Помоги проекту - поделись книгой:
На стекольных искусниках Константиновки мы остановимся чуть позже, а сейчас быстро-быстро пройдемся по химии, ставшей бичом города.
Огромный химический завод в Константиновке, как и практически все ее 12 заводов, давно умер, на ладан дышит один цех, кажется, кислоту делает какую-то. А в советское время он принес Константиновке недобрую славу самого грязного города Донбасса и СССР, уже не помню точных цифр, но, кажется, и сегодня, когда экология улучшилась здесь в десятки раз, загрязнение почвы таково, что несчастный город чуть ли не второе место занимает по этому показателю. В старые же времена, когда дымили все заводы, а более других — два монстра (химический и цинковый), ежемесячно из атмосферы выпадало до 19 килограммов вредных веществ. Люди, которые в 50—60-х годах жили возле химзавода, вспоминают, что новые стекла в окнах через месяц после установки покрывались рябью химических повреждений после кислотных дождей, а девушки (женщины) в пору появления у модниц капроновых чулок с удивлением наблюдали, как оные просто на глазах разлезались, бывало.
На химическом и на цинковом старались не работать более трех — пяти лет — слишком велик был риск заработать тяжелое профессиональное заболевание.
Константиновка, как уже было сказано, расположена на склонах гигантского оврага в пойме Кривого Торца. Так вот — пока работали все заводы, жители на одной стороне города не могли увидеть другую, несмотря на то, что расстояние между ними не такое уж и большое. Автор этих строк отлично помнит свое впечатление в первый приезд в Константиновку — серо-буро-малиновая кошмарная туча висела в небе, то и дело меняя оттенки. Без всяких слов было понятно, что жителям этого населённого пункта срочно надо выдавать молоко за вредность.
Воздух, землю и воду города портили, конечно, все предприятия — и огнеупорный, и железобетонных изделий, и металлургический, и бутылочный, и самый знаменитый из всех — завод «Автостекло», родившийся в свое время из уникального зеркального завода. Предприятие это открывает парад уникумов тем фактом, что практически каждое второе триплексное стекло в танках, БТР, специальные стекла для подводных спускаемых аппаратов и так далее делали именно здесь.
Помните уникумы Краматорского НКМЗ? Так вот, константиновцам тоже есть куда пальцем ткнуть в столице нашей Родины Москве. Начать можно с того, что именно на «Автостекле» изготовили хрустальный саркофаг для мавзолея В.И. Ленина. Тут же делали специальное цветное стекло для московского метрополитена — так называемый марбелит. Так что, когда идете по старым станциям столичной «трубы», не забывайте обратить внимание на эту красоту — она сотворена рабочими Донбасса, точнее, Константиновки.
Выходя из метро неподалеку от Кремля, не поленитесь и поднимите взгляд на верхушки башен, тех, что украшены рубиновыми звездами. Например, Спасская, Троицкая… Первые звезды были тоже изготовлены в Констахе (вот вам и второй город с «ахой»). Налеты фашистской авиации делали свое дело — зенитчики, стреляя по самолетам, задевали и звезды осколками. В 1946 году звездочки поменяли, но делали их уже в подмосковном Клину.
Венцом деятельности мастеров и ученых с «Автостекла» можно считать хрустальный фонтан высотой в 4,5 метра, сработанный по заказу советского правительства для Всемирной выставки в Нью-Йорке. Штучная работа была проделана под руководством трудившегося на заводе Федора Энтелиса — одержимого любовью к стекольному делу человека.
Но вернемся к Констахе. Нынче, когда предприятия ее — уникальнейшие заводы — лежат в руинах, гибнет и великое искусство рабочих династий мастеров стеклодувов. Знакомый как-то несколько лет снимал документальный фильм о них. Никто не взял крутить в областных телеконторах! В фильме есть беседы, по ходу которых старые и не очень пока еще люди плачут при мысли о том, что жизнь была прожита напрасно, что их мастерство уйдет с ними, что некому передать искусство работы со стеклом.
Между тем… Одна только история с бутылочного завода. Константиновские мастера давно наловчились делать самые разные «морозные» рисунки не только НА бутылке, но и ВНУТРИ ее. Заставить выдать семейные тайны не смогли даже чекисты, поэтому есть опасность, что достояние мастеров уйдет вместе с ними… Да что я про константиновских стеклодувов говорю, если вон — Гусь-Хрустальный пал под ударами бездушного молоха капитала.
