И все мои девять хвостов

– Что заказывать будете? – спросила она, старательно не глядя в глаза гостю. Так словно ослабевало его гипнотическое обаяние.

– Меня зовут Ли. Ли Чжан[8].

Мужчина снизу вверх смотрел на Сашу. Надо было признать, он красив и для китайца, и по европейским стандартам. Но сейчас Кислицкую это скорее бесило, чем радовало.

– Вы выбрали что-то, господин Ли Чжан? – Кажется, ей понравилось дерзить. Если это можно было назвать дерзостью, конечно.

– Я только хотел сказать, что у меня есть список дисциплин, которые вам пригодятся на последнем этапе отбора в мой университет, – не дал себя сбить Ли Чжан. – И что у вас, Саша, прекрасное произношение, а блондинки мне никогда не нравились. Я принесу вам список вечером. Куда подъехать? Или вы работаете вечером здесь, как примерная дочь, помогая родителям?

«Он что, свидание назначает?» – опешила Саша, но вслух спросить не успела.

– Да, если вы не против, – очень в тему озвучил ответ мужчина.

Или это все-таки завуалированный вопрос? Или утверждение? Или что-то вроде извещения? Словно мысли ее прочитал. Сама галантность, надо же! Может, у него денег занять, раз он так хочет, чтобы Саша поехала?! Она так подумала и сама ужаснулась: мысль была словно не ее, чужая. И если бы не прикосновение ее «хвоста», паника снова заморозила бы сознание – ну, охладила бы уж точно.

– Я оставлю меню, позовете, как выберете, – профессионально съехала с темы Кислицкая и убежала в подсобку, надеясь, что просто быстро идет и сохраняет достоинство.

Глава 3

Счастливчик весь день сидел один, но даже не нашкодил. Ни лужи, ни кучки, ни погрызенных вещей. Он забился в угол за шкафом и не вылезал оттуда даже сейчас. Только два желтых глаза пристально смотрели из тени зашкафья на теребившую в задумчивости свой хвостик девушку.

Саша сидела на кровати во времянке и пребывала в какой-то прострации – впервые день шел не так даже в мелочах. И неясно, хорошо это или плохо. Квартирная хозяйка ни слова не сказала при встрече. Так и не заметила щенка-нелегала, видимо. День определенно был странным. Все вокруг изменилось после…

Саша задумалась: после чего именно ее размеренная серенькая жизнь стала вдруг нестись разноцветными скачками вприпрыжку сразу во всех направлениях? Но думать как-то не очень получалось – мешали бабочки в животе, холодок на затылке и тиканье хозяйских ходиков. Еще вчера она была жертвой насмешек, как обычно, дурнушкой, но умницей-студенткой – тоже как обычно. Сегодня же утром она впервые в жизни завалила собеседование – обидно до слез. Но и получила приглашение на свидание с аспирантом Ли Чжаном – впервые в жизни. Она потеряла шанс бесплатной стажировки за границей – разбитые мечты о шансе попробовать пожить в месте, где никто не сочтет ее необычной из-за внешности. Но и поймала уважительный взгляд красотки Лизки и ее приятеля – стоило только дерзко ответить. Был еще разговор с подругой – Леськой, – совершенно точно давший понять, что шансов законно найти денег на поездку нет. И тут же случился вызов к хозяину Ши Тяну.

– Саша, – сказал он сегодня, поглаживая свою длинную тонкую бороденку.

Когда день не ладился больше обычного, Кислицкая считала, что бороденка эта козлиная. В день зарплаты те же самые волосы на подбородке становились бородой джинна, а в момент премии – бородой сенсея из кунг-фу фильмов. Сегодня борода была в трех ипостасях сразу.

– Я хочу с тобой поговорить. Пойдем.

Робея, Саша прошла в кабинет хозяина, не зная, чего там ожидать, и словно в китайскую сказку попала.

Затейливые узоры из неровных завитков покрывали потолок и верхнюю часть стен: серые, белые, нежно-голубые. «Облака и туманы», – поняла девушка. Каменный лев сидел у двери. Большой тяжелый стол темного дерева стоял посреди комнаты, а рядом, только шаг сделай, лежанка из белого шелка, расшитого теми же облачными узорами, что и на стенах. Большая напольная ваза с другой стороны стола. И там тоже облачные завитки. В вазе – огромная белая хризантема. Ни окон, ни других дверей, ни большого сейфа, разве что они спрятаны за раздвижной ширмой в углу. Пахнет специями и водой одновременно, не сыростью, а водой. Сверчок стрекотал, заставляя забыть о существовании города за этими стенами. И освещалось все в комнате несколькими светильниками-чашами, направленными вверх.

