Собрание сочинений в семи томах. Том 5. На Востоке

— В Камчатке и все так! — подсказал другой.

— На Байкале-море таких гольцов тоже очень много, и на них снег никогда не тает. Эти, надо быть, к морю уж подошли! — решил из гребцов моих третий.

И действительно, горы так высоки, что как будто упираются вершинами своими в небо. Местах в десяти сверкают остатки снега, может быть вечного, но во всяком случае вешнего. Туман по местам прицепился к ним, и снег оттеняет своим мертвенным, дымчатым цветом еще яснее. Горы кажутся решительно высеребренными. Долго смотришь на них и не можешь достаточно налюбоваться: и дико, и своеобразно, великолепно!.. Целый гребень гольцов этих залег там в туманной дали и долго тянется длинной и непрерывной цепью; ярко-серебристым цветом отливают они, резко, необыкновенно резко оттеняясь от соседних белесоватых облаков. Один хребет выше другого и без всякого сравнения выше передних, близких к реке. После крайнего однообразия амурских берегов картины гольцов увлекательны. Долго потом держался туман около этих снегов, но затем мало-помалу пропал, поднявшись выше, и серебро гор потеряло всю свою прелесть и весь эффект. Серебро вершин их, не оттеняемое теперь контрастом дымки тумана, оказалось простыми глыбами снегу, залежавшегося еще на горах несмотря на то, что было 1 июня. Гольцы, по всему вероятию, не гольцы, а более возвышенные вершины, покрытые тем же лесом, хотя на этот раз может быть и чахлым, реденьким, низким. Горят серебром только самые дальние и высокие хребты; на горах (также высоких) по левому берегу снегу уже нет нигде, и уцелел он только в падях и ложбинах между горами правого берега.

Немного разнообразия несут за собой и следующие места по Амуру, и следующие станки за Гирином, окрещенные уже русскими именами, каковы: Чуринова, Шелехова, Литвинцева, Жеребцовская, Шахматова, Федоровская, Елисеева, Чуриновский домик — решительная вербная игрушка: и лесенка, и избушка, и мох даже есть... В нем нашли мы двух линейных солдат (двое других ушли на работу в лес); ни полей, ни огородов не разводили. Соль вчера получили; без нее сидели долго. В Шелеховой вид тот же: изба на горе по подушке, ручеек выбежал, на берегу к горе примкнулась баня... В станке Федоровском на берег вышла баба; гребцы мои, солдатики, отправленные в Николаевск из Хабаровки, завели с ней разговоры; ничего интересного.

— Сколько верст до Елисеевского?

— Тридцать.

— Где солдаты-то?

— Лес рубят (слышен звон топоров где-то поблизости).

— Чей мальчик-то?

— Мой.

— И ладно! Промежуточного станка нет?

— Нету.

— Будь здорова, тетка, прощай!

И ребята хохочут: довольны.

— Охота же вам об таких пустяках разговаривать, — заметил я им.

— Живой человек, ваши благородие! Поговорить хочется: скучно уж очень шестые сутки без молвы ехать; скучно ехать...

Действительно скучно: места прибрежные становятся сумрачнее и тоскливее; горы глядят голыми камнями, лес затянулся мертвенной хвоей. Противный ветер тянет крепким холодом и целые сутки держит нас прибитыми в лодке к пустынному песчанистому берегу. Гольдские деревни становятся реже и мельче: дома два-три и — не больше. Припадет ветер — на вершинах гор завяжутся туманы; скоро поползут они вниз; мгновенно затянут дальную деревню, расстелются по реке; мигом закроют от нас все и сыплют потом на лодку, на ваше платье крупные капли росы. Долго и упорно крепится туман над рекою; пахнет ветерок — погонит его с воды, с берегов; покажет нам вдалеке одинокую, сиротливую избу-станок, как две капли воды похожую на все прежние, и поползет опять этот докучливый туман по горным отлогостям к вершинам; заляжет в ложбинах и долго потом лежит в них, не двигаясь до тех пор, пока опять не потянет низовой ветер.

— Без ветру, знать, Амур-от не живет! — замечают про себя мои солдатики.

— Зуб, братец ты мой, на зуб не попадает, а кажись бы и лето в поре! — подсказывают другие.

И то и другое замечание справедливы и неоспоримы. Но от этого не легче!

К полудню начнет проглядывать и пригревать солнышко. В лесу заиграет какая-то птица, словно горнист в трубу: и густо, и звонко, и часто, как будто пробует горло, не отсырело ли оно, не засорилось ли за ночь и за туманом. Еще какие-то птички чирикают, и с ними неизбежная кукушка, которая особенно любит расходиться к вечеру. Для полноты картины лягушки разведут свои концерты. И иногда, изредка, гольды, легкие на помине и на ногу, протащат вверх на лямке большую лодку, бойко прыгая по камням, и вызовут от моих солдатиков бесцельное замечание:

— Должно быть, на дальней промысел собрались!

Гольды, однако, в летнем платье и все в своих остроконечных, наподобие воронки, белых шляпах, сделанных из бересты и в одном только месте (и аляповато) сшитых черными толстыми нитками.

Ст. Елисеевская то мелькнет, то снова пропадет от нас за возвышенностями правого берега, спрятавшись между кустами острова, хотя и стоит она на матером берегу[18]. Из-за острова вышла вторая протока; при слиянии ее на берегу очутилась обрывистая и крутая скала, покрытая лесом. За скалой образовалась падь; на этой-то пади и выстроена станционная изба Елисеевская. За ней, по обыкновению, вблизи растянулась гольдская деревушка; на этот раз большая (10 домов) и красивая.

В избе солдатики что-то варят в печи: оказалась рыба, подаренная гольдами; на заедку казенные сухари принесли.

— Отбираем, — толкуют солдатики. — Которые ржавые — не едим; остальные в воде мочим — хорошо. Муку вот очень плохую получаем. На сплаве-то она подмокла.

Показали и муку эту: действительно нехороша.

— Плохое же, братцы, житье ваше.

— Очень плохое: вот и обуви и одежи нету хорошей.

Действительно: на них какие-то куцые шинеленки, дырявые и заплатанные рубахи.

На ногах какие-то ошметки, называемые чаржи или черки, из сыромятной кожи. Это — башмаки, калоши, туфли — все, что угодно, только никак не сапоги. Процесс созидания их очень прост и печален. Это — кожа, очищенная от шерсти и потом мятая в тальках (род льняного трепала с языком) самими же солдатами из казенного товару и потом сшитая в казармах умелыми и досужими. За чирки берут рубль, а больше одного-де месяца не выдерживают. На поношенные, прослужившие месячный срок смотреть невозможно. Подобные чарки носят все линейные солдаты; подобного же рода ошметки оказались на ногах и моих гребцов.