С точки зрения градостроения Константиновка практически повторяет проблемы и развитие Краматорска, только в худшем варианте, поэтому интересоваться в этом плане нечем, хотя в начале 60х власти Донбасса и донецкие архитекторы мечтали построить тут город-сад… Ну да, конечно, в чаду и аду кромешном… С другой стороны, нынче экология выровнялась, а работы и жизни здесь почти нет.
Рассказать бы историю Константиновки помещику Номикосову. Пожалуй, он ответил бы так: «А вот послушали бы меня, назвали бы Константинополем, глядишь, и жизнь в наших палестинах другим бы боком обернулась».
Post scriptum. А еще славна Константиновка тем, что в здешнем трамвае катали одичавшего от реалий советского Донбасса Теодора Драйзера, автора «Американской трагедии». Много ли найдется в нашей стране трамваев, возивших в своем нутре живых классиков американской литературы? Доподлинно известно, что в донецком трамвае пару раз проехался Бабель. Но несравнимые вещи — где Бабель, и где Драйзер!
Маршрут: Дзержинск — Нью-Йорк — Ясиноватая
Дзержинск, толком и не ответишь, это дальние огороды Горловки? Или Константиновки? Тут все так тесно расположено, что на такой вопрос ответит не каждый коренной житель. Короче говоря, до революции это была знаменитая Щербиновка. А знаменита она была совершенно по-донбасски — обилием уголька. Да еще тем, что основными угленосными полями владели крестьянские общины, а то и вовсе отдельные хлебопашцы, которые в конце XIX столетья прочно забыли хлебопашество, сдавая в аренду свои наделы под постройку шахт. У них там это было что-то вроде того, как в Ялте или Сочи сдают квартиры отдыхающим. Только что с табличками «Шахта, недорого» не стояли вокруг тракта. Уголь тут залегал близко от поверхности, брался легко. Правда, с годами уходил все глубже и глубже, а платы тут крутопадающие — под молоточек отбойный. Ну и, как повсеместно в здешней округе, взрывоопасные по метану и на внезапный выброс легки.
При новой украинской власти местные шахты практически ушли на дно, захирело все городское хозяйство. И ныне бывшая Щербиновка живет только воспоминаниями о больших зарплатах советских шахтеров, которые они доблестно спускали в ресторанах. Да высится посреди города огромный ДК «Украина». В свое время на такое деньги были.
А неподалеку от Дзержинска есть еще одно приметное для донецкой истории местечко — поселок Новгородское. Обычный такой шахтерский поселок. Интересно то, что до 1951 года именовался он ни много ни мало Нью-Йорком! Правда, правда — я сам знаю людей, у которых в старых паспортах стоит место рождения «Нью-Йорк, Сталинской области». Его упомянул и писатель-диссидент Виктор Некрасов в одной из своих повестушек. А в период борьбы с безродным космополитизмом название похерили.
А история его такова. В XIX веке в здешних местах объявился делец, прикупивший пару-тройку шахт и поставивший машиностроительный завод. Предприятия давали устойчивую прибыль. Но была одна проблема — смертельно, зверски скучала жена предпринимателя, которую он привез из Нью-Йорка. «Дарлинг, — говорила она, — куда ж это вы меня затащили, тут и пойти некуда, тут же не Нью-Йорк…» «Это все в моей власти, дорогая, — ответствовал муж, — земля моя, поселок мой, будет тебе Нью-Йорк». И правда — с таким название поселок простоял без малого сто лет.
Говорят, что в отдельных кварталах Нью-Йорка заокеанского стоит дикая вонь. Его донецкий тезка не подводил собрата. Фенольный завод не давал дышать никому на километры вокруг. Когда электрички и поезда подходили к станции Фенольная, на которой и стоит завод, пассажиры поплотней закрывали окна и утыкались носами в платки и кулаки — аромат от производства нафталина и фенолов стоял сла-а-авный!
Но вот и проехали мы пахучее место, мелькает за окном село Верхнеторецкое, прежде именовавшееся грубее — Скотоватая. Станция здешняя такое название носит и по сей день. Село известно в истории своим старинным большим православным храмом, эпидемией сифилиса начала прошлого века, с которой не могли справиться много лет, и быками местного моста. Их пытались взорвать сначала наши при отходе, а потом при таких же обстоятельствах немцы. Только зря тол потратили. Это одно из аутентичных с юзовских времен инженерное сооружение.