И Саша уже была готова удивляться, если бы не заметила вовремя: хромированные ножки, электрические розетки, ноутбук и цифровая фоторамка в момент делали сказочный мир современным. И совсем уж отлегло у нее от сердца, когда Ши Тян, обойдя хризантему, сел в офисное кресло босса на вращающейся ножке. Ей он присесть не предложил.

– Саша, я давно наблюдаю, как ты работаешь, – начал Ши Тян издалека. – Ты хорошо работаешь. Трудолюбие, скромность, сдержанность – прекрасные добродетели даже для мужчины. Для молодой девушки они – бесценны.

«Ой, все!» – в который раз за этот день подумала сокровищеимеющая девушка Кислицкая.

– «Цветок, распустившийся в непогоду, – вот редчайшая драгоценность»[9], – только это вспомнила Саша, в тон вещающего начальника. – А я просто выполняю свой долг, как учили родители. «Выполняй обязанности, сохраняя спокойствие, и ты…»[10]

Она сама не поняла, как это мысли вдруг оказались произнесенными словами, но явно же она проболталась, раз старик сказал:

– …И я тоже смотрел «Мулан»[11]. – Ши Тян подергал себя за бороду и снова рассмеялся. – Наряд героини там совсем не похож на аутентичный. Но что взять с этих лаоваев[12] из Диснейленда?! Варвары, одно слово. А людей, воспитавших тебя, стоит похвалить. Одного лишь тебе недостает для внутренней гармонии…

– Денег на учебу?

Кислицкая подняла глаза. Ах, Леська, ах, медведица! Проболталась Ши Тяну, пока Саша уходила в зал!

Старик смотрел на нее сощурившись, плохо пряча улыбку в бороде, и кивал… Даже не улыбку, а улыбочку. И нехорошие мысли зашевелились в голове девушки. Зачем она заговорила про деньги? Вот ведь, ляпнула не подумав, а ведь это высказывание можно толковать так двояко, так двусмысленно, так неприлично, что… «Ой, все!»

Саша попятилась к выходу: шаг, еще шаг – и наткнулась спиной на каменного льва! Он преграждал ей путь, и глаза статуи ничего не выражали. Только Кислицкая поклясться была готова, что стоял этот истукан раньше совсем в другом месте.

Ши Тян достал из стола сигарету и закурил, наблюдая за реакцией жертвы. Да, Саша почувствовала себя жертвой, но не впадать же в панику сразу! Может, каменюка все же стоял здесь, а она просто не рассчитала шаги.

– Это вам Леся рассказала? – решила потянуть время Кислицкая, а сама сделала маленький шаг в сторону. – Да, я хотела бы поехать на стажировку в Китай от своего университета, но это финансово затруднительно. – Еще шажочек в сторону.

Краем глаза Саша следила за львом. Ничего не происходило.

– Я имел в виду взгляд в себя, уверенность в собственном избранном пути, раскрытие собственной сущности, – продолжил босс, пуская колечки дыма. – Но деньги – тоже хорошо. Так наш разговор станет конкретным и быстрым. Я тебе – деньги, а ты сделаешь мою жизнь более радостной.

Сказать, что у нее отвисла челюсть, – ничего не сказать! Домогательства в суши-баре? Студентка и старикан? Тут даже Саше смешно стало – не страшно, а смешно, – и, тряхнув хвостом, она засмеялась открыто. Ласкающее движение волос на шее – как это все же вдохновляет сегодня! Но тут же Кислицкая осеклась, когда увидела, как беззвучно сделал шаг ей за спину вырезанный из мрамора лев, отрезая путь к отступлению. Вот тут уж пришла очередь старикану посмеяться над дерзкой девчонкой.

– Тихо, тихо, – произнес Ши Тян.

Зверь покорно принял первоначальную позу, да еще и у стены, как положено статуе. Саша, однако, сама чуть не села на красный пол комнаты.

– Поосторожнее там, – то ли ей, то ли статуе добавил старик. – Непочтительно смеяться над старшими, не дослушав к тому же.

Ши Тян развернул к девушке простую белую цифровую фоторамку. Оттуда взглянула она сама, собственной персоной, но – в чужой одежде! И что самое странное – в мужской! Стриженные модной рваной линией волосы, длинные для парня, если только он не анимешник; золотая серьга в ухе, яркая кожаная жилетка на голое тело – определенно это не Кислицкая, у нее и вещей-то таких отродясь не было, не говоря уж о золотых серьгах в не проколотых, кстати, ушах.

