Напрасно. Может ли быть, что все до единого геймеры так обижены на родных, что за полгода никто так и не удосужился передать весточку? Вряд ли. Скорее, это попросту невозможно.
— Я вот думаю, может быть, он все-таки счастлив там, — судя по морщинке на Натахином лбу, убедить она пытается в первую очередь саму себя. — Ну что-то же они находят в этих своих игрульках…
— Ну еще бы. В игре усилие всегда вознаграждается. А еще ты все время гарантированно растешь. В жизни оно слишком часто не так.
Натаха вертит в руках сумочку, потом решается:
— Сань, маме письмо вчера пришло с Госуслуг… Олега официально признали умершим. Типа, обстоятельства исчезновения заставляют предполагать гибель. Решили, раз никто из… ушедших в Одарение не вернулся до сих пор, значит, уже не вернется.
Пожимаю плечами:
— Что же, раз признали умершим, надо свидетельство о смерти выправить. Наследственное дело заводить, долю в квартире на маму переоформить. А, черт, там же кредит еще… с этим я разберусь, не беспокойся.
Натаха продолжает теребить ремешок сумочки:
— Но ведь это значит… значит, что мы больше не ждем его? Может, лучше как-то принять, что все уже случилось, и отпустить эту историю? Я имею в виду — всем нам лучше, Саня? Может, Олег сам бы так хотел, и всем станет проще?
Беру руки сестры в свои, заставляя выпустить несчастный ремешок:
— Натаха, вы с мамой и с Юлькой живите так, как проще и лучше для вас. Я же не требую, чтобы вы вечно ждали, или вечно скорбели, что-то в таком духе. Олег ушел, а жизнь продолжается, и это нормально. Но я — другое дело. Пусть даже весь мир считает, что в этом нет смысла. Пусть все говорят, что это невозможно. Пусть даже сам Олег не хочет возвращаться. Но я буду продолжать его искать. Ты же знаешь, Натах, какой я упрямый…
Глава 6
Зазеркалье. Часть 1
— У Одарения есть смысл и цель, — говорит Оля. — Должны быть. Если мы не способны увидеть их, это не значит еще, что их нет. Значит, мы пока не доросли.
Это наше третье свидание. Вечер выдался свежий, но ясный. Я вроде как провожаю ее домой после кафе, но на самом деле мы уже два часа просто гуляем по улицам. Ну как по улицам… на самом деле мы уже три раза как бы невзначай прошли мимо Олиного дома. Похоже, она не может решить, стоит уже пригласить меня к себе или вроде еще неприлично, рано. Не тороплю события.
С Олей мне очень хорошо. Она оказалась не мрачной вдовой, живущей прошлым, а удивительно живым человеком, умеющим радоваться любой мелочи. В ее красоте нет ничего холодного или хищного, напротив — она открыта и дружелюбна. Крохотные, едва заметные морщинки в уголках глаз выдают, что она часто смеется. Взгляд такой теплый, что, кажется, мог бы плавить снег — особенно когда она смотрит на меня и думает, будто я не вижу. Я-то часто на нее смотрю — красивая женщина, все при ней. Но руки не распускаю раньше времени: есть у Оли чувство собственного достоинства, с такой женщиной или всерьез, или вообще никак. И, похоже, она тоже расположена ко мне. Не жеманничает, не строит из себя бог весть что, не пытается набить себе цену, наоборот: радуется нашим встречам, пишет мне первая. На втором свидании я потерял в кафе шарф, и вот, на третье она подарила мне новый — связанный своими руками.
Если что меня в Оле и напрягает, то это некоторый синдром поиска глубинного смысла, что ли. Любит она порассуждать о высоких материях. Потому возражаю:
— Многим людям Одарение принесло не только радость.