— В Николаевске, — говорил мне один из них, — матросы в сапогах ходят[19].

И неужели амурский солдат не стоит лучшей одежды и обуви, когда он поставлен в трудное, бездомовное и бесприютное положение? Солдатик на Амуре, как известно, несет тройную службу: он и сплавщик казенных складов на паромах, лодках и баржах; он и плотник — строитель всех казенных зданий по Амуру, всех станционных домов и проч.; он же и под ружьем на николаевской гауптвахте; он, одним словом, на всех тех работах, где и платье вчетверо скорее изнашивается и рвется.

Но — едем дальше!

Правые горы за ст. Елисеевской выходят на берег сначала невысокой обрывистым скатом, потом идут лесистыми высокими сопками. В кустах левого берега видны две гольдские деревушки; а вот на прикрутости правого берега и город Софийск[20].

Длинная-длинная казарма с ярко выкрашенной красной краской крышей, вся еще на сваях, без загрунтовки. Вблизи этой казармы четыре-пять домиков, крыши которых не успели еще выкрасить красной краской. Застроенная и до половины не доведенная церковь стоит прямо подле берега. Пни на берегу, пни перед казармой и пни за казармою; приготовленный шест для флага. Кругом густой, дремучий лес; огромные выси скал. Вот общие впечатления того места, которому решено дать название города Софийска. Затем — стройка кругом; солдатики во всех местах: и на строениях, и на берегу. Везде щепа и сор. Место, впрочем, довольно возвышенное и удобное для заселения, хотя гигантских трудов стоила — по всему вероятию — очистка его, плотно и густо поросшего лесом. На гору ведет лестница. На самом берегу еще что-то застроили. Город покуда заселен только одними солдатами; часть из них ушла прорубать просеку к озеру Кизи и от озера Кизи к морю (версты с четыре уже прорубили, а всех около ста).

Один из моих солдатиков стоит на корме, глядит на Софийск, головой покачал и глубоко вздохнул. Я спросил:

— Кого тебе жалко?

Поднял вздох с самого донушка:

— А вот на город-от смотрю и всячески думаю: строили, строили. Сколько денег потеряли, а зачем все? Поставили бы станок — и так бы хорошо было.

— Да ведь город надо.

— Зачем город? Не надо города. Обошлись бы всячески и без города. Ведь есть город, Мариинск, близко.

— Да ведь, чудак, надо же где-нибудь начальству жить, чтобы народом-то управлять?

— Каким народом управлять? Много ли мы с вами народу видели, от Хабаровки ехадши?

— Все же, кавалер, лучше как город стоит, а не станок.

— Ничего не лучше!

— Толкуй с тобой!

Но солдатик мой везет свое:

— Зданьев-то настроили много, а что в них пути? Все на живую нитку. Дурак ведь медведь здешний — смирен...

— Как так?

— Напустить бы нашего, рассейского, умелого: ему бы тут и на одну ночь работы не хватило. А двух приставить — живо по бревнушку разметали бы...

Воспоследовал неистовый, довольный хохот. Рулевой, вообще смешливый, так и заныл. Слышу: и между гребцами кто-то хихикает; и правый гребец очень доволен и крепко осклабился, и ротозей солдатик, заменявший в артели должность повара, сначала гигикнул, а потом и его раскачало со смеху.

Тотчас же от Софийска подле берега начала изгибаться правая протока по направлению к озеру Кизи; на мелких лодках ее проходят смело. Левая протока глубже и полагается если не главной, то удобной; верстами пятью она длиннее правой и соединяется с ней в одно русло в 50 верстах ниже Мариинска, т. е. идет самостоятельно и разъединенно восемьдесят верст. Между обоими главными протоками образуется, таким образом, длинный остров, рассеченный ручьями и малыми протоками на множество побочных мелких островов (что заметно даже на скороспелой и крайне неверной почтовой карте реки Амура, изд. 1859 г.). Но особенно заметно это, когда проплывешь половину тридцативерстного пространства между двумя городами (упраздненным Мариинском и вновь сооружаемым Софийском). До половины этого пути Софийск продолжает виднеться и белеть своими новыми зданиями даже до того места, где торчит избенка с отшельником-солдатом, так называемый полустанок. Протокам, а вследствие того и островам нет числа. Этот лабиринт, этот архипелаг островов единственное (и последнее) место на всем Амуре. Ночью идти тут нет положительно никакой возможности. Острова и протоки перепутаны так, что непрерывной цепью окружают нас со всех сторон: не знаешь, куда идти и что выбрать; протоки все как будто одной ширины; у всех из них правый берег обрывистый и глубокий. В глинистых обрывах его стрижи понаделали норки и мечутся около них, словно мухи, в огромном количестве. Течение по берегам мырит воду: вероятно, тут и сильная глубина, и, может быть, подводные ключи бьют: вода ходит большими кругами и образует почасту во многих местах воронки.

Соблазнительны для нас и правые протоки; обещают удачное плавание и левые. Нет ни одного знака, ни одной приметы, которая бы указывала нам настоящую дорогу. Плывем наугад, помня предостережение и совет держаться с половины пути правой стороны; но там боимся попасть в большую мелкую протоку. Боимся плыть и влево, чтобы не уйти далеко: хочется видеть Мариинск. Плывем долго и много; попали в какую-то узенькую протоку, в которой весла наши задевают за оба берега. Мы, несомненно, запутались и остановились у первого острова. Остров этот оказался песчаный и с диковинкой: видим несколько деревьев, вершинами как будто связанных до того, что в таком виде образовали род алей, или лучше — полукруглых ворот, под самым крайним сводом которых стоит что-то белое, берестяное, род улья. От улья этого по песку к берегу идут в два ряда колышки, образующие род тропинки, дорожки, ведущей прямо в воду. Налево от улья, низенького и широкого, к кустам вытянута и брошена лодка, довольно уже почернелая и с веслами.

— Что это такое?

— Гольд потерялся.

— Как потерялся?

— Сдох тут.

— Как сдох?

— Потонул, значит. Тут ему могилу сделали и вишь какую честь воздали. Промышленник, надо быть, был...

С трудом, при неистово бурном и враждебном нам ветре, тянулись мы вперед. В средине самой широкой и едва ли не главной протоки вытянулась мель, вся уже затянутая в зелень — будущий (и недалекий уже) остров. От правого острова отошла новая отмель; воды на ней сначала оказывалось на два аршина, а потом сделалось на пол-аршина. Мы стукнулись и остановились. С великим трудом и после сильных и долгих блужданий мы выбрались в главное русло Амура, и перед нами сверкали уже огоньки селения Кизи и экс-города Мариинска.