А вот и Ясиноватая, столица железнодорожников Донбасса, как некогда именовали свой город и станцию местные жители. Станция действительно преогромнейшая, наряду с Красным Лиманом, Никитовкой, Дебальцево и Иловайском входившая в число ста решающих станций железных дорог СССР.
Огромность ее я лично прочувствовал в далеком 1986 году, когда в декабре неожиданно замело так, что поезда стали останавливаться массово. Меня с коллегами послали чистить стрелочные переводы от снега. До сих пор не забыть объема этой работы. На память в домашнем архиве осталась фотография, на которой мы с товарищем стоим возле паровоза серии Со., поставленного на постамент. Паровоз и есть главный памятник Ясиноватой, другие ей не нужны.
Еще в Ясиноватой есть машиностроительный завод. Сейчас он переживает второе рождение, делает проходческие комплексы для всех угольных бассейнов большой страны.
Долгие годы директорствовал на заводе Виктор Трубчанин. Не будем о нем как о директоре, наверное, он был неплохим руководителем. Но была у него такая фишка — он верил, что собаки производят любовь, такое уж существо для человека. И начали на заводе строить вольеры и собирать бездомных животных со всего города. К кончине Трубчанина их скопилось несколько тысяч, на их прокорм завод выделял нешуточные средства. Несчастные псины погибли во время обстрелов завода украинскими войсками в 2014 году. Говорят, ужасное зрелище было — прямыми попаданиями умерщвлены были тысячи животных.
Прямо на юг и железная, и автомобильная дороги уводят из Ясиноватой на Донецк, до него осталось 19 километров. А влево путь ведет в Макеевку — большущий город-спутник Донецка, город шахтеров и металлургов, верней, теперь только шахтеров, потому что некогда знаменитый металлургический комбинат им. Кирова украинские олигархи Ахметов и Новинский срезали под корень.
Маршрут: Македония — Судьба спутника
Давно, совсем давно, еще с тех времен, когда 13 миль разделяли молоденькую Юзовку и юный Дмитриевск, шла речь о том, что эти два города и в силу близости территориальной, и в силу экономического единообразия просто обречены со временем слиться в один город. Слухи о близости объединения Донецка и Макеевки в единый огромный мегаполис упорно ходили и в советское время. Самое смелое воображение не поможет нам представить последствия такого шага в те далекие времена, будь он реализован, особенно при застройке вдоль пр. Ильича и Макшоссе. Слухи о грандиозном замысле просочились в народ, и народ по обыкновению облек все в ерническую форму анекдота: «Слыхали, Макеевку с Донецком решили в один город объединить и назвать МакеДония?»
Надо заметить, что оба города (как и ряд других в Донбассе) выросли из поселков, радиально расходящихся от завода. В итоге центром города практически становилась чадящая, гремящая, лязгающая громадина. Конечно, у поселкового рисунка Макеевки и Донецка есть определенное своеобразие, которое и поныне, так или иначе, сказывается на характере городской жизни. И если, по выражению Ле Корбюзье, улицы средневековых городов Европы прочерчены хвостом осла, на котором ввозили из внешнего мира товары, то с поправкой на юзовско-дмитриевскую действительность былых времен можно утверждать, что многие улицы Макеевки и Донецка прочерчены телегами и тележками с сырьем для домен и углем из шахт. Ну и ногами крепко загулявших шахтеров, конечно. Не без того.
И все-таки, и все-таки. Еще генпланом застройки Донецка и Макеевки от 1972 года предусматривалась «полная перестройка города, четкое разделение “жилых”, “рабочих” и “общественных” зон, создание единого донецко-макеевского 2,5миллионного конгломерата путем объединения этих двух городов с центром на проспекте Мира на территории нынешнего “цыганского поселка”. Генплан 1972 года предполагал вынос порядка 80 промышленных предприятий в индустриальную зону, создание и укрепление мощных промышленных узлов. Город должен был быть застроен как по учебнику градостроительства. В этом генеральном плане большое место было отведено транспорту, связывающему Донецк и Макеевку с внешним миром, а также созданию единой транспортной системы Донецка и Макеевки».