Но лицо – ее лицо!

Босс перелистнул изображение, и паренек с девичьим лицом, тоже щуплый, как Саша, уже изображает воина у-шу. Еще щелчок пальцем по кнопке – и он на большом вокзале, с чемоданом, машет рукой, улыбаясь. Еще щелчок – он в мантии студента со стопкой учебников в руках. Еще клик – и «селфочка» с какой-то азиатской раскрепощенной девицей на фоне панорамы ночного города. Клик – и снова Сашино лицо крупным планом (жуткое это ощущение – видеть себя там, где тебя точно не было никогда), а на заднем плане знакомые до боли иероглифы на портике здания: «Северный Лесной университет».

– Это мой сын, – просто сказал начальник.

Не оправившаяся от многочисленных шоковых ударов сегодняшнего дня Саша смотрела на фотографию и просто слушала.

– Он учится в том же университете, куда ты собиралась поехать. Точнее – числится. Недавно я получил письмо и очень расстроился. Сын огорчает меня результатами учебы и поведением, а также разоряет. Если он не сдаст экзамены, то все те деньги, которые были отданы за учебу, окажутся просто потрачены зря. Его выгонят с позором. Мой сын, мое вложение в будущее, не оправдывает надежд, покрывает голову родителей пеплом позора…

«Вот если он сейчас встанет из-за стола и окажется в одеждах даоса, я точно буду знать, что сошла с ума», – решила для себя Саша и на всякий случай слегка покивала в такт словам начальника. Щекотка не давала ей потерять ощущение реальности.

– Ты похожа на моего сына как две капли воды, как тут говорят.

Ни белых одежд даоса, ни оранжевой рясы буддиста на Ши Тяне не появлялось.

– Я оплачу тебе дорогу, а ты сдай экзамены за моего сына. Это честная сделка. Ты справишься, потому что я наводил справки о твоей учебе.

Сумасшедший день, сумасшедший старик, сумасшедшее предложение, сумасшедшее все! Бедная нескладная маленькая девочка, забитая жизнью, сидевшая внутри Саши Кислицкой, сейчас разревется; еще чуть-чуть в том же духе – и у реальной Кислицкой затрясутся руки, польются слезы, как в детстве. Голова уже начинала кружиться. Жизнь вокруг сегодня не поддавалась осмыслению. Нужно было срочно увидеть что-то обыкновенное, чтобы привычный мир остался привычным, зацепиться за простое, как за якорь, чтобы не унесло в туманную даль, полную, быть может, чудовищ…

И Саша резко обернулась – каменный истукан должен стоять у двери. Стоит? Да, стоит. Отлично!

– Я должна подумать, потому что, потому что… – С каждым словом она делала шаг назад, как в старых комедиях, где все и так понятно, но все делают вид, что не замечают, как герой технично сваливает. – …Потому что предложение странное. И рискованное, и незаконное.

– И хорошо оплачиваемое, – улыбнулся старик, докуривая свою сигарету. – Подумай, конечно. Но недолго.

Он легко шевельнул пальцем, и каменный лев повернул голову к девушке, уже добравшейся до выхода. Конечно, ее ветром сдуло тут же. А Ши Тян смеялся в усы и в свою дивную трехипостасную бороду. Саша чувствовала это спиной.

«Я соберусь и уеду к маме в деревню на каникулы! У меня сданная сессия и каникулы. Мне нужны каникулы – я схожу с ума от перенапряжения! Фиг с ним, с заграничным университетом! Будет еще стажировка когда-нибудь. Я просто переработала и уеду к маме в деревню на лето!» – твердила она себе, пока петляла коридорами из кабинета Ши Тяна к служебному выходу.

Темный коридор, заваленный чем попало, боковые входы – бухгалтерия, склад, кухня, подсобка, санузел, еще что-то, – идти три минуты, бежать – две. В хорошие дни Саша с закрытыми глазами могла пройти по нему на спор, не задев ни одной торчащей в проходе вещи, да еще и с сетом суши в руках. Сегодня коридор вытянулся в какой-то удушливый тесный тоннель с мерцающим светом, и был ли в конце этого тоннеля выход, свет или хотя бы поезд, Кислицкая не представляла. Зато живая голова каменного льва торчала из незакрытого дверного проема кабинета Ши Тяна вполне реально. Торчала и пялилась на Сашу. Что-то лезло под ноги, мешая идти, и ручки дверей, словно сучья в лесу, норовили ухватить за одежду. Долго, как долго бежать к выходу!

Саша зажала рот, чтоб не взвизгивать, когда распахивалась то одна, то другая дверь сбоку, а потом ощутила, что пол уже начал раскачиваться под ее ногами, а коридор – извиваться. Тут никогда не было поворотов, а сейчас вдруг вылез острый угол! Да и он – движется! И в него-то она и врубилась, только и успев выставить вперед руки. И снова взмах ее собственного хвоста кольнул в шею и успокоил, тут же звон разбитого стекла привел в чувство окончательно: «Да это ж просто шкаф новый! – поняла для себя Саша. – Неудачно выставленный в коридор шкаф! Для бухгалтерии! Блин! У меня паническая атака! А потом если расскажу о своей панике когда-нибудь хоть кому-нибудь, то добавлю: „Вот как важна для девушки правильная прическа!“ – Она с улыбкой провела по волосам и с удовольствием намотала прядь на палец. – Вот оно, реальное, обыкновенное, настоящее. Я, я сама, мое, то, что не подводит и не кажется». И она огляделась в поисках чего-то, что разбилось. Прямо под ногами лежали два блюдца. А в проеме кабинета стоял Ши Тян и держал в руках чайную пару. Странно так держал, зажав посуду между ладонями.

– Да расставили тут шкафы в коридоре, ни пройти, ни проехать! – возмутилась Саша с веселой злостью в голосе. И голос тоже был настоящий. – В бухгалтерии места, что ли, не нашлось?!

И тут же свет перестал мигать, а из ближайшей двери выглянула главбухша, дородная молодая южнорусских кровей хохотушка.

– А ты смотри куда идешь! Повылазило, что ли?! И иди, куда смотришь! У тебя премия в процентах от заказов! И за чашки вычту!

Мир снова становился знакомым.

И Саша Кислицкая, вот как была, в джинсах и футболке с лисой, с волосами, забранными в такой успокаивающий сегодня хвост, вышла из темного коридора в боковую дверь сразу за шкафом и бухгалтерий.

Зал суши-бара «Серебристая луна» был полон света и не полон посетителей. И девушка, радуясь этому свету, простоте объяснений сегодняшних странностей и будущим каникулам у мамы, села за столик не как официантка, а как клиент, желающий кофе. Прекрасное, новое, свободное состояние – и целые каникулы в простоте и спокойствии, и никаких переживаний и стрессов больше! Хватит паники, хватит грусти – только волосы в задорный хвост на макушке и улыбка. И почему она раньше не делала себе хвост?!

Но нет: без стрессов не бывает. И новый стресс имел ярко-синие глаза и брутальную стрижку. Антон – да, Антон, но без своей феечки Васильевой – появился в дверях «Луны» под звук дверных колокольчиков, как и положено в азиатском общепите. А потом он прошел мимо улыбающейся не ему, а себе Саше, замедлил шаг и, как старой знакомой, по-приятельски кивнул: «Привет!» Вот тут-то и появились бабочки в животе, щекочущие под кожей крыльями сердце где-то снизу.

– Что, собственно, было-то?! – спрашивала сейчас себя Кислицкая, сидя по-турецки на кресле дома, во времянке.

Сливы за окном роняли лепестки на землю. Так, два куста всего, и цветут лишь несколько дней, но разве этого мало? Весь год потом вспоминаешь эти два дня нежно-зеленых метелей. И улыбаешься, вспоминая.

– Собственно, ничего и не было-то. Но кажется, что я стала легкой-легкой, как вот эти лепестки сливы, Счастливчик, понимаешь?

Щенок завозился в своем темном углу.

– И если бы я была сейчас маленькой собачкой, то завиляла бы хвостом, вот так… – Саша потрясла головой, чтобы еще раз почувствовать, как шелково хлещут по шее волосы.

Счастливчик выбрался из укрытия – одна лапка, другая, мордочка – и, склонив голову набок, посмотрел на хозяйку. Саша тоже на него глянула. И обомлела.

У рыжего сильно поредела шерсть. Да так, что бледная кожа просвечивала. Но самое главное – у щенка отрос хвост! Нет, не колечком закрутился, конечно, но десять сантиметров рыжей метелки с белым треугольником на конце сейчас висело, и это было невозможно.

Купированный хвост отрос за ночь! Как будущий охотовед с четверкой по курсу биологии и курсу ветеринарии, Саша Кислицкая знала: этого не может быть! Хвосты отрастают только у ящериц, а собаки к регенерации потерянных частей тела неспособны. Но вот он, отрастающий рыжий хвост!

И тут же сквозь закатные лучи солнца и трепетную завесу белых лепестков прорвался заунывный собачий вой.

