Каменные цветы

От этого стало неловко — не за себя, за других, и Лана свернула к дальним аллеям, на которых сейчас было меньше гуляющих. Плакать расхотелось.

— Ладно, признаю, вам это тоже не в кайф, — вздохнула она. — Ну так и что же? То, что вам плохо, должно меня вдохновить?

— Очень надеюсь, что нет. Давайте попробуем по-другому. Здесь ведь много цветов… В каком камне вы бы воплотили каждый из них?

— Дурацкая игра какая-то! — возмутилась Лана.

— Не можете придумать — так и скажите.

— Все я могу!

Радости ей это не добавляло, но пасовать перед таким примитивным вызовом она не собиралась. Она обернулась по сторонам, и взгляд сам собой упал на незабудки — голубые с редкими заплатками нежно-розовых.

— Вот с этими просто: голубые — аквамарином, розовые — розовым кварцем.

— Аквамарином? А может, ларимаром?

— Ну, придумаете тоже! Ларимар хорош для какой-нибудь экзотики вроде голубой орхидеи. А незабудки — чистый аквамарин! Или вот сирень, с ней тоже просто. Любая сирень — это аметист. Вообще любая, у них же оттенков примерно одинаковое количество.

— Есть еще желтая сирень.

— Тогда цитрином, они с аметистом по жизни братья, чего разлучать-то? Но я бы взяла непрозрачный цитрин, не такой, как мы для нарциссов использовали.

— А одуванчики?

— Хочется снова сослаться на цитрин, но это банально… Желтый авантюрин? Придется поработать, зато какой оттенок!

— Ну а тюльпаны?

Лана прекрасно понимала, что он подначивает ее, не дает остановиться. Они сейчас даже не видели тюльпанов, а он все равно задал вопрос.

Но порой бывают случаи, когда манипуляция не так уж страшна — и ты ее допускаешь. Сейчас был один из них. Пока Лана думала лишь о цветах и о камнях, ей не обязательно было возвращаться к проблемам, переполнившим ее жизнь.

— О, тюльпаны — это как раз просто! — рассмеялась она. — Родонит, родохрозит, ботсванский агат… А для красных, классических таких, советских, — коралл! И чтобы серединка из черного оникса обязательно, а то не считается! Слушайте, а ведь действительно здорово… Может, поэтому Арден и настоял именно на цветах? Они отлично сочетаются с камнями?

— Думаю, не поэтому.

— Он вам рассказывал?

— Нет. Но я наблюдал за тем, что он делает. Он не гонится только за красотой, он рассказывает историю.

— Да? И какая история вам видится в цветах?

— О бессмертии, — тихо сказал он. И хотя в его голосе по-прежнему не было никаких эмоций, Лана чувствовала себя так, будто кожи прохладный ветер коснулся. — Цветы умирают каждый год — и каждый год возрождаются заново. Они теряют красоту, теряют лепестки, но возвращаются прежними. Они — просто радость, без поиска корысти. То, что приносят на праздник рождения и в день смерти, вы замечали? Все обречено на увядание, но цветы все равно будут вечными, потому что они поднимаются заново после любого разрушения. В камне им и умирать не обязательно. Красота, очищенная от любых жертв за нее.

Он закончил, а Лана не знала, что сказать. Вроде и нужно было, а не хотелось, и не только потому, что это была самая длинная речь, услышанная от него со дня знакомства. Просто, когда он говорил, она понимала, что он прав — и что она это знала где-то в глубине души, не воспринимая до конца.

Павел, кажется, и сам смутился от такой откровенности. Он чуть ускорил шаг, словно это могло помочь ему убежать от неловкости, а потом сменил тему:

— Ну так что же вы, не хотите продолжить? Вот и каштаны.

Они действительно подошли к роскошной аллее старых каштанов. Здесь цветы были особенно крупными, нарядными, уже усеявшими землю у корней — и все равно тянувшимися к небу.

Лана, все еще не оправившаяся после его рассуждений, растерялась:

— Не знаю даже… Снова кварц? Кварц даст любой цвет.

— А не слишком ли банально? Снова и снова кварц.

— Тут особо не разбежишься из-за разных оттенков… Ну и плюс ко всему, у цветов каштанов сложная форма, нужен камень, из которого можно такую вырезать.