Объединения не вышло. Не хватило сил, финансов, желания элит двух городов, каждая из которых тянула одеяло доходов на себя, а бремя расходов гребла от себя.
У меня к этому городу очень личное отношение. Здесь вырос мой отец, здесь умер в шахте один из моих дедов, здесь похоронены бабки, тетушки и дядюшки, да и нынче живут двоюродные, троюродные братья и сестры.
Хотя, конечно, в целом для семьи это был тяжелый город.
Мой дед, будучи отпрыском раскулаченного орловского мельника, всю свою недолгую жизнь (он прожил всего 43 года, столько же и мне сейчас) метался по стране в поисках заработка. Бабушка, вспоминая его через тридцать пять лет после его кончины, с неодобрением замечала: «Все за длинным рублем гонялся…» Она не смогла простить ему разбросанной по Руси семьи, бесконечных переездов с Орловщины на Брянщину, оттуда в Калугу, из Калуги в Донбасс, из Донбасса в Казахстан и обратно в Донбасс, где, в конце концов, 11 июля 1941 года его настиг инсульт, после которого дед не поднялся и умер. Был он десятником на одной из макеевских шахт. Удар случился с Виталием Ивановичем прямо на рабочем месте, прожил он еще два дня, находясь в коме…
А уже вовсю шла Великая Отечественная, немцы громили Красную армию по всему фронту, была потеряна Белоруссия, огромная часть Украины, Прибалтики и сколько еще крови, страданий и мучений ждали народ моего деда впереди… Горе, немереная беда накрыли русскую землю, убитые исчислялись уже сотнями тысяч. Жара плыла над Донбассом, посреди которого крохотная ячейка общества — моя бабушка, тетка (ей тогда было пятнадцать) и мой четырехлетний отец — хоронила своего покойника, кормильца… Будущность их была ужасна. В оккупированной Макеевке моему отцу в младенческом возрасте довелось пережить голод (собирал объедки на немецкой кухне), издевательства (однажды пьяный германский солдат вылил на него котелок кипятку), скитания по селам Христа ради…
И над всем этим итог жизни моего деда, родившегося в 1898 году. Жизнь оборвалась в самый неподходящий момент, но разве мог он рассчитывать на иное? Нет, естественно. Так уж повезло ему родиться. Бывает и хуже, но и такой судьбы как у него не пожелаешь никому. Я не знаю, задумывался ли он над смыслом жизни или был настолько «девствен» по части философствования, что принимал житуху свою как данность. Но вряд ли. Совсем недавно со слов тетушки я узнал, что семью деда Виталия (отца, мать, семнадцатилетнего брата) раскулачили и сослали в Сибирь в 1930 м. Вряд ли это не задело его, вряд ли не заставило пофилософствовать хотя бы на бытовом уровне о бренности бытия и несправедливости происходящего. Ведь если своя рубашка ближе к телу, то что говорить о своей семье, о родной крови? Мучился ли он безысходностью, бессилием, бесправием? Наверняка. Совсем молодым парнем он попал на фронты Первой мировой, слава богу, уцелел, но наверняка успел познать горечь потерь, цену жизни и смерти. А раз так, то, верно, был он в некоторой степени и фаталистом. Мир праху его… Жизнь его мне хоть и в общих чертах известна, но я не могу понять, какой урок из нее можно извлечь, кроме все того же всепоглощающего русскую душу фатализма…
После войны отец жил немного в детском доме (бабка не могла его прокормить), потом в общежитии под самым Кировским заводом. Поселок Совколония. Смешное такое название — Советская колония — мне в детстве нравилось. Отец вспоминал, как строились эти знаменитые желтые домики. Немецкие военнопленные работали споро. Время от времени кто-нибудь из них кричал в толпу крутящихся неподалеку сирот войны: «Эй, киндерен, папиросен битте». И бросал трешку, завернутую в камешек. Конвой не препятствовал. Пацаны всегда приносили сдачу с папиросами, знали — немец отдаст за услугу.
Такой вот круговорот побежденных и детей победителей был в Макеевке… Отец не любил Макеевки, но там жила его мама, куда денешься — ездил…
Письма Новороссии: комсомолец Олег Воронков
Маршрут: Горловка — Никитовка
…В середине семидесятых на вокзале станции Никитовка шумная комсомольская братва провожала паренька, одетого весьма разношерстно. Паренёк был шахтером, а ребята, значится, из его бригады. Парень ехал поступать в Московский государственный университет. Чтобы ему прилично одеться, пришлось скидываться всем общежитием. Веселое и прекрасно-легкомысленное по отношению к материальной жизни было время.
Паренька звали Виктор Садовничий. И в МГУ он поступил. Более того, он стал его ректором. Но кто ж тогда это мог угадать. Судьба!
Если ехать из Артемовска по железной дороге на юг, неминуемо попадешь в Горловку. Признаться, этот город всегда смущал меня своим совсем не городским видом. Такого нет больше нигде в Донбассе — для проформы построенный в сталинском стиле центр окружают бесчисленные поселки — шахтные да заводские. И так на протяжении многих десятков километров. На западе Горловка упирается в Константиновку и Дзержинск, на востоке подступает к Енакиево, а на юге через Пантелеймоновку — к Макеевке. Тесно Горловке в рамках города. Поэтому и железнодорожных станций в ведении горсовета местного — целых пять: Майорская, Никитовка, Горловка, Пантелеймоновка, Байрак (Государев байрак).
Когда говорят о Горловке, то перво-наперво припоминают «Стирол». Химический гигант нынче в загоне, то работает, то стоит. А главный его продукт — едкий и опасный для экологии и здоровья людей аммиак.
Но мне лично применительно к Горловке всегда вспоминается Никитовка. Эта оригинальнейшая станция, о сложности рельефа и расположения вагонных парков которой слагали легенды те несчастные студенты институтов транспорта, которым доставалось писать дипломы по ней.
Может, именно эта сложность и запутанность хозяйства Никитовки, та роль вседонецкого железнодорожного хаба, которую она играет, привносят в облик и станции, и поселков вокруг нее своеобразие и колорит истинно железнодорожно-индустриальный. Тяжелоиндустриальный. Названия-то вокруг какие — поселок Гольма! Здесь родился и жил один из моих учителей — старый машинист Владимир Данилович Холмянский. Его отец дружил со знаменитым забойщиком Никитой Изотовым. «Бывало, придет к нам в хату, кричит моей матери: «Мария! А ну ставь борщ греться, а я пока с твоими мужиками в футбол погоняю». И гоняет — я, отец, он, ребята, участковый придет, так тоже к нам. Ну а потом они борща с чарочкой, конечно, а мы без», — вспоминал Владимир Данилович.
Он же подарил мне уникальную вещь — письмо на бересте, написанное его отцом на Пасху 1918 года. «Он был в командировке в Лимане, — рассказывал старый машинист, — а с бумагой было совсем худо, вот он и придумал. Надергал коры березовой, выпрямил, сшил и написал нам послание, поздравление с Пасхой…»
Я уже не помню всего письма, только первое: «Христос воскрес, любимая Маруся…» И в этом послании вся тонкость души простого человека, незамутненность любви к жене и семье. Простые люди, они ведь почему так зовутся — просто у них все, безыскусно.
А еще в махоньком паровозном депо Никитовка четверть века назад я отыскал потрясающий материал о знатном машинисте паровоза, который был чуть ли не единственным кавалером ордена Почетного легиона в области! Старику в юности довелось послужить на фронтах Первой мировой в составе Русского экспедиционного корпуса. На полях Вердена и заработал будущий паровозник свой орден. Ну и членом партии был, правоверным коммунистом. А как же — до самой смерти, а скончался девяноста с лишком лет, ходил на партсобрания. Такой у нас народ самобытный.
Донбасс в судьбе: Михаил Калинин
Михаил Иванович Калинин в той стране, которая называлась СССР, был известен под именем «всесоюзного старосты», то есть бывший питерский слесарь-инструментальщик, революционер, один из создателей нового государства на руинах рухнувшей в 1917 году Российской империи, был Председателем ВЦИК — Всероссийского (позже — Всесоюзного) центрального исполнительного комитета. Говоря сегодняшним языком — президентом. Во время Октябрьского переворота, а затем Гражданской войны эта должность не была синекурой. В отличие от президентов сегодняшних Калинин не был кабинетным работником. Практик революционной, профсоюзной и советской работы, он исколесил в 20е годы чуть не всю Россию с инспекционными, организационными и агитационными поездками. В 1920 году Калинин дважды посещал Донбасс как раз с агитационными поездами. Рабочие, селяне и мещане должны были видеть, что один из глав молодой республики не чурается общения с простым людом, вникает в его проблемы и помогает, чем может. Благодаря усилиям советских донецких историков Беспалого, Доброва и Лещенко, воссоздавших картину поездки Михаила Калинина по Донбассу, мы можем рассказать о ней сегодня.
По тогдашнему обыкновению считалось, что вести «донбасский дневник» каждый путешественник должен начинать в Харькове. Что, в общем-то, резонно, если учесть, что в старину изо всех великорусских губерний Харьковская была самой «одонеченой» — здесь открывал свои тайны Северский Донец, бассейн его — Донецкий бассейн, сиречь Донбасс. Харьковская Слобожанщина, по сути, была тогда географически куда больше Донбассом, чем Екатеринославская, где сосредоточились базовые отрасли промышленности, или соседняя с ними область Войска Донского.
С Харькова начались и донецкие приготовления Калинина. В Мерефе и Лозовой в его вагон подсаживались местные партийные, военные и советские работники, информировавшие советского «президента» о положении во вверенных им местностях и учреждениях.
Первая остановка в пределах современной Донецкой области у Калинина пришлась на Славянск, довольно-таки крупную железнодорожную станцию. 11 марта провели короткий митинг и дальше — в путь! На следующий день Калинин уже в Горловке. Там он не только встречается с шахтерами в официальной обстановке, но и спускается под землю. Как писал современник, «город лежал в руинах, работали только несколько шахт-«мышеловок». В одну из них и решился спуститься Михаил Калинин. Газета «Беднота» писала в те дни: «Председатель ВЦИК тов. Калинин посетил горловские рудники, спустился в шахту № 1 (позже «Кочегарка». —
Калинин был тогда для Советской России в Донбассе чуть ли не классическим «толкачом». В тех диких анархических условиях иначе было нельзя. Сталин собирал на нижней Волге хлеб и скот, бил белых генералов, Калинин выбивал из рабочего класса Донбасса уголек. Нормально.
Но на Донбассе к марту 1920 года уже ощущался вовсю товарный голод, нельзя было достать не только любых продуктов, но и вещей первой необходимости, вроде одежды и спецодежды. Калинин записывал все нужды рабочих, обещал передать просьбы и чаяния донбассовцев Ленину — затем, мол, и ехал.
14 марта Калинин был уже в Юзовке. Беспалов, Добров и Лещенко пишут: «Накануне по инициативе В.И. Ленина была создана Украинская советская трудовая армия, принято решение о привлечении воинских подразделений к хозяйственному строительству. Калинину предстояло встретиться в Юзовке с подразделениями 327 полка 42 дивизии». Народ собрали в нетопленном зале городского клуба (что за клуб — совершенно непонятно, но краеведы-копачи, конечно, могут попытаться открыть эту тайну седой старины). Калинин, в частности, им сказал, и это было записано корреспондентом РОСТА, что «если военная борьба привела нас к победе, то, несомненно, ее фактором стала Красная армия, ее жертвы, ее страдания. Но тот фундамент, та основа, благодаря которым мы победили, — это, несомненно, еще и тесный союз рабоче-крестьянского населения».
В Юзовке Михаил Калинин пробыл примерно неделю. Известно, что 21 марта он проводил встречу с партхозактивом в Алчевске, перед этим такую же он провел в Юзовке.
В Москве Калинин отчитался о поездке перед Лениным. Этот отчет лег в основу специального постановления Совета труда и обороны «О мобилизации горнорабочих забойщиков».
Перед отъездом из Донбасса «президент» пообещал конкретную помощь Горловке и Юзовке. И помощь пришла. Причем была она адресной. Вскоре из Москвы и Питера в Донбасс были доставлены: 8465 пар валенок, 7676 пар сапог, 19 638 полусапог, 8000 ватных телогреек, 5460 полушубков, 534 тулупа, 15 000 теплых пиджаков, 47 400 шапок и фуражек, 500 пудов кожи и 8000 аршин сатина, 59 ящиков махорки, 75 ящиков спичек, 7 ящиков мыла.