— Разумеется, — Оля мягко улыбается. — Но тем важнее не забывать о радости, понимаешь, Саша? Семнадцатое декабря я помню прежде всего как день, когда тяжелые, безнадежные даже больные стали вставать с коек полностью здоровыми. Через час в отделении остались в основном выздоравливающие — те, кто и так уже почти поправился и мечтал теперь о чем-то другом. И тогда же я поняла, что могу забирать у людей боль — даже у тех, на кого обезболивающие уже не действуют или им нельзя по каким-то показаниям. Стала звонить мужу, чтобы рассказать об этом — но трубку он не брал…
— Мне очень жаль, — накрываю руку Оли своей. Ее пальцы намного теплее моих.
— Спасибо. Я это уже пережила. Мы с Федей пережили. Если бы не Федя, я бы, наверно, не справилась. Но нужно было оставаться сильной, чтобы от всего его защитить. И меня поддерживало знание обо всем хорошем, что произошло и в этот день, и потом. Надеюсь, что в следующий раз хорошего будет больше.
— Ты веришь, что будет Повтор?
— Надеюсь, что однажды он случится. Но это не зависит от нас. А вот что зависит — второе Одарение окажется лучше первого. Потому что мы сами станем лучше.
Хмыкаю:
— Твоими бы устами да мед пить…
Перед глазами всплывает жирная харя бандита Рязанцева и его «сильный жрет слабых, Саня». Вот уж о ком в последнюю очередь хочется сейчас думать…
Снова доходим до Олиного подъезда. Она открывает сумочку, чтобы достать ключи, дергает слишком сильно — и тонкий ремешок рвется, сумочка падает на землю. Быстро поднимаю ее, осматриваю повреждения:
— Кожа порвалась, вот тут. Наверно, давно уже перетерлась. Не расстраивайся. Хочешь, я ее маме своей отнесу? У нее Дар к починке предметов. Будет лучше, чем новая.
— А это твою маму… не затруднит?
— Да что ты, Оленька! Она только рада будет. Любит чувствовать себя полезной.
Оля окидывает меня долгим взглядом и, кажется, августовский вечер становится теплее.
— Вечно-то ты думаешь о других, Саша…
— О, не всегда.
Обнимаю ее, и она тянется мне навстречу. Кладу руку ей на затылок. Медленно, осторожно целую в мягкие губы, и она отвечает, сперва робко, а потом уже так, что мое тело реагирует с энтузиазмом. Наверняка Оля это чувствует — мы довольно легко одеты. Однако отстраняется она не сразу и только чтобы сказать:
— Вот что, Федьку я на два дня к сестре отправила. Заходи в гости. Прямо сейчас.
Разомлевшая Оля дремлет у меня на плече. Чертовски не хочется тянуться к противно гудящему телефону и принимать звонок. Ну что хорошего могут сообщить по телефону в полночь? А, это Леха. Вечно-то он суетится, как ошпаренная кошка, и все ему надо вчера и позавчера — работа такая. Может, ну его нафиг? Переживет раз в жизни без меня свой очередной служебный апокалипсис. С другой стороны, у Оли завтра смена, а мне не повредит подзаработать.
Давно со мной не случалось ничего настолько духоподъемного. Ночь незаметно перетекла в день, а тот снова в ночь. Мы так и не оделись, да и не спали толком. У Оли выходной, а я сам себе хозяин. Случись сейчас Повтор, заделался бы героем-любовником всех времен и народов. Впрочем, и безо всякого Дара получилось отлично; ну, Оле все понравилось, по крайней мере, а уж мне… Чертовски не хочется вылезать из постели, но надо. Чувствуя себя сапером на боевом задании, выбираюсь из-под спящей на моем плече женщины, подхватываю телефон и выхожу на кухню. Леха не сбрасывает звонок — значит, подгорает у него, ну это уж как водится. Беру трубку и говорю высоким голосом:
— Але, хулиганы, вы совсем обнаглели — в такое время трезвонить порядочным людям! Я в полицию на вас пожалуюсь!