Селению Кизи предшествует скала, на которой выстроен красивый домик фермы (принадлежащей командиру портов Восточного океана П. В. Казакевичу). По низменности растянуты казенные здания казарм, между ними — окончательно отстроенная церковь, дом священника, купеческая лавка. Общий вид селения очень недурен; поблизости его идет та неширокая протока, которая соединяет главное русло Амура с озером Кизи, расположенным не дальше версты от селения, получившего его имя. Озеро это, говорят, мелко и удобно для прохода только мелких судов, но, подвергнутое влиянию воды амурской, в некоторые годы и на некоторое время оно наполняется до значительной глубины. Окруженное отчасти горами, отрогами внутреннего хребта (Геонга?), отчасти низменностями, озеро это, широкое и длинное, важно в том отношении, что сокращает путь от Амура до гавани Де-Кастри, находящейся уже в Восточном океане. От селения Кизи до поста нашего в этой гавани давно уже существует сообщение (наполовину в лодке по озеру и на другую половину по просеке); сообщение это нельзя назвать правильным, но и нельзя сказать, чтобы оно было особенно часто; просеку, проложенную к гавани, также нельзя считать удобным путем и окончательной дорогой; и то и другое ждет еще будущего; настоящее и тускло, и печально, и малонадежно. Озеро Кизи, несмотря на неудобства, представляемые его мелководьем во все лето, должно, однако, останавливать на себе административное и стратегическое внимание. Амур как будто хотел на этом месте сократить свое долгое течение и повернуть прямо к морю. Но попутные каменные твердыни гор позволили ему только заполнить водой подгорную котловину, вылиться в озеро, но не идти дальше ни речкой, даже ни ручейком. С другой стороны низменные, степные приволья левого берега достаточно соблазняли и обеспечивали возможность прорыва, и река, как будто надломившись об кизинскую, спопутную скалу, взяла влево и тотчас у ближайшей скалы повернула вместо юго-востока прямо на северо-восток, разлившись на бесчисленное множество мелких протоков и засыпавшись значительным числом крупных и небольших островов. И действительно, Амур в этом месте замечательно широк и глубок. В весеннюю воду он, говорят, разливается на неоглядное пространство по низовьям левого берега и даже заливает весь тот низменный, болотистый перешеек, который отделяет селение Кизи от Мариинска и находится в связи с низменностями прибрежьев озера. Из низменностей перешейка этого по отлогим прикрутостям разбросалось и то селение, которое носило название города Мариинска[21]. Мариинск замечательно больше и населеннее не только соседнего Кизи, но и многих других, лежащих по Амуру. Некоторое сходство имеет он с Хабаровкой, представляя, в свою очередь, тот же вид военного лагеря, остановившегося на долгую и продолжительную стоянку. Батальонный командир выстроил для себя на лучшем, выгодном и возвышенном месте бревенчатый дом с крылечком и выставил подле последнего неизбежный денежный ящик на колесах, выкрашенный зеленой краской, и приставил к нему часового. Кое-кто из офицеров и даже из солдат — многие успели также обзавестись домами собственными, может быть, по скорости и непрочно сделанными, холодными и тесными, но во всяком случае также бревенчатыми. Построили госпиталь, баню, сараи для казенных складов и цейхгауз. Изворотливый, ловкий и падкий на барыши купец, откуда ни взявшись, поспешил пристроить к господам военным людям и свой домишко. В домишке этом, в одной из комнат его, он понаделал полки и разложил на них кое-какие попавшиеся под руку товары: красные и некрасные; комнату эту разгородил надвое прилавком; на прилавок чернильницу поставил, счеты положил и стал маклачить, торговать на мелкоту, но преимущественно вином и водкой. Когда немного оправились дела его, он над дверями приколотил вывеску, во многих местах починил свою хату, еще больше накупил в Николаевске товаров и опять на следующий год повел торговлю, и опять преимущественно вином и водкой.

Мариинск от Хабаровки отличается, может быть, тем только, что в нем замечательно больше вольных поселенцев и целая улица наполнилась домами частных собственников; но и здесь, так же как и там, преобладающее население военное. Нет в Мариинске церкви, нет даже и часовни; жители его ходят молиться за две версты, в Кизи. На том месте, где теперь поместились эти два русских селения, существовала деревня гольдов Кизи, оставившая после себя только одно название, перешедшее по наследству к новому русскому селению. На скале Мариинской, по обыкновению, существовал гольдский храм, также в свою очередь теперь оставленный ими и позабытый даже с бурханами.

От Мариинска вниз по Амуру живет уже другое инородческое племя — гиляки, совершенно отличное от мирного гольдского племени. Крайняя скуластость, свидетельствующая об необлыжном монгольском происхождении гиляцкого племени; крупные и суровые черты лица; самый взгляд, в котором много зверства и дерзости, — все это заметно и для простого глаза — отличает суровых гиляков от кротких и мирных гольдов. Гиляцкое племя искало и нашло более суровые страны; оно потянулось к морю, как будто отыскивая опасности, и разбрелось по всем тем местам, которые негостеприимны и по климату, и по качеству почвы, каковы устья Амура, северные прибрежья Охотского моря и северные берега острова Сахалина. Много рассказывают об их зверских наклонностях, об их жажде к крови, негостеприимных и грубых приемах, оказанных новым пришельцам на их старые пепелища, об отправлении мирных религиозных празднеств с участием в долгой и свирепой борьбе с нарочно откармливаемым целый год медведем. Говорят об их изумительной ловкости на воде при самых опасных промыслах, каковы, напр., промыслы белуг и тюленей; но положительно все согласны отличать и признавать гиляков отдельным, самостоятельным племенем от гольдского, хотя бы они и сходились в одинаковости производства промыслов, домашнего быта, в подробностях одежды, хотя бы носили те же косы и так же бы беспрестанно курили ганзы и мужчины, и женщины, и дети. Если признавать гольдов одичавшим племенем маньчжур, то гиляки, по всему вероятию, осколок монгольского племени и, может быть, разновидность племени тунгусов (их ближайших соседей), с той только разницей, что тунгусы гораздо миролюбивее амурских и приморских гиляков. Этими гиляками населены все те места низовьев Амура, которые нанесены даже и на почтовую карту: все эти Тыр, Кабачь, Кальго, Табах, Мяго, Сабах, Проньга и проч.