Маршрут: Торез — Снежное — Саур-Могила
За Горловкой лежит плотно набитый рудниками, шахтами, частными незаконными «копанками» Восточный Донбасс. Но меня привлекает более других Торез. И очень просто — это первая родина моя. Когда я появился на свет, город назывался Чистяково. Говорят, по фамилии некоего таганрогского купца. Но я еще и говорить только начинал, а Чистякова уже и след простыл — объявился Торез. Имя городу дал умерший на отдыхе в Советском Союзе главный французский коммунист Морис Торез. Почему именно Чистяково посетила такая честь? — Кто его знает? Может, оттого, что Торез в молодости и сам работал под землей.
Торез стал местом на земле, где я сделал первые шаги, сказал первые слова. Но меня увезли оттуда шести лет от роду, и в памяти не осталось почти никаких детских воспоминаний. Кроме одного почему-то. Мы с отцом бежим за автобусом, который уже отправился. Мне лет пять, я едва поспеваю за отцовским шагом. Отец стучит по железному боку автобуса, и водитель останавливает машину. Вот и все. Странно, почему эта сцена сидит у меня в памяти. И главное — видение такое четкое, резкое.
Это уже в отроческом возрасте я узнал, что в Торезе похоронена звезда первых пятилеток — забойщик Алексей Стаханов. После всесоюзной славы, которая его посетила при Сталине, при Хрущеве его отправили восвояси в Донбасс, дав скромную должность в Чистяково. Мама вспоминала, как однажды на День шахтера, на празднике, проходившем на местном стадионе, Алексей Григорьич подошел к сотрудникам шахты им. Киселева, на которой и мама трудилась. Увидев меня у нее на руках (двух- или трехлетнего), бросил маме: «Твой, что ли? Гляди, какой щекастый, ну-ка дай его мне. Здоров, горняк!»
Горняком я не стал. Много-много лет спустя мне довелось брать интервью у главного врача Донецкой областной психиатрической больницы, который рассказывал, как лечил Стаханова от крайней степени алкоголизма, как приехали посланцы ЦК КПСС взять живую легенду напрокат на съезд партии какой-то или еще куда. А он им не отдал. Как умер Алексей, рабочий человек, вперясь бессмысленным взглядом в окошко на дальний чужой террикон.
Рядом с Торезом — Снежное. Я бывал там много раз, но не смог запомнить ни одной достойной воспоминания детали. Такой же, как и Торез, горняцкий городок. Уголь, уголь, уголь. Кругом один уголь — терриконы, план, угольная пыль повсеместно. Подведенные синцой от угольной пыли глаза, шахтеры-«синеглазки» — обычное дело в Донбассе. Когда-то эти два городка давали стране чуть не 10 процентов всей добычи. Не там ли, в антрацитовом раю, где извлекают на свет божий превосходный антрацит «семечку», родилась знаменитая приговорка — даем стране угля, хоть мелкого, но очень… много?
Между этими двумя городками — знаменитая Саур-Могила. Настолько знаменитая, что вроде бы и нет смысла рассказывать, что это такое. Старшие поколения помнят, что эта высота была местом кровавых боев в конце лета — начале осени 1943 года, последним рубежом немецкой обороны в Донбассе. А летом 2014 года здесь держал оборону от украинских националистических батальонов донецкий батальон «Восток». Ключевая высота была удержана ценой многих жизней, но новые нацисты не прошли. Артиллерия ВСУ нанесла огромный, почти непоправимый ущерб мемориальному комплексу, поставленному здесь в память о подвиге советских солдат. Многое из того, что видел я в раннем детстве, теперь разбито. Для украинских солдат — это чужая, а то и вовсе — ненавистная память.
Помню в детстве — полчаса, и мы на Саур-Могиле, поднимаемся по ступеням, я лазаю по «тридцатьчетверке», вокруг мужики с медалями и орденами. Чуть старше папы. А это ветераны, молодые еще совсем люди, ведь после войны всего 20 лет прошло. Кому сорок, кому пятьдесят. Фашизм давно пал. Они счастливы — ведь они живы, и больше никогда на их земле не будет войны. И вот этот пацаненок трехлетний, что с любопытством на них пялится, будет ездить сюда, только чтоб положить цветы монументу памяти их друзей.