— Поздняк метаться, гражданин, мы та самая полиция и есть. Пакуйте чумадан, наряд уже выехал, — отвечает Леха страшным голосом, но тут же переходит на нормальный тон: — Слышь, Санек, завтра и послезавтра освободить можешь? Край как надо.
— Чего у нас, опять резонанс?
Лехина должность называется «заместитель начальника отделения по раскрытию преступлений и сопровождению уголовных дел, вызвавших большой общественный резонанс». В обиходе эту структуру называют «отделение резонансных» или попросту «резонанс». Как говорит Леха, им просто сваливают все, с чем никто больше связываться не хочет.
— Не, тут эта, на упреждение. Потому что если пойдет резонанс, нам всем жопа с ручкой. Кароч, тут психи опять разбушевались…
— Не-ет, только не это!
— Да не кипишуй ты! Никакого Красного Ключа. И никаких обоссанных клоповников. Наоборот, лухари, как в лучших отелях Зимбабве и Папуа Новой Гвинеи. Потому что психи не простые, а, как бы тебе сказать… чьи надо, короче, психи. Суперзакрытый пансионат за городом. СПА у них там, душ Шарко, какава с чаем, вся пижня. Врачи, охрана, санитары с галоперидолом, все как положено… но неофициально. Без оформления и огласки. И вот кто-то там чудит. Персонал крышей едет.
— Говорят, психические болезни заразны.
— Эт само собой. Я после некоторых совещаний у начальства сам психический делаюсь, хоть смирительную рубашку надевай. Но там правда клиника у персонала появляется, причем специфическая довольно. Типа глюки начинаются, симптом какой-то. Два случая было, третий никому нафиг не нужен. По счастью, это не навсегда вроде бы, как-то лечится. Пока удается замести сор под ковер, но, сам понимаешь, надо или быстро найти, кто людям мозги компостирует, или прикрывать богадельню, а в ней серьезные люди заинтересованы. По деньгам не обидим, гонорар…
Леха называет сумму. Присвистываю. Нехило так за два дня — мой стартап в лучшем случае за две недели столько приносит, и то если повезет.
Но и риск определенный есть. Раз кто-то в этом дурдоме умеет людям по мозгам шарахать, то нет гарантии, что не вдарит по мне или по Лехе. Никаких щитов вроде шапочек из фольги от действия Даров не придумано, только дистанция помогает — Дары обычно работают на небольшом расстоянии. Но так-то мне тоже надо быть рядом с человеком, чтобы задать особенный вопрос, через стенку или метра за три оно не работает — пробовали и так и эдак в полиции.
Ладно, как говаривал отец, живы будем — не помрем. Ставлю телефон на зарядку и, стараясь не опрокинуть что-нибудь в плохо еще знакомой квартире, ощупью пробираюсь в постель. И хотя вроде бы моя стелс-миссия увенчалась успехом — я ничего не своротил по дороге, Оля все равно просыпается, улыбается и тянется ко мне.
Вообще-то нам осталось шесть часов сна… нет, уже меньше, намного меньше.
Леха заезжает за мной в десять. Олина смена начинается в восемь, так что я сначала отвез ее на работу, потом успел вернуться к себе, принять душ и наскоро собраться. Во всем теле удивительная легкость — словно и не было двух подряд почти бессонных ночей.
Леха что-то начинает подозревать, когда мы останавливаемся на заправке выпить кофе. Окинув презрительным взглядом престарелую выпечку на витрине, достаю пакет с домашними пирожками. Оля наготовила кучу всего вкусного — вряд ли им с сыном столько нужно, наверно, она так и ожидала, что свидание закончится у нее. Хотя нам было с чего проголодаться, все равно в еде я соблюдал умеренность — чтобы иметь возможность проявить неумеренность в другом, более важном и интересном аспекте. А то на полное брюхо как-то оно несподручно. В итоге остаток пирожков Оля мне завернула с собой.