— Не обязательно, — возразил Павел. — Сложную форму можно подкорректировать использованием металла. Или все-таки только кварц?

Лана остановилась перед ветвью, опускавшейся достаточно низко, задумчиво провела рукой по свече каштановых цветов — словно птицу погладила. И тут до нее дошло, что ей напоминают эти переливы цвета.

— Опал! Белый, разумеется. Он бы смотрелся очень эффектно, если сделать из него десятки таких вот маленьких цветочков… Опал и золото, чтобы подкорректировать форму — белое, желтое и розовое. Вот это было бы здорово!

Она говорила с ним, а воображение уже рисовало куда больше. Эти маленькие круглые цветочки, но не традиционными свечами, а свисающие потоками вниз. Они так не растут в природе? Да без разницы, никто ведь Лану строго не ограничивает! Ограничений и запретов вообще нет, можно делать, что угодно, лишь бы в этом был смысл. Это тоже история… О зарождении жизни и о том, что она, даже изменив форму, остается прекрасной.

Теперь Лана не просто хотела увидеть эти цветы из золота и опала, она собиралась придать им необычную форму — пусть обвивают стройное тело модели сложным переплетением портупеи, оно будет смотреться великолепно на фоне простого черного платья, созданного Арденом. Трудно ли это будет сделать? Конечно. Но результат будет заслуживать всех отданных ему сил.

— Я знаю… — прошептала Лана и повторила уже громче: — Я знаю, что нужно делать, каким должен быть следующий проект! Я теперь точно знаю! Спасибо!

Поддавшись порыву, она преодолела расстояние, отделявшее ее от Павла, и обняла своего спутника. Она даже толком не думала о том, что делает, сейчас это казалось таким же естественным, как поблагодарить его.

Вот только Павел этот жест, вполне невинный, не оценил. Он вырвался почти сразу, отстранив от себя Лану осторожно, но достаточно жестко, не давая ей и шанса задержаться рядом с ним.

— Не нужно, — строго велел он. — Это совершенно лишнее.

— Простите, — смутилась Лана.

Ее словно холодной водой облили, и это испортило ей настроение — но не до конца. Под смущением и раздражением из-за странностей Павла все равно набирала силу долгожданная радость от того, что Лана наконец-то нашла выход из тупика.

* * *

Все покатилось по худшему сценарию, и это раздражало. Пока Юрий искал способ наладить отношения, у Егоровой, похоже, случился нервный срыв. Она не появлялась на работе, и к ней поехал как раз этот тип, который украшения делает. У них вроде как было полноценное свидание, и ночевали они вместе — по версии Кати, разумеется, и все это нужно было делить на два. Но в том, что утешительный секс состоялся, Юрий даже не сомневался. Кто угодно воспользовался бы такой возможностью! Отношения там точно завязались.

Катя рассказывала ему это без утайки, как забавный анекдот. Ей казалось смешным решительно все — от нервного срыва до возможности переспать с тем, кого все вокруг считают уродом. Юрий же понимал, что Егорова, с ее отношением к жизни, с ее вечно серьезным взглядом, мыслит иначе. Она может убедить себя, что влюбилась, или начать отношения, чтобы снять стресс. Она ведь и с Юрием допускала такую возможность, просто он оставался где-то за границей ее мира, а мастер тот, урод он или нет, всегда под рукой.

Это усложняло его задачу. Теперь ему нужно было не только заслужить симпатию Егоровой, но и отвадить ее от новой игрушки. Он решил не размениваться и связать одно с другим: он заплатил знакомым за информацию об этом мастере.

Так он и узнал, что его предполагаемого соперника зовут Павел Романов — и что он действительно урод. Хотя и не самый страшный, конечно. Если у него только лицо обезображено, а тело нормальное, Егорова все равно могла с ним переспать, лицо-то в темноте толком и не видно. Но тогда она еще не знала всей правды о нем… То, что раскопали для Юрия сыщики, было поважнее шрамов на физиономии.

Вряд ли этот тип рассказывал Егоровой что-то о своем прошлом. Такие любят манить таинственностью — потерянный глаз, необычные шрамы, как много за этим может быть скрыто! Талантливые женщины романтичны, вот Егорова и повелась. Но как только она узнает, что в прошлом одноглазого скрывается одна лишь гниль, он перестанет быть проблемой.

Оставалось рассказать ей об этом, убедиться, что она все поймет правильно, а не отмахнется. Такое было возможно лишь при личной встрече, телефон или письмо — уже не то. А с личными встречами пока было туго, Егорова работала даже больше, чем раньше, и продолжала игнорировать всех, кто не мог ей помочь.

Пришлось идти на шаг, который Юрий терпеть не мог — звонить с чужого номера. Обычно, если какая-нибудь обиженная дамочка его блокировала, он просто забывал о ней. Не хватало еще за каждой истеричкой гоняться! Но конкретно эта обиженная дамочка была ему нужна, и гордость пришлось убрать подальше.

На вызов с незнакомого номера она ответила.

— Света, это я, Юра Охримовский. Только не бросай трубку, — быстро произнес он. — У меня тут вечером совершенно случайно оказался забронированным столик в ресторане. Не составишь компанию?

— Тебя жизнь ничему не учит? Просила же не беспокоить меня пока. И вообще, как можно случайно забронировать столик? Упасть лицом на телефон?

— Ну, допустим, не случайно, просто очень хотел тебя увидеть.

— Мне это не интересно.

— А я могу сделать так, что будет интересно. Я еще кое-что совершенно случайно получил — информацию о твоем ближайшем коллеге, например.

На этот раз она не спешила огрызаться, в трубке повисла напряженная пауза. Юрий даже проверил, не сорвался ни вызов, но сигнал оставался прежним.

Наконец она сказала:

— Романове? Ты зачем к нему полез?

— Мне важно знать, кто работает с тобой.

— А как ты узнал, кто работает со мной? Не помню, чтобы вывешивала об этом объявление.

— У нас узкий профессиональный круг. И вообще, ты цепляешься к мелочам, а надо об основном думать! Тебе не понравится то, что узнал я. Поэтому мне и не стыдно, что я это организовал: такое нужно знать!

— Что же ты такое узнал? Может, мне это уже известно.

— Очень сильно сомневаюсь. Но по телефону такое не обсуждают, так что если хочешь выяснить — у нас как раз есть отличная возможность встретиться.

— Ладно, ладно, диктуй адрес…

Он бы использовал это досье в любом случае, даже если бы там не было ничего особенного. Однако тут ему и врать не пришлось. Судьба, похоже, решила компенсировать ему то, что Егорова так быстро сошлась с этим уродцем, и подкинула очень выгодную правду.

Юрий пришел в ресторан первым. Ему было любопытно, в каком виде появится Егорова — демонстративно в обносках или все-таки озаботится своей внешностью. Это очень многое могло сказать о его перспективах с ней.

Что ж, начало оказалось неплохим: она пришла в очаровательном платье и даже подкрасилась. Она хмурилась, но это не имело такого уж большого значения. Она была идеальна как минимум для его запасного плана: он понимал, что новой возможности может и не быть, и подготовил подстраховку. Однако Егорова об этом пока не знала, а он не хотел спешить с крайними мерами. Поэтому он поднялся ей навстречу и отодвинул для нее стул.

— Давай сюда эти твои страшные материалы, — потребовала она.

— Вот так сразу? Давай не будем отклоняться от ресторанных традиций.

Она бросила на него возмущенный взгляд, но возмущение ей шло, и Юрий не обиделся. От устриц Егорова категорически отказалась, назвав их анатомически неаппетитными, а вот на сырную тарелку и вино согласилась. Она даже дотерпела, пока официантка их обслужит и уйдет, и лишь после этого требовательно поинтересовалась:

— Ну? Что ты там такого страшного раскопал?

— Не я, а для меня, но сути это не меняет. Как много ты знаешь про этого типа?

— Если ты мне сейчас загадочным шепотом сообщишь, что он лежал в психушке, то не надо. Я это и так знаю.

— А ты знаешь, за что он туда попал?

— Какая разница? Я слышала, что сейчас он признан здоровым и дееспособным.

Говорить она могла что угодно, а вот заинтересованный взгляд ее выдавал. Похоже, Егорова только и выяснила, что про клинику для умалишенных. Все остальное оставалось для нее секретом, да оно и понятно, о таком не кричат на каждом углу. Люди, которых нанял Юрий, отметили, что эту информацию кто-то пытался скрыть. Но удалить прошлое невозможно, до него всегда кто-нибудь докопается — при должном желании и правильной мотивации.

— Этот ваш простой мастер — потомственный ювелир, между прочим. А торчит в каком-то подвале. Но это можно понять, ему не на ровном месте амбиции подрезали. Он сын Александра Романова — был такой весьма успешный и обеспеченный тип. Да и в предыдущем поколении там ювелиры были, до самой царской России…

— Ты специально лишнего болтаешь? Чтобы заинтриговать меня и заставить молить о продолжении? Зря.

Что ж, управлять ею оказалось не так просто, как хотелось бы… Пришлось переходить к фактам.

— Ему было где-то двенадцать лет, когда Романов-старший умер. Но свою вдову и сына покойный папаша оставил с неплохим наследством, так что вдова недолго ходила в печали. Она снова вышла замуж, а через четыре года твой друг Паша убил собственного отчима, за что и загремел в психушку.

Вот теперь она отреагировала так, как он ожидал: замерла, испуганная, чуть не уронила бокал. Да и понятно, почему — она только что выяснила, что спала с убийцей! Хотя могла бы не ложиться с ним, уже зная о том, что он псих. Однако женщин порой привлекают очень странные черты.

— Почему он это сделал? — спросила Егорова, наконец взяв себя в руки.

— Тогда и стали разбираться. Выяснилось, что семейка только на первый взгляд казалась мирной и чуть ли не образцовой. Бил этот отчим твоего дружка нещадно. А еще поговаривают, что не только бил. Там когда распутывать начали, очень любопытные факты в биографии этого типа повылезали. И кто его знает, что происходило за закрытыми дверями? Даже его мать на суде заявила, что ничего толком не знала, только догадывалась. А он, Павел этот, и не давал никаких показаний… Ему не до того было: ему как раз тогда отчим глаз вышиб, он в больнице лежал. Может, за то, что вышиб, он и убил. Может, еще за что.

Последнюю фразу Юрий произнес многозначительно, чтобы его собеседница точно поняла, о чем речь. Однако Егорова, казалось, перестала его слушать, она задумчиво крутила на столе бокал с вином, хотя сама больше не сделала ни глотка.

— Если его послали не в спецшколу, а в больницу, значит, доказали, что его довели до преступления, — указала она. — Он был признан недееспособным.

— Да. Насколько я понял, Лаврентьев был другом его отца, но не родственником ему. Вроде как он кому-то приплатил, чтобы вытащить пацана из психушки и взять под опеку.

— Вот с этого момента мне как раз рассказывали… кое-что. Павел снова признан дееспособным.

— Может быть, — пожал плечами Юрий. То, что Егорова определенно не видела главного, раздражало все сильнее. — А какая разница? Сути это не отменит.

— Какой еще сути?

— Он убийца, Света, и психика у него подорвана на всю жизнь. Нельзя пережить такое ребенком и остаться нормальным! Что бы там ни болтали врачи. Это еще в лучшем случае!

— Тут прямо заинтриговал. Что же для тебя тогда худший случай?

— Ты сама не понимаешь?

— Уже очевидно, что нет.

— Этот твой приятель может оказаться не только психом, но и опущенным, — хмыкнул Юрий. — По-моему, это предельно ясно. Его отчима и раньше подозревали в подобном, а тут он получил пацана в безраздельное пользование. Ну каковы шансы, что он этим не воспользовался?

Это должно было ее впечатлить. Правильные вещи можно говорить лишь до определенного предела, весть о том, что ты делишь постель с таким существом, ужаснула бы любого нормального человека. По крайней мере, Юрия бы это впечатлило. А Егорова только пялилась на него, не моргая, и выносить этот взгляд становилось все сложнее.

— Да что с тобой не так? — пораженно спросила она.

— В смысле?

— Ты знаешь, что с ним это случилось? Ты в этом абсолютно уверен?

— Нет, не то чтобы знаю… Но ведь шансы есть!