Глава 4

Мягкая редкая шерстка Счастливчика выпадала даже от легкого прикосновения. Длинные волоски оставались на пальцах, скатывались в комочки, когда Саша гладила щенка. Одно такое движение стоило маленькому сильно прореженной дорожки на спинке, но только от поглаживания он переставал дрожать и поскуливать. Мордочка осунулась, еще больше заострилась, глазки больные, мутные, носик сухой. Щенок дрожал всем тельцем, хотя кожа под шерсткой была горячей. Он даже дышал с трудом, с посвистом. Новый же отросший хвостик торчал вызывающе: рыжий, яркий, пушистый.

Саша гладила малыша и чуть не плакала, видя, как под ее ладонями он успокаивается, закрывает глазки и впадает в какую-то болезненную тревожную дрему. Но стоит убрать руку, как Счастливчик снова дрожит, и кажется, что он вот-вот отойдет к своим щенячьим богам. Ни еды он не хотел, ни воды не принимал, только жался к хозяйке, пачкая своими ошметками шерсти. И запаха собачьего не было.

– Миленький, не умирай, – шептала, чуть не плача, Кислицкая.

Щенок, которого она вчера и знать-то не знала, сейчас грелся о ее руки и был ей дороже всех парней и сентиментальных приключений. Она положила Счастливчика на свою кровать и улеглась рядом, чтобы малышу было теплее, и тот, завозившись вначале, пригрелся, задышал спокойнее и уснул. Тельце уже не дрожало зябко, ровно поднималась и опускалась спинка, раздувались бока в такт выровнявшемуся дыханию Счастливчика.

Чужой сон – лучшая колыбельная.

– …Сестричка! Сестричка! – звонкий детский голосок вдали.

Ах, как сладко пахнут нагретые солнцем травы. Высокие-высокие, выше макушки, они щекочут шею, когда их раздвигаешь. То и дело осыпают тебя зелеными колючими зернышками.

– Лисичка-сестричка! Где ты прячешься? – не унимается голосок, переливаясь смехом.

Пригнуться, лечь на землю, затаиться и лежать тихо-тихо – он и не заметит! А потом я как выскочу, как выпрыгну, как начну трепать – полетят клочки по закоулочкам! Вот смеху-то будет! Как всегда! Папа с мамой пожурят-пожурят – и сами будут с нами играть! Все, идет! Прячусь!

Трава щекочется, лезет в нос, сейчас не выдержу, чихну! Ой, апч-фус-пус! Заметил, заметил! Убегаю! Лови! И только трава засвистела – догони меня, попробуй! А он уже снова зовет: «Лисичка-сестричка, выходи!» – и хохочет, хохочет-заливается. Но голосок его начинает меняться: грубеть, темнеть. И уже не хохочет, а гортанно смеется: «Выходи играть, если не боишься!»

Нет, я не боюсь! Вот задам тебе, чтоб не пугал! Что это? Трава желтеет и вянет на глазах, туча находит на солнце, и дымом запахло. Куда бежать, куда? Вот он, вот он, мой братик, с которым мы играем: мелькнул тенью в высокой траве! Бегу. Бегу уже, подожди! Ждет.

А-а! Большая рыжая песья морда скалит зубы и рычит на меня. Это не братик! Это смерть моя! Ай, собака, ай! Мама, папа, спасите!

«Беги, дочка, беги к нам!» – голоса в зарослях травы, тени в зарослях травы, огонь в зарослях травы. И пес бросается на меня, щелкнув зубами. Три рыжие молнии из зарослей травы кидаются ко мне, ветром проносятся мимо, отгоняя зубастую рыжую смерть. Отгоняя, потому что с ними – огонь! Он бежит по их следам, и тварь боится огня и воет от страха. А огненные молнии убежали, убежали: остался только дым и черные полосы сгоревшей травы. Никого, больше никого вокруг.

Где, где вы все? Но они же меня найдут, правда? Я не боюсь, почти не боюсь, я буду ждать.

Солнце вышло из-за тучи, пригрело. Я дождусь…

«Странный сон, – подумала Саша, не открывая еще глаз. – Словно не мой, а чей-то. Хотя сегодня у меня все странное и не мое». Но Счастливчик лежал рядом теплым комочком, спокойно дышал – не надо даже смотреть, и так понятно, что щенку полегчало. Осторожно привстав, словно рядом лежал маленький ребенок, а не щенок, Кислицкая собралась было спустить ноги на пол. Взгляд невольно упал на собачонка под боком: тот лежал на спине, раскинув лапки, как младенчик.