Вереде этого народа и среди его давних поселений расселены первые поселенцы из крестьян Иркутской губернии и Забайкальской области. Селения этих крестьян (носящие в большей части случаев имена праздников, отправляемых крестьянами на местах их родины) в числе пяти помещены ниже Мариинска. Это — Иркутское, Богородское, Михайловское, Ново-Михайловское и Воскресенское. Основание этих сел — одновременно с водворением первых казаков и основанием первых амурских станиц в верховьях реки. В каждом из этих крестьянских селений предложено выстроить церковь, но церкви существуют пока только в двух селениях: Богородском и Михайловском. Это последнее люднее и обстроено лучше других. Если судить по замечательному количеству домов, по внешнему виду села, разбросанного по горе и разделенного оврагом на две половины, — крестьяне поселились лучше. Обеспеченные гарантирующими их льготами, они скоро успели выстроить хорошие, теплые дома с надворными строениями, имеющими законченный вид; много расчистили лесу, завели пашни, раскопали огороды и второй год уже успевают продавать в Николаевске картофель и другие овощи, хотя расстояние до города и заметно большое (около полутораста верст). Выгода новых мест жительства, по сравнению с оставленными прежними местами родины, остается, конечно, на стороне последних, но крестьяне довольны отчасти и остановились на заманчивых преимуществах от рекрутчины и всяких податей. В Михайловском выстроен даже дом для сельской школы; сооружена большая и поместительная церковь; крестьяне живут в довольстве; едят сыто и сладко. Все другие крестьянские селения малы и только как будто зачатки будущих больших сел (таковы в особенности Ново-Михайловское, Воскресенское и Иркутское). Все они расположены один от другого в замечательно равном расстоянии (в сорок верст). Амур в этих низовых частях своих между Мариинском и Николаевском (на пространстве с лишком в триста верст) как бы совершенно утрачивает свои речные свойства. Сохраняя только пресный вкус воды, он носит крупные морские волны, которые долго потом (по прекращении ветра) не укладываются. Обставляясь в большую часть года густыми туманами, Амур почти всегда находится в состоянии той же погоды, какая существует на то же время по лиману и на море. Влияние последнего ощутительно до такой степени, что подле Тыра и самого Мариинска (а нередко и выше его) ходят огромные стада крупного морского зверя белухи (balaena sphineter). Рыба в огромном количестве и крупного вида замечательно густо наполняет амурские воды, и рыба эта всегда морская, какова кета (семга Охотского моря), горбуша (род лососины), огромные сомы и проч. Огибая высокую скалу Тыр (также освященную пребыванием гиляцкого божества и существованием храма), Амур мчится мимо этой скалы с поразительной быстротой и прорывает в этом месте глубину в сорок сажен... Устойчивые, продолжительные и холодные ветры дуют здесь большую половину года по нескольким суткам кряду, не переставая. С трудом осиливают их казенные пароходы, каковы, напр., «Аргунь» и «Лена», и всегда почти прибиваются к берегу большие и малые лодки: почтовые, пассажирские и купеческие. Замечательно тише шел и частный пароход «Адмирал Казакевич», снабженный высокой, в виде сахарной головы, рубкой, — пароход, замечательный своей устойчивостью и аккуратным ходом.

Пароход этот американской постройки и конструкции, столько употребительной на реках северных и южных штатов, но для русского глаза невиданный и странный. Устройство его хотя и просто, но оригинально. На барке, или днище, утверждено необыкновенно высокое здание в два этажа, с окнами; нижний зтаж назначен для клади, кухни и пароходной прислуги; верхний — для пассажиров, могущих приобрести право на каюты и удобное помещение. В носовой части под навесом помещаются те пассажиры, которые лишены возможности платить за удобное помещение. Колесо утверждено назади, за кормой, и прикрыто огромным зонтиком. Над пассажирской рубкой, издали имеющей решительное подобие какой-то фабрики, укреплена еще вторая рубка, вся в стеклах, как фонарик. Все это, взятое вместе, делает пароход чрезвычайно оригинальным. Он очень скор на ходу, несмотря на сильную парусность двух рубок и надколесного зонтика. Редкому из пассажиров не приходит на ум, при сильном боковом ветре, предположение возможности лечь пароходу на бок: так высока и длинна его рубка! Впрочем, подобного рода несчастий с ним не случалось (пароход ходил уже второе лето); в быстроте хода соперничает с ним из всех амурских пароходов только казенный «Амур».

Мелкосидящий американский пароход «Казакевич» ходит далеко по Шилке — до Стретенска, а в нынешнем году, благодаря смелости и решительности своего опытного и трудолюбивого капитана, он, как говорят, входил даже в мелкую реку Перчу (воспользовавшись прибылой водой) и грузился у гостиного двора города Нерчинска. Событие знаменательное, небывалое по риску и случайностям и, по всему вероятию, немало поразившее обитателей этого мирного сибирского городка. Замечательно также и то, что пароход «Казакевич» никогда почти не становится на мель, чем не может похвалиться ни один из казенных пароходов. Удобств в помещении этот частный пароход особенных не представляет: огромная зала его со столом посередине и с койками по сторонам, в два ряда, отчасти напоминает семейную баню, невысокую, с полками и вдобавок еще на летнее время чрезвычайно жаркую. Отдельных кают для дам только две, но и те замечательно узки и тесны. Если принять в расчет много пустых, незамещенных мест между колесом и рубкой, всегда свободную носовую часть (употребляемую для товарных складов), неудобство помещений, то пароход «Казакевич» нельзя принять ни в каком случае за образец пароходов, необходимых для Амурского края; он — не более как оригинальная случайность и не ничтожное пособие при передвижениях и при совершающихся работах по заселению вновь приобретенного края. Ко всему этому надо прибавить и то серьезное и важное обстоятельство, что цена за проезд на этом пароходе замечательно велика, даже приняв в соображение вообще высокие цены, существующие на Амуре на все необходимые жизненные припасы[22]. «Пассажиры, желающие иметь собственный стол, на пароход не принимаются», — говорит объявление. Но почему же? Для того ли, чтобы лишить их возможности есть всухомятку в видах заботы о здравии русского желудка, или, наконец, для того, чтобы обязать пассажиров непременно есть те припасы, которыми запасается пароход в большом количестве? Последнее обстоятельство может иметь основание в том только случае, когда пассажиры обеспечены возможностью получать всегда свежую провизию, как-то: печеный хлеб и мясо. Амур в нынешнем году оказался не так бездолен, как был он в прошлом и в прежние годы. Если не всегда и не везде можно было доставать свежее мясо, то повсюду почти была свежая огородная зелень и свежий печеный хлеб; а на пароходе в течение трех суток моего пребывания на столе были одни только сухари и солонина. Правда, подавались свежие яйца к утреннему чаю и какая-нибудь жареная рыба к ужину. Но рыба на Амуре такая недиковинка, которая в неделю успевает, что называется, набить оскомину; и относительно этих двух пунктов (последних) можно сказать разве только то, что хозяева парохода исполняют все свои обещания, высказанные в объявлении, и что за означенную плату пассажиры имеют общий стол, который действительно накрывается три раза в день, но — и только! Замечательно также и то, что все семейные люди, все чиновники, едущие на службу или в отпуск, стараются выждать и выпросить у начальства право попасть на какой-нибудь из казенных пароходов. Дороговизна цен за проезд, по всему вероятию, играет тут одну из главных ролей. Те же лица готовы заплатить охотно половину прогонных денег за проезд и умеренную плату за стол особо, по их личному желанию. О семейных пассажирах во всяком случае хозяева парохода «Казакевич» обязаны серьезно подумать и позаботиться, или же в противном случае не могут претендовать на то, когда этим лицам обязательное начальство из Амурского края отведет теплое, удобное и дешевое место на одном из казенных пароходов[23]. Наконец, ко всему вышесказанному в заключение должно присовокупить и то, что пароход ходит в неопределенные сроки, к которым население, конечно, в настоящее время и примениться не может.