…Одно из самых мудрых обыкновений жизни состоит в том, что мы не знаем ни судьбы личной, ни судьбы страны своей. И слава богу!
Донбасс в судьбе: рождение угольной мафии
Сегодня имя Владимира Григорьева с трудом отыщешь в истории донецкого машиностроения. Даже на добротном сайте «Донгипроуглемаша», подробно освещающем историю создания горных машин Донбасса. Удивляться тут нечему — институт славен целой плеядой выдающихся конструкторов, давших советскому государству не просто отличные добычные машины, а технику уникальную, приспособленную под конкретно донбасские геологические условия. Но все же, не умаляя ни на йоту заслуг таких корифеев института, как Сукач, Башков, Хорин, Арутюнян, заметим, что пройти мимо фигуры Владимира Никитовича Григорьева никак нельзя. Ведь именно этот донецкий конструктор создал один из самых выдающихся добычных комплексов для угольной промышленности СССР — ДУ-1 («Донбасс-узкозахватный», модель первая). Тем более что история его внедрения ярко живописует те трудности, с которыми сталкивается новая, нестандартная техника на производстве.
Предыстория
Осенью сорок третьего года, сразу после освобождения Донбасса, начались восстановительные работы на предприятиях углепрома. Шахты еще стояли взорванные и залитые водой (забегая вперед, скажем, что первый этап восстановления их был завершен в 1947 году, а полностью процесс был завершен к началу пятидесятых), а в Донецке приказом наркома угольной промышленности для руководства всеми работами был организован филиал «Углемашпроекта» по восстановлению стационарного оборудования шахт. Возглавил новое, весьма специфичное научно-производственное предприятие человек с говорящей фамилией — Л.Г. Шахмейстер.
Чтобы не углубляться в тему восстановления шахт Донбасса, отметим только, что за четыре года усилиями конструкторов, проектировщиков, инженеров, механиков, рабочих были подготовлены к работе шахты, из которых откачали более 200 млн кубометров воды. Такого не знала история угольной промышленности ни одной страны мира. К примеру, после Первой мировой из разрушенных шахт Северной Франции откачали вполовину меньший объем воды за 10 (!) лет.
В год Великой Победы «Донгипроуглемаш» приступил к созданию новых машин по добыче угля. К 1949 году создание новой техники занимало 95 % всего объема работ института.
В том же 49 м в серийное производство на Горловском машзаводе был запущен принципиально новый угледобывающий комбайн. Это был ставший давно уж легендарным «Донбасс-1», созданный под руководством А. Сукача.
Об уникальных характеристиках «Донбасса» можно рассказывать долго, но, боюсь, это будет интересно немногим. Поэтому перейдем к середине 50х годов, когда и случилась наша история.
Как «бурили» добычной комплекс
Владимир Григорьев задумал создать добычной комплекс на основе комбайна «Донбасс», который бы совмещал многие производственные операции, облегчающие труд горняка. В одно целое надо было объединить уже известный комбайн «Донбасс» с буром, укороченным до метра, конвейер СКР-11, металлические стойки СДТ, специально к ним изготовленные шарнирные верхняки и органное крепление, предназначенное для управления кровлей путем полного обрушения.
Несколько лет работы для группы Григорьева пролетели как один день.
Волнуясь, готовились они к испытаниям ДУ-1. Ничего не предвещало проблем. Для испытания министерство выбрало шахту № 9 треста «Снежнянскантрацит». Инженеры отдела внедрения института занялись подбором лавы, подходящей для испытания нового комплекса. Их выбор пал на вторую восточную лаву первого участка. Но начальник шахты Алексей Шинковский наотрез отказал:
Что вы! Я не могу рисковать такой лавой. А вдруг ДУ-1 не пойдет.
Следует сказать, что вторая восточная лава в то время не эксплуатировалась, находясь в резерве, и риска здесь не было никакого. Начались споры между внедренцами и руководством шахты. На сторону последних встало и начальство треста.
Испытывайте ваш комплекс в первой восточной лаве, — заявили представителям института, — другой не получите.
Но фокус состоял в том, что первая восточная лава была непригодна для испытаний ДУ-1. Она шла на выработку. Инженерам института было очевидно, что сколько-нибудь серьезных результатов испытание агрегата в таких условиях дать не могло.
Окрик сверху
Поделиться книгой: