Дело о незваных гостях

Тихо ступая по трескучему полу, Олег Викторович подошел к детской. Оттуда вновь раздался чуть приглушенный, но, несомненно, веселый детский смех. Милосердов взялся за ручку двери и с замиранием сердца посмотрел внутрь.

Арина сидела на краешке кровати и завороженно смотрела в угол комнаты, туда, где свет лампы не способен был разогнать сгустившиеся тени. Заметив отца девочка довольно подпрыгнула.

— Папа, папочка, гляди! — радостно крикнула она. — Мамочка вернулась!

— Нет, Арина, что-то ты! — зашептал Милосердов. — Мама не могла вернуться. Должно быть, тебе приснился сон…

— Нет! Нет же! Посмотри туда! Вон она! — Арина указала пальчиком на угол.

Милосердов поднял лампу над головой, чтобы ее яркость не била в глаза, и медленно начал прибавлять огонек, освещая темную часть комнаты. Тени нехотя поползли по стенам, устремляясь дальше, в угол. Туда, где на фоне стен медленно проступил силуэт, который отдаленно можно было счесть человеческим. Арина рядом с ним радостно захлопала в ладоши. Но Милосердов не мог разделить ее радость. Все его тело сковало жуткое оцепенение. Руки отказывались слушаться. Милосердов не испытывал ни малейших сомнений — если свет станет достаточно ярким, чтобы осветить существо в углу, то он просто сойдет с ума.

Олег Викторович метнулся к Арине, подхватил дочь на руки и вылетел из комнаты. Напуганная его стремительностью и расстроенная расставанием с матерью девочка громко заплакала, но Милосердов ее не слушав. Оказавшись у дверей спальни он на мгновение оглянулся. Он не мог быть уверен — слишком уж темным сейчас казался коридор — но ему все равно пригрезилось, что нечто, стоявшее в углу детской, сейчас выглядывает из комнаты им вслед. Руки существа скребли по стене, бесконечно, противоестественно удлиняясь — и тянулись к отцу и девочке.

Больше Милосердов не медлил. Вбежав в спальню, он усадил рыдающую Арину на кровать, запер захлопнутую за собой дверь и принялся судорожно искать оставленные Корсаковым свечи.

— Я хочу увидеть маму! — плаксиво крикнула у него за спиной дочь.

— Погоди, маленькая, погоди! — умоляюще сказал Милосердов. Он перерыл карманы сюртука, зашарил руками на комоде, пока не наткнулся на корсаковские свечи. Теперь спички. Где же спички? Он же как-то зажег лампу, когда проснулся! Милосердов оглянулся — и обомлел.

Арина спустилась с кровати и решительно направлялась к двери. Ее маленькая ручка уже тянулась к замку, чтобы повернуть ключ в замке.

— Стой! — отчаянно крикнул он и в два прыжка оказался рядом. Он перехватил руку дочери и не дал ей открыть дверь. Из коридора послышался тихий утробный стон. Длинная черная тень тягуче протиснулась в зазор между дверью и полом.

Милосердов забрался обратно на кровать, схватил со столика спички и дрожащими руками принялся чиркать ими о коробок.

Первая упала — пальцы отказывались слушаться от сковавшего его страха.

Вторая сломалась, треснув напополам.

Третья мгновенно погасла.

Тень, похожая на текучий деготь, приближалась.

Четвертая спичка вспыхнула. Милосердов поднес огонек к фитилю корсаковской свечи. Тот быстро вспыхнул, затрещав ярким веселым язычком пламени. Тень, дотоле неумолимо ползшая к кровати, остановилась — и отшатнулась. Медленно и неохотно темная субстанция попятилась назад, пока не втянулась обратно под дверь.

V

К вящему неудовольствию Корсакова камердинер объявил о визите поручика Постольского едва рассвело. Поэтому Владимир встретил друга в гостиной имея вид довольно сумрачный, но забавный — ибо сменить пышный теплый халат и модную феску на что-то более приличное он не удосужился.

— Ты был прав! — сходу заявил Павел. — Мы работали всю ночь, не покладая рук, но нам действительно удалось найти Сергея Трутнева.

— Одна из загадок мироздания — как ты можешь работать всю ночь и оставаться к утру все таким же бодрым? — проворчал Корсаков.

— Трутнев родом из Тверской губернии, — не обращая внимания на мрачное бормотание приятеля продолжил Постольский. — Он действительно студент, точнее — был им. Отчислен за постоянную неуспеваемость.

— Иными словами — балбес, — сварливо заключил Владимир.

— А вот и не угадал! У него блестящие характеристики, именуют его не иначе, как гением. Трутнев написал ряд статей, как для специализированных фотографических журналов, так и для сугубо научных изданий. Я выписал некоторые названия — вот, полюбуйся…

Корсаков водрузил на нос очки для чтения и ознакомился со списком, который Постольский, как всегда, составил идеальным каллиграфическим почерком без единой помарки.

— «К вопросу об особых свойствах фотографической бумаги», — прочитал вслух Владимир. — «Об использовании мгновенного затвора…» — он остановился, удивленно вскинул брови и закончил: — «для запечатления обскурных феноменов»?

— Примечательное название, не правда ли? — довольно поинтересовался Павел. — Вот только благодаря ему, а также содержанию статьи, он нажил себе проблем.

— Это каких?

— А сам как думаешь?

— О, могу предположить, что научное сообщество не очень благосклонно отнеслось к упоминанию «обскурных феноменов».

— Угадал! — подтвердил Постольский. — Санкт-Петербургское оптическое научное общество разгромило статью в пух и прах. А некоторые его члены были настолько возмущены, что задались вопросом, как такой шарлатан может вообще учиться в столичном университете.

— Что и стало настоящей причиной его исключения, — понял Корсаков.

— Скорее всего. Далее, установив личность Трутнева мы смогли опросить держателей нескольких крупных фотографических салонов.

— Вы их ночью из постелей по такому случаю вытащили?

— Служба, — лишь пожал плечами Постольский. — Слушай дальше! После исключения из университета, этот Трутнев подвизался не только у Одляницкого. Натуральный фотографический Казанова! По понедельникам он в одном ателье, по вторникам — в другом…

— И везде ищет моделей для своей фотосъемки! — догадался Корсаков.

— Да, — подтвердил Павел. — И, боюсь, ты был прав насчет опасности. Нам удалось найти несколько человек, которые назначали, а потом отменяли съемки по различным причинам. Мещанин Сырский бросился в Фонтанку с Обуховского моста, не выплыл. Свидетели утверждали, что он будто бы спасался от кого-то невидимого. Списали на помешательство. Это так, для примера. И он не единственный погибший. Кто-то удавился. Кто-то принял яд. Кто-то просто преставился ночью по неизвестным причинам.

— А фотокарточки при них не находили?

— Если и находили, то не обращали на них внимания. Это же не убийства, люди сами наложили на себя руки.

— Позор нам с тобой, — мрачно резюмировал Корсаков. — Под носом творились такие дела, а мы — ни сном, ни духом. Выяснили, где этот Трутнев квартирует?

— Да, — ответил Павел. — Едем?

— Едем!

Нанятый ими экипаж буквально на две минуты разминулся с появившимся на пороге квартиры Милосердовым. Камердинер Шарль, третье поколение семейства Верне на службе Корсаковых, чей предок принес клятву верности еще деду Владимира, не сразу узнал в нем молодого человека, побывавшего у них в гостях днем ранее. Олег Викторович обнимал обессиленную дочь, а сам выглядел так, словно за ночь постарел лет на двадцать.

VI

Адрес, найденный жандармами, привел Корсакова и Постольского в Галерную гавань — глухую окраину Петербурга. Куцые домишки и кажущиеся гигантами на их фоне заводы облепили западный берег Васильевского острова. Поселение было открыто всем стихиям, особенно сейчас, когда осенние ветра регулярно вздымали воды залива и гнали их на сушу. Обитатели Галерной гавани знали: коль поднялся ураган — спать не ложись, не то всегда есть шанс утонуть, когда студеный поток хлынет сквозь окна и двери.

Сейчас, поздним утром, грязные немощеные улицы пригорода были пусты. То тут, то там во дворах мелькали детские тени, да может прохромает вдоль стен какой калека или просто старик. Все взрослое население гавани трудилось на заводах-гигантах, производивших чудеса военно-морской инженерной мысли, от броненосцев до взрывоопасного пироксилина для торпед. В каждом доме жили люди, которых лет через двадцать газетный острослов обзовет «горько-максимными»: слесари, токари, литейщики или кожевники. Народ суровый, любящий заложить за воротник, а большинство конфликтов решающий пудовыми кулачищами. Отсюда и цены на жилье — в десятки раз ниже, чем в центре Петербурга. Однако все равно — крайне странный выбор для небедного, похоже, студента, увлеченного сложными науками.

Дворник, насторожившийся при виде синего мундира Постольского, указал им на покосившийся домик, спрятавшийся в коротком Березинском переулке. Выходило, что Трутнев снимал в нем весь второй этаж. На вопрос дома ли жилец дворник лишь пожал плечами.

Поднявшись по скрипучей загаженной лестнице, друзья оказались перед надежно запертой на висячий замок дверью.

— Ты ничего не видел, — шепнул Корсаков и извлек из кармана тихо звякнувшую связку отмычек.

— Ты и замки взламывать умеешь? — подивился Павел. — И вообще, у тебя карманы бездонные что ли?

— Во-первых, в моем деле полезны самые разнообразные навыки, — поучительно сказал Владимир, перебирая отмычки. Говорить, что вскрывать замки его научил отец он не стал. — А во-вторых, нет, не бездонные, но я усвоил, что правильно подобранное и пошитое пальто способно, при определенных обстоятельствах, заменить саквояж… Et voila!

Замок щелкнул и разомкнул стальные челюсти, позволив друзьям открыть дверь в логово Трутнева. Первым, на что они обратили внимание, стал запах — его было невозможно игнорировать. Едкий, химический, щекочущий ноздри и сжимающий легкие. Источник обнаружился быстро — точнее, источники, потому что они заполняли собой просторное помещение с низким потолком. Ванны и тазы с подозрительного вида растворами, склянки и колбы с мутными жидкостями, порошки и кристаллы странного цвета.

— Что ж, вот тебе и ответ на вопрос, что он забыл в Галерной гавани, — заключил Корсаков, осматриваясь. — Держу пари, он скупает всю необходимую химию у сторожей и рабочих на здешних заводах.

— Но зачем?

— Раскрывает «особые свойства фотографической бумаги», очевидно…

Корсаков надел очки, прикрыл нос и рот платком с фамильной монограммой и приступил к осмотру лаборатории. Им с Павлом быстро стало очевидно, что Трутнев не может здесь жить. Одного запаха было бы достаточно, чтобы выжить из комнат любое живое существо, но, вдобавок к этому, они не нашли ни кровати, ни матраса, ни следов приготовления еды.

— Жаль, а я уже представил его кем-то вроде старинного шляпника, медленно сходящего с ума от паров ртути, — констатировал Владимир.

— Думаю, твои несбывшиеся ожидания — наименьшая из наших трудностей, — заметил Постольский. — Другого адреса у нас нет. То есть, Трутнев может сейчас быть где угодно. Как думаешь, он сюда еще вернется?

— Зависит от того, для чего он использовал лабораторию, — задумчиво ответил Корсаков. — Я не силен в фотографии, но что-то мне подсказывает, что значительная часть этой атрибутики не нужна для печати фотографий. Значит, она требовалась для экспериментов. Если они оказались удачными, то нужная формула у него уже есть и возвращаться сюда нет смысла. Если же он намерен продолжать изыскания…

— Что предлагаешь, монетку подкинуть? — прервал его Павел.

— Это можно, — Владимир пижонски прокатил между костяшек пальцев всегдашний рубль, когда-то доставшийся ему от начальства Постольского.

Их дальнейшему спору помешал шум с лестницы.

— Сергей Федорович, вы здесь? — раздался звонкий детский голос. — У вас дверь приоткрыта!

Корсаков и Постольский, не сговариваясь, бросились ко входу и прижались к стене по обе стороны от дверного проема.

— Сергей Федорович? — неуверенно повторил ребенок. Дверь скрипнула и в комнату крадучись вошел мальчик лет двенадцати в замызганной и штопанной одежонке. Светлые волосы закрывала кепка не по размеру, доставшаяся, видно, от отца или старшего брата. В руках он держал позвякивающий деревянный ящик. Мальчонка настороженно осмотрелся — и увидел притаившихся у стены гостей. Одного взгляда на жандармский мундир ему хватило, чтобы мигом бросить ящик (от удара об пол в нем, судя по звуку что-то разбилось) и метнуться к выходу.

Корсаков оказался быстрее. Он преградил мальчишке дорогу своей тростью, а затем ловко ухватил его за ухо.

— Ай, больно! — закричал ребенок. — Пустите, дяденька!

— Чтобы ты сразу от нас лыжи навострил? — поинтересовался Владимир. — Э, нет, брат, нам с тобой поговорить надобно…

Не выпуская мальчишечьего уха, другой рукой он нащупал табурет у лабораторного стола, поставил его в угол комнаты, а затем усадил на него визитера.

— Звать тебя как? — поинтересовался Павел.

— Не бейте, дяденьки! И не тащите в околоток! Ничего не знаю! — затянул ребенок.

— И как звать тоже не знаешь? — уточнил Корсаков.

— Колькой, — шмыгнул носом мальчик.

— Николай, значит? Моего папу так зовут. Скажи, Николай, ты конфект хочешь? — спросил Владимир, жестом фокусника извлекая из кармана круглую жестяную коробочку. На яркой упаковке красовалась ангельского вида девочка, щедрыми пригоршнями рассыпающая вокруг себя разноцветные конфеты. Постольскому оставалось только в очередной раз поразиться запасливости друга.

— Ух ты! Борман![4] Хочу! — мигом перестал канючить мальчик.

— И я готов отдать его тебе совершенно бесплатно, — пообещал Корсаков. — Тебе только нужно ответить на пару вопросов. Никто тебя не будет бить и тащить в околоток, обещаю. Пара вопросов — и ты счастливый обладатель цельной плитки шоколада! Как тебе такой расклад, устраивает?

— Устраивает! — закивал Колька.

— Павел? — вопросительно повернулся к поручику Владимир.

— Скажи, кто здесь живет? — спросил Павел.

— Дяденька… То есть, ваше благородие… Глупость спрашиваете! Кто ж тут жить будет? Сами чуете, как воняет? Страх один!

— Хорошо, спрошу иначе: к какому Сергею Федоровичу ты шел?

— Фамилие его я не знаю, — ответил мальчик. — Батька говорит, что штундент он. Сидит тут иногда целыми днями. Меня батька к нему посылает, когда химикаты с работы приносит. Говорит, платит штундент хорошо!

— А где твой папа берет химикаты? — спросил Постольский. Колька мигом замолк и перевел испуганный взгляд с Павла на Корсакова.

— Не переживай, ему не попадет, — пообещал Владимир и посмотрел на Постолького. — Не попадет ведь?

— Нет, нам твой папа без надобности! — пообещал поручик.

— Дак с завода и берет! Сергею Федоровичу вся улица енти химикалии таскает.

— А где живет этот Сергей Федорович знаешь? — спросил Постольский. — Где-то рядом?

— Нет, он из Петербурга наезжает, — помотал головой Колька. — Где живет — не знаю. Но вы можете у Яшки-извозчика спросить. Он знает, у них со штундентом эта… Как ее… Договоренность! Вона он, на углу стоит!

Малец указал в окно. У выезда из Березинского переулка действительно стоял извозчик с экипажем, запряженным тощей кобылой.

— Точно знает? Не брешешь? — уточнил Корсаков.

— Вот те крест, дяденька! — пообещал ребенок.

— Тогда держи, заслужил! — расстался с шоколадом Владимир.

Они с Постольским покинули лабораторию и быстрым шагом направились к извозчику. Тот как раз слез с козел и раздраженно осматривал заднее колесо экипажа. Когда до него оставалось буквально два шага, переулок огласил залихватский свист.

— Яшка, тикай, за тобой легавые пришли! — звонко прокричал от дверей лаборатории Колька и, развернувшись, бросился в противоположную от них сторону.

— Вот гаденыш! — с уважением протянул Корсаков.

Предупрежденный мальчишкой извозчик дернулся было обратно к козлам, однако быстро понял, что преследователи настигнут его быстрее, чем он успеет тронутся. Поэтому Яшка развернулся и побежал на своих двоих прочь по улице.

— Стой! — крикнул вслед припустивший за ним Постольский. — Стой, кому говорю! Нам с тобой просто поговорить надо!

— Ага, так он тебе и поверил! — тяжело дыша прокомментировал бегущий следом Корсаков.

Яшка-извозчик, что есть духу, бежал по проспекту — хотя, конечно, грязная улица получила столь громкий статус авансом. В атлетизме он, однако, проигрывал Постольскому — молодой жандарм несся за ним отточенными размашистыми шагами опытного спортсмена, постепенно сокращая дистанцию. Беглец понял: если не сменить тактику — его скоро поймают. Поэтому извозчик быстро нырнул в один из захламленных переулков, перпендикулярно пересекающихся с проспектом. Павел, не сбавляя скорости, вошел в вираж и последовал за ним.