День пятого июня задался какой-то туманный и тяжелый; облака, свинцовой стеной нависшие над Амуром, темнили воду. Вода, на тот раз поднимаемая низовым ветром, бросала крепкие и сердитые волны; целое утро лежал по берегам туман, и только к полудню при сильном ветре его разнесло по падям. Сумрачно глядел правый берег, гористый и высокий, весь затянутый в мертвенно-мрачную полярную зелень елей и сосен. На середину реки вышел длинный, бесконечно длинный остров, оказавшийся Константиновским; из-за него глянула на нас батарея того же названия и, наконец, сам Николаевск. Видно, как вырублена была для него просека в дремучем лесу, обступившем его и теперь непроглядной стеной с трех сторон; видны дикого цвета дома, покрашенные зеленой краской и приглядного вида; видим несколько морских судов крупного ранга на рейде: два корвета («Боярин» и «Гридень»), шкуна, транспорт, два клипера, три-четыре парохода, какое-то большое купеческое судно (брик); суда подняли вымпелы; один только клипер стоит на боку, обставленный кругом его обвитыми сваями. Рейд Николаевский — богатый и оживленный; в порту слышно стуканье, звон; над зданиями порта несется дым и пар, на воде пыхтит и шумит паровой баркас, пробираясь зачем-то к судам от портовой пристани. Город вытянулся на большое пространство и обстроился широко и плотно. Вид на него с реки чрезвычайно картинен и оригинален: свежие недавние дома бесконечно разнообразных фасадов; церковь с выкрашенными главами и еще необшитыми стенами; направо по низменности, далеко вытянувшейся в реку, здания порта, все деревянные и, конечно, в фасадах своих не менее оригинальные: два эллинга, здание, где шьются паруса, здание, где помещен паровой молот, крошечный домишко (один из первых в Николаевске), вмещающий в себе контору над портом. Видно, что повсюду много сделано, но не все еще сделано; во всяком случае, Николаевск глядит решительным городом, больше, чем даже Чита какая-нибудь, а тем паче Благовещенск.

4. ЗАСЕЛЕНИЕ РЕКИ АМУРА

Заселение Амура произведено было, как известно, тремя путями: посредством казаков Забайкальского войска; посредством переселения государственных крестьян, вызванных из российских губерний, и солдат внутренних гарнизонных батальонов, также присланных из России. На этот раз мы останавливаемся на операциях переселения государственных крестьян из России как на обстоятельстве ближайшем нам по роду наших работ. Мы будем следить за ними в этой статье по официальным данным и по личным наблюдениям нашим, сделанным на самом месте водворения и на пути следования этих крестьян. Вот что говорят нам официальные материалы:

«Одно уже развитие наших военных морских сил на устьях Амура, помимо всех других соображений, требует настоятельно быстрого заселения приамурского края. Современная доставка продовольствия для сухопутных и морских команд, снабжение флота всеми необходимыми сырыми материалами будут вполне обеспечены только тогда, когда разовьется местная производительность края, чего без усиления народонаселения достигнуть невозможно».

Вот что писал 20 сентября 1858 года генерал-губернатор Восточной Сибири Е. И. В. генерал-адмиралу. Гр. Муравьев полагал произвести переселение в большом размере через дозволение его лицам всех свободных состояний, по желанию, на собственном иждивении и без правительственных расходов. При этом предполагалось освободить переселенцев от разных формальностей, затрудняющих переход, какова, напр., рекрутская очередь, от которой ради Амура освобождаются женатые и семейные. Эта мера, по мнению гр. Муравьева, представляет ручательства к скорейшему заселению края собственно потому, что уничтожает многие стеснительные условия для перехода. Она не простирается на Забайкальскую область, которая, но мнению проекта, может тогда ослабеть народонаселением и уменьшить свои производительные силы. Переселенцы не подают просьб по инстанциям (от волостного к окружному начальству и от окружного в палату госуд. имущ.), ибо «происхождение всех этих инстанций влечет за собой потерю времени, а темные расходы охлаждают в простом народе охоту к переселению». От правительства не требуется никаких пожертвований, но для выходцев из отдаленных мест Европейской России настоит надобность в расходах для приобретения земледельческих орудий и скота. Переселенцы в Чите или Иркутске, — городах, ближайших к Амуру, — будут иметь, таким образом, возможность получать ссуды деньгами в необходимом количестве с возвратом впоследствии. Ссуды производятся из хозяйственного капитала Восточной Сибири, который восходит до 300 тысяч руб. сер. и в который поступает ежегодно до 17 тысяч. Независимо от денежных ссуд предполагается (для обеспечения на первое время продовольствия пересенцев) учредить на некоторых пунктах Амура запасные магазины на счет того же капитала. Отсюда прибывшие на Амур получают за деньги или заимообразно потребное количество семян для обсева полей и муки для пропитания на первое время, пока не будет ими снят хлеб с засеянных полей. Все же переселение предполагалось произвести возможно скорее.

На последнее заключение министерство госуд. имущ, делает замечание, что «во всяком деле, а в особенности в подобном настоящему, нужны система и последовательность; без этого не может быть порядка и самая цель заселения — развитие промышленности — не будет достигнута». Для истинного достижения цели министерство полагает употребить тот же способ переселения, который предпринят был относительно заселения Камчатки, т. е. пригласить к этому заселению старожилов Западной и Восточной Сибири и затем усилить переселение из внутренних губерний в сибирские[24]. При ограниченности же способов переселение будет совершаться в незначительном размере и приискание желающих не будет затруднительно; незачем, стало быть, прибегать к мерам чрезвычайным, могущим развить бродяжничество. Министр, между прочим, полагает достаточным вызвать на Амур желающих из губерний северных и восточных. § 3 говорит: «Если бы в областях (приамурских) оказались люди обоего пола, без всяких видов, то местное начальство, не высылая их из области, оставляет на местах жительства свободно». Это правило не относится только до каторжных и ссыльных. Против этого § возражения не последовало, но принято в расчет, что такое продолжительное и трудное переселение требует предварительного обеспечения переселенцев в пути (чего, как известно, не желал ген.-губ. Вост. Сибири) и что с 1839 по 1852 г. в распоряжение мин. гос. им. отпускалось ежегодно на расходы по переселению малоземельных крестьян по 142 857 руб. Относительно освобождения от рекрутской повинности принято министерством в соображение, что повинность эта все-таки должна обременительно лечь на семейства, оставшиеся на месте. Во всяком случае, к переселению на Амур имелось в виду назначить те семейства государственных крестьян, на которых приходится менее 5 десятин на душу. При этом министерство желало бы, чтобы в один год шло на Амур не более 500 семей или 3500 душ обоего пола, «ибо по приблизительному расчету содержание каждого семейства обойдется во 150 р.: сумма значительная и обременительная для правительства!» На продовольствие в пути выдается по 3 ½ коп. на каждую наличную душу обоего пола и на платеж прогонных денег по 1/2 к. на версту на каждую подводу. Относительно предполагаемой возможности некоторым переселенцам достигнуть до верховьев Амура с семьями — министерство госуд. имущ, высказывает сомнение, чтобы в числе переселяющихся нашлось много таких, и предполагает в деле столь важном необходимость пожертвований со стороны правительства. Несогласно также министерство на произвольное занятие мест водворения прибывшими в Амур переселенцами: «Такой порядок, по его мнению, может возбудить в переселенцах превратное понятие о правах их на занятую землю». Ген.-губ. Восточной Сибири предполагал на предмет заселения Амура употребить 50 тысяч р. из хозяйственного капитала и притом на выдаваемые из этой суммы ссуды взыскивать в предупреждение убыли капитала по 3%.

«Сибирский комитет, рассмотрев и обсудив подробно все вообще обстоятельства настоящего дела, нашел, что вопрос о заселении приамурского края есть вопрос первостепенной важности. Усиление там населения существенно необходимо для развития огромных материальных сил края. Без этого вновь присоединенный богатый край не принесет той пользы, которую от него вправе и ожидать и требовать Россия». Относительно усиления на Амуре русского населения комитет вполне соглашается, но признает также полезным «допустить к населению там и некоторых иностранных переселенцев, преимущественно немцев, известных своим трудолюбием, посредством коих отчасти заселились у нас огромные новороссийские степи». Для привлечения поселенцев комитет находит главным и существенным условием — твердое обеспечение поземельного за переселенцами владения: «Было бы справедливо (сказано в отношении к министру госуд. им.) постановить условием, что всякий переселенец, отправляющийся в приамурский край на свой собственный счет, имеет право на приобретение там участка земли в собственность и что лица, переселяемые туда на счет правительства, получают участки земли только в пользование». При исполнении таких мер комитет надеется, что на Амур пойдут даже из таких сословий, «переселение коих туда особенно было бы желательно, напр., из мелкопоместных или беспоместных дворян, отставных солдат и т. п.». С предложением относительно ассигнования вспомогательной суммы ста тысяч руб. сер. комитет и министр финансов согласились. Сумму предположено отпускать из государственного казначейства ежегодно и притом исключительно на заселение приамурского края. Отпуск этот решено начать с 1859 года. Употребление 50 тысяч из хозяйственного капитала также разрешено, как дозволено с 1859 года переселение государственных крестьян внутренних губерний под руководством министра государственных имуществ. Дозволено генерал-губернатору давать разрешения на переселение лицам свободного состояния, живущим в Восточной Сибири, а также и не живущим в ней, «если только лица сии для переселения туда соблюдут узаконения, установленные вообще для переселения свободного состояния лиц из места их жительства». На эти мнения комитета, в 8-й день декабря 1858 г., воспоследовало высочайшее соизволение.

Министерство госуд. имущ, предположило переселить на Амур в 1859 году: 300 семей из Вятской губ., 200 из Пермской, 50 из Тамбовской и 50 из Воронежской; всего 600 семей. На водворение и путевое следование этих переселенцев Сибирский комитет назначил 100 тысяч руб. Сверх того 200 семейств из Пермской губ. и 200 из Вятской, предназначенные министерством к переселению в Енисейскую губ., направлены по высочайшему повелению от 25 декабря 1859 г. в Амурский край. Переселение это обусловливалось следующими правилами: 1) желающие переселиться избавляются от увольнительных от обществ приговоров, если на них не числится мирских недоимок или других не исполненных в отношении обществ обязательств; 2) переселение может быть разрешаемо крестьянам и тех селений, при коих состоит земли более 5 десятин на душу, если переселение из этих селений по другим уважениям будет признано полезным; 3) прошения могут быть подаваемы на простой бумаге; 4) независимо от установленных пособий на путевые расходы и на устройство домообзаведения переселенцам будет предоставлена льгота от податей и повинностей на 16 лет и от рекрутской повинности в продолжение шести наборов и 5) по прибытии на место нового водворения переселенцам будет отведено такое количество земли, которое каждый домохозяин в состоянии будет обработать. Палатам госуд. имущ, предписано объявлять эти условия в тех только местностях, где «по сведениям палат, могут быть желающие переселиться». Предписано наблюдать, чтобы семейства переселенцев были в состоянии перенести трудности пути, и не допускать к переселению одиноких, неженатых («если эти неженатые не принадлежат ни к какому семейству»), а равно семейств, обремененных значительным числом малолетних или пожилых, и держаться правила, чтобы в каждом семействе было не менее двух работников». В предупреждение растраты денег предписано снабдить переселенцев пособием на путевые расходы до ближайшего губернского города; отправление партий начать с наступлением ранней весны; маршрут составить для каждой переселенческой партии до Тобольской губ., направив партии на город Тюмень, «так как дальнейшие распоряжения в отношении следования партий, попечение о содержании переселенцев в пути, размещение их на зимовку и вообще наблюдение за сим делом будет зависеть от главного сибирского начальства». В то же время начальникам тех губерний, из которых должны следовать на Амур переселенцы, министерство, между прочим, предложило иметь в виду, чтобы переселение приведено было в исполнение без излишней огласки в крае, «дабы не возбудить превратных толков о цели сего переселения, а в народе вредного движения и тревоги».

Охотников на Амур нашлось много во всех тех губерниях, которые назначены были министерством. Деятельнее других в этом отношении оказалась губерния Воронежская, доставившая большое количество просьб желающих из уездов Землянского, Острогожского, Валуйского и Павловского. Затем следовали Вятская, Тамбовская и Пермская[25]. Переселенцы разделены были на партии, как напр., воронежские на три: в одной 174 души, во второй 168 душ и в третьей — 170.

Причины, заставлявшие крестьян оставить прежние места их жительства, заключались главным образом в недостатке земель, годных для хлебопашества, или, как выразились в своем прошении Землянские крестьяне, «крайнее и даже разорительное стеснение в земляных угодьях». Крестьяне Павловского уезда писали в своем прошении, между прочим, следующее: «С давнего времени мы с товарищами своими, по причине малоземелья и неудобности оной к хлебопашеству, ибо большая часть состоит из мела, претерпеваем большую бедность в пропитании себя с семействами и под селом не имеем средства продовольствовать самый необходимый рабочий скот. В настоящее же время дошли до того, что не в силах уже уплачивать казенных податей, а тем более отбывать натуральные повинности, потому что чрез неудобные земли большая часть из товарищей наших в летнее время по паспортам отправляется в разные места на заработки собственно для уплаты казенных податей, а в зимнее время пропитываем свои семейства чрез избыток самого необходимого скота за самую несходную цену и лишаемся последних средств к одеянию себя». Почти такого же смысла были прошения крестьян остальных губерний, отправивших представителей своих на Амур. Определенного желания идти на Амур крестьяне не объявляли в большей части случаев: землянские готовы были переселиться в Томскую губернию или на Амур; острогожские изъявили желание в Енисейскую губ. в числе 287 семей, но на Амур из того числа нашлось только 24 семьи. Землянские желали «вперед послать работников в этом 1859 г. и притом, если угодно правительству, то переселиться желают на собственный счет», и притом для них все равно: в этом ли 1859 году начнется их переселение или в 1860 году.

«Губернии Тамбовская и Воронежская привлечены к участию в переселении с целью испытать влияние этой меры на внутренние губернии», — писал министр к ген.-губ. Восточной Сибири.

Переселенцев на новых местах ожидали уже новые положения, составленные ген.-губ. Восточной Сибири, который по местным обстоятельствам нашелся вынужденным изменить и пополнить некоторые правила, указанные Сибирским комитетом. Губернаторам Амурской и Приморской областей поставлено в обязанность: «1) при занятии мест для жительства не упускать из виду условия, чтобы удобных земель приводилось никак не менее 21 десятины на каждую мужского пола душу, дабы с умножением впоследствии населения не было недостатка у них в земле и значительного скопления в одном пункте; 2) не дозволять селиться в тех местах, которые назначаются для казачьих станиц и где в настоящее время находятся селения маньчжуров и других туземцев». В городах и селениях места под усадебное устройство, вдоль реки Амура и других, отводить для каждого отдельно живущего семейства не более 50 сажен, дабы таким образом не лишить и имеющих прибыть впоследствии поселенцев возможности пользоваться выгодной близостью реки. В глубь же страны переселенцы могут занимать столько земли, сколько будут в состоянии обработать.

Вначале весны 1859 года переселенцы на Амур вышли с мест своей родины. Движение их сопровождалось неблагоприятными обстоятельствами. 13 июля 1859 г. получено было управляющим министерством госуд. имущ, извещение от главного управления Западной Сибири, по которому видно, что переселенцы пришли в Сибирь несчастливо. «Из числа прибывших в г. Тюмень переселенцев Вятской губ. некоторые крестьяне обратились к местному начальству с просьбой о выдаче им прогонных денег (хотя-де они и прибыли на собственных лошадях). При этом они присовокупили, что подножного корма слишком недостаточно для сохранения крепости и силы в лошадях при предстоящем им пути в такой отдаленный край и что на покупку фуража для лошадей они не имеют никаких средств. При этом дознано, что местное начальство некоторым из крестьян дозволило продавать лошадей; другим же таковая продажа воспрещена». В Томской губернии к амурским переселенцам присоединилась еще партия из семи семейств, самовольно зашедших в эту губернию из Орловской. У пришедших в Енисейскую губернию не хватило на предстоявшее зимнее время теплой одежды, которая и была роздана из заготовленной для арестантов или приобретенной у торговцев хозяйственным образом. В этой же губернии, по случаю возвысившейся цены на хлеб от неурожаев, оказались недостаточными кормовые деньги в размере 3 1/₂ коп. в сутки (на каждого). Потребовалось выдавать сверх того еще по 21/₂ коп. Из назначенных к переселению на Амур 250 семейств пришло в Иркутск только 230; три семейства оставлены для водворения в Иркутской губернии и Забайкальской области за смертью и болезнью главных членов семейств; остальные 17 семейств зимовали в пределах Западной Сибири и на Амур не отправлены, а размещены в Иркутском округе. Многие из пришедших в Иркутск семейств от долгого пути износили свою одежду. Все это потребовало новых расходов сверх ассигнованных правительством 100 тысяч. Все эти расходы — по сознанию ген.-губ. Восточной Сибири — при исчислении издержек в виду не были[26]. Для покрытия их предположено было назначить примерно до 70 тыс. рублей. На отпуск этот разрешение последовало в том предположении, чтобы расходы эти отнесены были в счет тех 100 тыс., которые должны быть ассигнованы в следующем, т. е. 1861 году. Таким образом, в распоряжение ген.-губ. Восточной Сибири отпущено было к 1861 году 14-го февраля из государственного казначейства 10 587 р. 363/₄ коп.; остальные деньги, 59 412 р. 633/₄, коп. приняло на себя министерство госуд. имущ, и отнесло их в счет хозяйственного капитала министерства. Необходимость этих расходов оправдывали тем, что путь переселенцев подвергается различным случайностям, что «близ Читы крестьянам должно рубить лес, строить баржи и паромы для сплава (вызывающие значительные местные расходы); сверх того пришедшим крестьянам нужно выдавать хлеб на продовольствие и снабдить скотом».

В то же время, когда таким образом, вследствие вызовов, накопилась желаемая начальством Восточной Сибири цифра тысячи семейств для Амура и приступлено было к передвижению народа из внутренних губерний, ген.-губ. Вост. Сибири нашел, что ста тысяч недостаточно для 500 семей: «Их может достать разве на 300 семей; из этого же следует, что 400 семейств вятских и пермских крестьян, имеющих быть переселенными в Енисейскую губернию, не могут быть обращены на переселение в приамурский край». Министр госуд. имущ, предложил, вследствие этого представления, отправить на Амур вместо 500 только 250 семей; остальных же по личному вызову ген.-губ. Западной Сибири, решено было водворить в Западной Сибири[27].

Между тем значение переселения на Амур в глазах правительства изменяется. Сибирский комитет говорит: «Свободное переселение на Амур может заключаться в крестьянах, которые не имеют достаточно земель для обработки в настоящих местах их жительства, и в предприимчивых людях всех других сословий, которые большей частью желают приобрести земли в полную собственность». В то же время, не встречая никакой понудительной причины желать особенно поспешного населения Амурского края, «который должен, так сказать, составлять поземельный запас для России в будущности, правительство не имеет надобности и дарить принадлежащие земли в собственность частным лицам или даже продавать их за бесценок, когда, без малейшего сомнения, страны, прилегающие к Амуру, будут с каждым годом приобретать и большее значение, и большую ценность по мере развития европейской и американской промышленности и торговли на Восточном океане».

Вследствие подобного рода соображений и изданы были правила для желающих переселяться на Амур во всеобщее известие. Принято было при этом в соображение, что цена (10 руб.) за десятину, назначенная генерал-губернатором Восточной Сибири, несколько высока, судя по ценам на земли в многоземельных губерниях Европейской России, однако министерство государственных имуществ, предполагая, что таковое предположение основано на местных соображениях, решило, что может быть допущено в виде опыта[28]. При введении общих правил в употребление принято полезным сколь возможно сократить в этом деле бюрократические формы. Переселение государственных крестьян на казенный счет прекращено. Ассигнованная на этот предмет сумма должна идти в распоряжение главного управления Восточной Сибири для оказания пособий переселенцам на Амур заимообразно и для составления с этой целью особенного капитала (запасного). Далее, по предположению генерал-губернатора Восточной Сибири, «из денег, которые будут получаемы за продажу земель в течение первых 20 лет, половина должна быть обращаема в государственное казначейство на возмещение издержек, сделанных на первоначальное заселение берегов Амура казаками, а другая половина должна поступать на различные полезные устройства в новом крае и преимущественно путей сообщения (как водяных, так и сухопутных) и телеграфических линий».

Относительно иностранных колонистов предполагалось неизбежным правилом, чтобы они вступали в русское подданство, были поселены лишь внутри приамурских областей; все же стратегические пункты должны быть заняты исключительно русскими поселенцами и славянами (?).

Просьбы государственных крестьян на Амур все-таки не прекратились. Из одной Вятской губ. нашлось охотников в 1861 году 337 семейств; из них разрешено переселение 57 семействам, которые и отданы в распоряжение ген.-губ. Западной Сибири. Затем, в мае 1862 года, о том же переселении на Амур подали просьбу 108 душ из Павловского уезда Воронежской губ. и крестьяне Уржумского уезда Вятской губ. Всем им объявлено, что они переселяться могут за собственный счет, но не иначе, как с дозволения местного начальства. В мае (24 числа) 1862 года из Вятской губ. (уездов: Котельницкого, Орловского, Слоботского и Глазовского) отправились в Сибирь 33 семьи (в количестве 146 душ мужского пола, а наличных обоего пола 315 душ)[29].

Но возвратимся к переселенцам 1860 года. Все они по распоряжению начальства Восточной Сибири назначены для водворения в Приморской области, по обоим берегам Амура, от Уссури до Софийска. Нам привелось видеть это водворение на месте, и потому далее мы будем следовать уже нашим личным наблюдениям и воспоминаниям.

На берегах Шилки, на обширной равнине образовался временный городок, табор или лагери — как называло его местное военное начальство. Из лагерей этих доносился оживленный громкий гул; затевались песни, мурлыкала гармоника и тринкала балалайка: великорусский люд перенес свои затеи на чужую землю, где народ вообще мало поет и редко пляшет. Все это, вместе взятое, глядело в лагерях беззаботной жизнью; обещало как будто довольство настоящим и верующий взгляд на будущее. Вечером зажигались огни, и бесконечно долгое время продолжался тот же оживленный базарный говор; огни картинно отражались в Шилке; красиво глядели расположившиеся около огней этих группы народа; к довершению картины видны были телеги, и скот, и белые палатки; виделось, одним словом, все то, что так хорошо на картинках и до чего такие великие охотники наши пейзажисты. Но, привыкши несколько раз разуверяться в истинном изяществе внешних блесток, мы и на этот раз не дали полной веры своим первым впечатлениям. Не находя ничего поэтического в этих лохмотьях, которые виднелись и на отцах, и на детях, мы относились с расспросами к этим людям, которые — как вьше сказано — в последних числах апреля собрались табором на берегах реки Шилки. Нам отвечали:

— Сам Господь про то ведает, что вперед будет, а пока хорошего мало. Сколько тысяч верст прошли, да еще чуть ли не столько обещают. Когда еще до места доберемся, а вот уж год целый истратили. И тоскуется крепко...

— Об родине?

— Родину бы Господь с ней: мы ведь ее оставили за тем, что тесновато жить стало, земли было мало, а народ мы бедный. Нахвалили нам Амур этот — одолел соблазн. А когда еще мы до него доберемся?!

— Теперь уж до него недалеко.

— А кто про то знает? Сказывают вон, слышь, что еще тысяч пять будет. Мы ведь, надо правду говорить, за ним-то и не стояли, как вот в Сибирь эту пришли. Барабой там какой-то шли, места нам те приглянулись; просили оставить — отказало начальство. До Иркутскова не доходя — опять места ладные были: и на тех не оставили. Вот и за Байкалом-то просились: так нельзя, вишь, оставить; на Амур-де назначение вам вышло: туда ступайте! Пойдем: делать нечего.

— Так об чем же тоскуется?

— Нужды много терпим; да опять же и не сказали нам, сколь далеко это место. «Не больно же далеко» — слышь. Сказать бы раньше надо, так мы бы по-другому и думали; а то, вишь, и начальство-то наше, надо быть, само этого не знало толком-то: так надо полагать.

— Здорово ли шли вы?

— Да со всячинкой: кое-кого прихватывало. Вятских вон крепко схватывало; у них, сказывают, много же народу погибло. Лихоманки все больше одолевали.

— Чего же вам хочется получить на Амуре?

— А что дадут, то и ладно: Господь тоже знает, что на нем есть такое. Мы, признаться, в этот год шли все да шли — устали, всякое уж хотенье-то и попризабыли. Дал бы Бог до места-то только добраться. А там ...

— Голод подберется?

— Твори Господь волю свою.