— Только не надо мне рассказывать, что ты на старости лет задружился с духовкой, — говорит Леха с набитым ртом и тут же откусывает еще полпирожка. — А ну колись давай, кто это тебя к окольцовыванию плавно подводит?
Сам Леха к тридцатнику успел развестись уже дважды. Он симпотный на морду лица, а главное — здоровенный, на полторы головы выше меня и в плечах пошире. Женщинам такие бугаи нравятся. Когда мы по молодости клеили девиц, они сперва обращали внимание на него и только потом — на меня с моим ростом чуть ниже среднего, тяжеловатой нижней челюстью и носом-картохой. Так что женским вниманием Леха не обделен, а вот дальше… Не всякая готова к жизни с опером с их волчьей работой, когда муж по неделям может заскакивать домой только пожрать, поспать и помыться, и все это в совершенно непредсказуемом графике. Последняя жена ушла от Лехи после того, как он забыл ну ладно бы о ее дне рожденья, но даже и о своем собственном. Отчасти поэтому я и отказался от полицейских погон, хотя сама по себе работа детектива — это мое.
— Какие ваши доказательства, тащ майор? Будешь хорошо себя вести — познакомлю, но попозже. Пока лучше про дурдом вводную дай.
— О, это завсегда! У нас что ни день, то новый дурдом в отделении.
— Я имею в виду — конкретно про тот, куда мы сейчас едем.
— Ща, давай в машине уже.
Четверть часа молча едем через отцветающие поля. Вентиляция наполняет салон одуряющим запахом разнотравья. Наконец Леха неохотно говорит:
— Короче, ничего толком выяснить не удалось у этих деятелей. Там официально и пациентов-то нет, по бумагам «Тихая гавань» — гостиница-пансионат закрытого типа. А личные данные постояльцев — только на бумажных носителях. Интернетам, мол, веры нет!
— Ну, может, оно и правильно. Одаренных хакеров развелось — плюнуть некуда. А сам говоришь, родственники непростых людей там живут.
— Для них-то правильно, но вот мы, получается, вслепую в поля едем. Удалось только выяснить, что там двенадцать постояльцев и персонала девять человек. Потому я и прикинул, что за пару дней управимся. В крайнем случае останемся на третий. Нас поселят в гостевых номерах, кормежка халявная, вся пижня. Алгоритм понятный: начинаем с самых подозрительных, проясняем, у кого какой Дар. Находим того или ту, кто людям в черепушку влазит. Сообщаем куда надо, там они уже сами изоляцией занимаются. И все это — особо не отсвечивая, никого не пугая и не раздражая. А то сами поедем оттудова до ближайшей дурки, жизнерадостно пуская слюни. План понятен?
— Да чего уж тут не понять, тащ майор…
— Кстати, там соты не ловят. Если бы я психическую тетушку куда-то сбагрил, тоже не хотел бы, чтоб она мне названивала. Так что если надо с кем связаться, то лучше сейчас.
— Ага. Тормозни-ка, пока мы в населенке.
Леха останавливает машину возле сельпо с заколоченными ставнями. Выхожу на заплеванную парковку. Сначала дела! Звоню в офис и подробно инструктирую Катю на счет вероятных, не особо вероятных и ну-мало-ли-что ситуаций. Неохота по возвращении из секретной командировки застать у офиса толпу разгневанных клиентов, а в отзовиках — тонну ругани. Хотя, конечно, про толпу это я загнул. У нас два-три обращения в день, не больше. Со стандартными заказами ребята сами управятся, а все нестандартное подождет до моего возвращения.
Закончив с делами, пишу Оле: «Можешь голосом переговорить?» У медсестры на дежурстве не всегда есть такая возможность. Но мне повезло, она тут же перезванивает. Сообщаю:
— Меня не будет на связи несколько дней. Позвоню, как только вернусь.
Только договорив, понимаю, как это прозвучало. Тоже мне, космонавт дальнего плавания…
Поделиться книгой: