Что осталось от меня — твое

— Рина, — медленно произнес он, — сегодня ты со мной. Постарайся сосредоточиться на этом.

Она сделала глубокий вдох и подняла на него глаза:

— У меня не очень много времени.

Рина рассеянно смотрела на пейзаж за окном автомобиля, когда по узкой дороге, петлявшей между соснами, они поднимались в холмы над городом.

Лежащее вдали море отливало пронзительной синевой, резко контрастировавшей с сероватой водой залива возле городского пляжа. Рина заметила высокие кипарисы и кедры, густо растущие по склонам и подбирающиеся к окраинам Атами. Казалось, деревья предупреждали людей: «Однажды мы отвоюем свою землю».

Они добрались до парковки, откуда начиналась пешеходная каменная тропинка, уводящая выше в холмы. Рина подвязала волосы шарфом, чтобы ветер не трепал их, и двинулась вслед за Каитаро. Тропинка вывела их в сад, где росли напумикановые деревья[10]. Тяжело оттягивая ветви, летние апельсины низко висели над землей, надежно укрытые в своих гнездах из темно-зеленых листьев. Каитаро нашел удобное место в глубине сада и расстелил плащ, который прихватил из машины, — модный бежевый плащ в стиле нью-йоркских детективов. Рина улыбнулась: ей нравилось поддразнивать Каитаро этим плащом. Однако, когда несколько минут спустя прохладный ветерок лизнул ей шею и спину, молодую женщину охватило беспокойство. Она связала себя обязательством, согласившись пойти с ним сюда. Ему нужно что-то большее от нее, гораздо большее, чем просто она сама, но что именно — Рина не могла понять. Когда Каитаро отвернулся и полез в сумку, Рина осторожно отодвинулась на самый краешек плаща.

Каитаро посмотрел на нее. Он, должно быть, заметил тревогу на лице Рины, но только улыбнулся и, еще глубже засунув руку в сумку, принялся шарить на дне. Рина с досадой сжала кулаки, так крепко, что ногти впились в ладони.

— Я прихватил тут кое-что для тебя, — сказал Каитаро.

Рина подалась вперед, вглядываясь в предмет, который он извлек из сумки: Canon EOS 3500. Любопытство вытеснило беспокойство. Она видела такие фотоаппараты в Акихабаре[11], сама не раз разглядывала в каталогах, но ни разу не держала в руках.

— Ну же, — подбодрил ее Каитаро, — бери. Я подумал, пока мы здесь, ты сможешь немного поработать.

Поработать?

— Да. Тебе не кажется, что время пришло?

Рина отвернулась. Он настойчиво возвращался к этому разговору» о том, что ей стоит попытаться вновь начать карьеру фотографа, о которой она когда-то мечтала. Но Рина боялась: если ты слишком долго пренебрегал своим даром, есть риск, что он просто умер.

— Рина, я нашел твой фоторепортаж, опубликованный в «Экспозиции».

Она прикусила губу:

— Это было всего лишь учебное задание.

— Мне так не показалось.

— Я сделала его незадолго до ухода из Тодая[12]. Отец тогда собрал все экземпляры журнала, что были в доме, и выкинул.

— Хочешь, достану тебе один?

— Не надо. — Рина посмотрела на Каитаро. — Я и так помню все снимки.

Он молча протянул ей камеру.

Они поднялись и двинулись по саду. Пройдя немного, оба опустились на землю, густо усыпанную листвой. Рина наблюдала за уверенными движениями пальцев Каитаро, когда тот, наводя свою камеру на резкость, поворачивал кольцо объектива. В течение получаса она просто сидела рядом, слушая звук щелкающего затвора и с удовольствием ощущая вес устройства, которое сама держала в руке. Затем медленно поднесла свой Canon к глазам, чтобы взглянуть через видоискатель туда, куда был устремлен взгляд Каитаро.

Они закончили фотографировать в цвете, а затем, оценив свет и тени, переключились на монохромную съемку, стараясь передать фактуру листьев с помощью черно-белых фильтров.

В какой-то момент Рина обернулась к Каитаро и увидела, что он лежит, опираясь на локти, и наблюдает за ней, дожидаясь момента, чтобы сделать снимок. Она сузила глаза и пристально уставилась на него. Каитаро усмехнулся и полез в сумку за другим объективом. Рина подалась вперед, когда он вытащил объектив и передал ей, пояснив, как его настроить.

Позже, скинув сандалии и расположившись на траве под деревьями, она подняла руку и сорвала апельсин с низко висящей ветки. Каитаро удобно устроился рядом, пока Рина счищала яркую кожуру, а затем разломила фрукт, надавив на него большими пальцами. Спелый апельсин легко раскрылся, брызнув коротким фонтанчиком прозрачных капель. Она протянула Каитаро половину и слизнула текущий по ладони кисловатый сок.

Солнце начало постепенно сползать к горизонту. Рина откинулась назад и опустила голову на плечо Каитаро. Опираясь щекой о его ключицу, она смотрела на свет, мерцающий сквозь глянцевую листву деревьев.

На волосы Рины упала капля, затем еще и еще. Не успели они вскочить, как дождь уже барабанил вовсю. Буря подкралась внезапно, как это часто случается в горах. Растения с благодарностью потянулись навстречу падающей с неба воде. Каитаро накинул плащ на голову себе и Рине, накрыв их обоих. Рина подхватила валявшиеся в траве сандалии, и они припустили вниз по холму к оставленной на парковке машине, то и дело скользя на влажной листве.

Потоки воды бежали по стеклам автомобиля. Белый туман поднимался над холмами, сперва срезав ихдо половины, а затем и вовсе сделав невидимыми. Они сидели в тишине — ни одному из них не пришла в голову мысль включить радио, — затем Каитаро взял руку Рины и переплел свои пальцы с ее.

— Я занял третье место на конкурсе «Фукасе-Исоно». Они собираются поместить одну из моих фотографий на выставке. Ты придешь?

— Где будет выставка? — спросила Рина, поворачиваясь к нему.

— В ангарах Акихабары. Но если вдруг искусство окажется тебе не по вкусу, я всегда могу повести тебя в «Юби Соба»[13].

Она улыбнулась: вот хитрец, он ведь прекрасно знает, как она любит вкусно поесть.

— Пожалуйста, ни слова о дак-соба[14]! — с напускной строгостью произнесла Рина.

— Так ты придешь? Для меня это будет очень много значить.

Насмешливое выражение исчезло с ее лица.

— В таком случае я приду.

Ливень начал стихать, сменившись моросящим дождем, а затем и вовсе прекратился. Вечерело. Они выбрались из машины и подошли к металлическому ограждению, идущему вдоль обочины дороги. Отсюда хорошо было видно море, которое проступало сквозь клочковатый туман, ползущий по склонам холмов. Каитаро обнял Рину и помассировал ее плечи, чтобы согреть.

— Мне пора, — сказала она, но ей не хотелось уходить. — Кай, — Рина повернулась к нему. — Насчет сегодняшнего…

— Ты не обязана ничего говорить.

— Спасибо.

Он осторожно убрал прядь волос, упавшую ей на лоб, затем развязал насквозь промокший шарф, которым она подхватила волосы. Рина молча наблюдала, как он прячет его в карман. Она позволила ему забрать шарф.

— Я люблю тебя, — сказал Каитаро.

Рина застыла в его объятиях. Затем попыталась сказать что-то в ответ, но он лишь качнул головой и приложил палец к ее губам. Кожа у него на пальце была грубая и немного шершавая.

— Я люблю тебя.

СУМИКО

ТОКИО

Прежде чем стать женой, моя мама была фотографом. Каждый год, когда мы отправлялись на море, она брала с собой камеру и снимала там пленку за пленкой. Потом дедушка отдавал их в ателье «Кодак», где делали слайды. А осенью, когда листья на деревьях становились коричневыми, мы возвращались в Токио, собирались у дедушки в Мэгуро, мама открывала бутылку кока-колы, и мы смотрели на проекторе отснятые за лето кадры.

У меня сохранилась эта коллекция слайдов. Они до сих пор лежат в подвале дедушкиного дома в Мэгуро, упакованные в узкие и длинные кожаные футляры. Иногда я спускаюсь туда и смотрю фотографии. Они великолепны. Каждый — драгоценная жемчужина, обрамленная в белую картонную рамку. Я вижу крошечные картинки: вот моя мама кусает мороженое, а вот я в мокром купальнике с красным пластмассовым ведерком копаюсь в песке у кромки воды, а вот дедушка прячется под зонтом от солнца, хотя он и так сидит в тени дерева.

У меня есть и другие воспоминания, но они не связаны с нашим домом в Симоде. Это обрывочные воспоминания, будто короткие вспышки света. Заглядывая в глубины памяти, я вижу, как береговая линия выпрямляется, узкие скалистые заливы Симоды сменяются открытой бухтой, и слышу, как мои босые пятки шлепают по бетону. Я бегу и бегу. Образы расплываются и ускользают. Я вижу покачивающуюся на волнах яхту с туго натянутыми парусами. Чувствую, как чьи-то сильные руки подхватывают меня и поднимают в воздух. Отворачиваюсь от яркого солнца, отражающегося в объективе фотокамеры. Мужская рука протягивает мне рожок с мороженым из адзуки. У мужчины длинные изящные пальцы. Эта рука не принадлежит моему отцу.

Ни на одном из слайдов, хранящихся в подвале дедушкиного дома, мне не попадалось ничего похожего на эти образы, и ни на одной из наших фотокарточек я не встречала изображения той просторной бухты. Но иногда я просыпаюсь ночью, чувствуя во рту карамельную сладость красных бобов. Прохладный ветерок доносит голоса людей, как будто бы говорящих на расстоянии, но, возможно, это всего лишь тихий шелест вентилятора, вращающегося под потолком, а сладкий аромат — просто запах сдобных булочек, остывающих на столе в кухне. Ханна, экономка дедушки, учила меня их печь.

Однажды я спросила дедушку: откуда могли появиться в моей голове эти странные воспоминания? Он ответил, что все они связаны с нашими каникулами в Симоде. Но когда я продолжила вопросительно смотреть на него, дедушка засмеялся и махнул мне, чтобы я села на стул возле его рабочего стола. Он потянулся к лежащей на краю стопке книг, его пальцы быстро пробежали по твердым корешкам и мягким переплетам.

— Ну, что мы почитаем сегодня? — спросил дедушка.

Годы спустя, когда я стояла все в том же кабинете моего дедушки, нити лжи, оплетшие мою жизнь, начали наконец распутываться. Я должна была выступать перед студентами-старшекурсниками юридического факультета в Тодае. На мне был темно-синий костюм, волосы стянуты в гладкую прическу. Вид у меня был безупречный, но, увы, несчастный — потому что я потеряла конспект своего выступления.

Помню, я склонилась над дедушкиным столом, беспорядочно шаря среди лежащих на нем бумаг. Я сдала экзамены в Коллегии адвокатов год назад, и моя стажировка в Верховном суде города Вако[15]подходила к концу. Многочисленные папки с материалами, накопившиеся за долгие месяцы работы с разными судьями, прокурорами и адвокатами, были навалены повсюду. Дедушка уехал с друзьями отдыхать в одном из онсэнов[16], но еще задолго до поездки он уступил мне свой кабинет, слишком обрадованный моим выбором профессии и поступившим предложением работать в «Номуро и Хигасино», чтобы подвергать сомнению законность моего вторжения в его владения.

Покончив с поисками на столе, я переместилась к большому кожаному креслу и принялась рыться среди папок, оставленных на сиденье. Утомленная ежедневными поездками в Вако и обратно, я частенько засыпала прямо в кресле с бумагами в руках. В прошлом году я взяла дополнительные дела, рассчитывая выделиться среди других стажеров. Также я усердно трудилась, чтобы создать хорошую репутацию среди адвокатов и прокуроров, однако недостаток сна стал сказываться все чаще.

Я стояла на коленях возле кресла и как раз потянулась к стопке бумаг, которые могли оказаться нужными мне записками, когда зазвонил телефон. Вся моя жизнь была собрана в этой комнате: сертификаты из школы, диплом университета и помещенная в рамочку статья из газеты, посвященная одному из самых знаменитых судебных дел самого дедушки. Каждое утро дед, сидя за завтраком и наслаждаясь своей любимой холодной лапшой, вырезает новости из крупных газет, чтобы я была в курсе событий, происходящих в стране и мире. Я прочитала все статьи и документы, хранящиеся в этой комнате, я действительно в курсе историй, происходящих за стенами этой комнаты, за исключением одной — моей собственной.

Я была настолько захвачена поиском запропастившегося конспекта, что не сразу обратила внимание на звонок.

— Алло, — сказала я рассеянно, поднимая трубку.

— Добрый день, — раздался несколько смущенный женский голос. — Извините, могу я поговорить с господином Сарашимой?

Все еще расстроенная пропажей бумаг и продолжая озираться по сторонам, я невнятно пробормотала в ответ:

— Боюсь, что нет. Он сейчас в Хаконе[17]. А что вы хотели?

— Это дом Ёситаки Сарашимы? — после короткой паузы спросила женщина.

— Да. Я его внучка, Сумико. Могу я вам чем-то помочь?

— Это дом и семья госпожи Рины Сато? — снова уточнила звонившая.

— Моя мама умерла, — сказала я, на этот раз уже более внимательно вслушиваясь в слова собеседницы.

На другом конце провода повисла тишина. В какой-то момент мне даже показалось, что женщина с робким голосом просто повесила трубку, но затем услышала, как она вздохнула, набирая воздуху в легкие, и снова заговорила:

— Я звоню из Министерства юстиции, отдел пенитенциарной службы. Мне жаль вас беспокоить, госпожа Сато, но мой звонок касается Каитаро Накамуры.

— А кто это?

Мой вопрос повис в воздухе. Звонившая просто повесила трубку.

КОЛОКОЛА

Люди говорят: вылетевшее слово не поймаешь. Раз сказанные, слова будто повисают в воздухе и начинают жить своей собственной жизнью. В последний год жизни моей мамы дедушка начал брать меня с собой в храм. Среди шума и суеты оживленной улицы мы шагали к Сэнсо-дзи[18]. Подходя к храму, я всей грудью вдыхала аромат ладана и тянула дедушку за рукав пальто. Он смотрел на меня сверху вниз, а затем подхватывал на руки, продолжая идти мимо торговых палаток. Это было у нас чем-то вроде ритуала. Он поднимал меня повыше и сажал себе на бедро, плотно подоткнув мою желтую юбку вокруг ног. Я болтала с ним, а он продолжал идти, указывая на интересные предметы, попадавшиеся на шумной торговой улице, где раскинулось более сотни ларьков и палаток, тянувшихся до самых ворот Сэнсо-дзи. Существовала еще одна, более тихая улочка, шедшая с востока на запад, но дедушка всегда выбирал именно этот путь. Мне он тоже нравился, главным образом потому, что здесь можно было купить мои любимые лакомства.

— Мандзю! [19] — требовала я, указывая на прилавок, где продавали румяные пирожки и булочки с вишней и сладким картофелем. Мне нравились все сладости на свете, но за красные бобы я могла бы отдать душу.

— Мандзю, дедушка! — с нетерпением повторяла я.

Тем временем к прилавку уже выстроилась очередь, такая плотная, что не помещалась на тротуаре. Люди толпились, тесня друг друга, словно надеясь побыстрее оказаться у цели. Лотки с горячими ароматными булочками опустошались в одно мгновение. Коренастая женщина средних лет руководила движением очереди. Она подталкивала людей вперед, а затем, едва только они получали свой товар, одним широким движением оттесняла их в сторону, чтобы дать дорогу следующему покупателю.

Я указывала на лоток с золотистыми мандзю, но дедушка решительно качал головой.

— Красные бобы! Красные бобы! — визжала я.

— Позже, Сумико, — не сдавался дедушка, а я сердито принималась дергать его за волосы.

— А маму ты тоже приводил сюда?

— Да, когда она была маленькая, — говорил дедушка, поудобнее усаживая меня на бедре.

Наверное, я уже была слишком большая, чтобы нести меня таким образом, но дедушке, похоже, и самому нравилось держать внучку на руках. Он говорил, что хочет запомнить меня в этом возрасте.

— А где мама?

— Она пошла за покупками.

— Почему она не взяла меня с собой?

— Потому что я хотел провести время с тобой.

— Но мне нужно…

— Я начал приходить сюда с твоей мамой, когда ей было столько же, сколько тебе сейчас, — продолжил он, а я тем временем отодвигалась от него все дальше, продолжая тянуться в сторону лотка с пирожками.

— Сумико! — строго произнес дедушка и опустил меня на землю. — Сначала храм, а потом все остальное.

Он протянул мне руку, и мы двинулись дальше. Я цеплялась за дедушку, прижимаясь к его ноге. Мне не нравилось, что вокруг столько людей. Я притихла и послушно шла рядом до главных ворот храма — врат Грома — с гигантскими бумажными фонарями, свисающими из-под арки. Однако, когда мы миновали их и приблизились к внутренним воротам с красными колоннами, я принялась беспокойно вытягивать шею в надежде хотя бы мельком увидеть большой колокол. Это был один из колоколов, отбивающих время. Мама говорила, что еще поэт Басё сотни лет назад слышал его звон. В те времена, когда Токио назывался Эдо, город управлялся этими перезвонами, которые сообщали людям, когда им пора вставать, обедать, ложиться спать. Сейчас же звон большого колокола слышен лишь раз в сутки — в шесть часов утра, — а также в новогоднюю ночь: ровно в полночь он бьет сто восемь раз — по разу на каждое из ста восьми желаний, которые, как говорят, порабощают людей. Дедушка водил маму и меня посмотреть, как это происходит. Его друзья в местном совете помогли нам получить место совсем близко от колокола. Так близко, что я чувствовала, как вибрирует воздух после каждого удара. Затем следовала пауза, наполненная необычайной тишиной, пока кедровую балку отводили назад, чтобы вновь отпустить, — и вновь воздух наполнялся мягкой вибрацией бронзы.

Пробираясь сквозь толпу, дедушка направлялся к кадильницам перед храмом. По дороге он говорил, что поднимающийся от них дым напоминает ему не столько об обряде очищения, сколько о моей маме: в детстве она всегда омывалась в волнах этого дыма, а он брал ее на руки и поднимал повыше. Волосы девочки были перевязаны белой сатиновой лентой, а пышные нижние юбки выглядывали из-под подола ее нарядного воскресного платьица.

— Ты готова войти? — спросил дедушка.

Я кивнула. Тогда он подхватил меня и, улыбнувшись, снова посадил себе на бедро.

Дедушка нашел место среди толпы перед отполированной до блеска кадильницей, выпускавшей в воздух густые клубы дыма. Я подалась вперед, он стал подгонять дым ладонью в мою сторону, а я плескала на лицо и потирала руки, делая вид, будто умываюсь этим дымом.

— Теперь ты чиста? — поддразнивая меня, спросил дедушка. — Маленькой капризули больше нет? — рассмеялся он. Я вскинула на него глаза и расплылась в милой улыбке. — Кажется, я знаю, что ты хотела бы сейчас сделать. Узнать свою судьбу, верно?

Это тоже было нашим ритуалом. Каждый раз, когда мы приезжали в Сэнсо-дзи, дедушка, прежде чем пойти на молитву в главный храм, отправлялся вместе со мной к стойке омикудзи[20]. Он давал мне монетку, и я бросала ее в ящик для пожертвований. Мы прислушивались, как она звонко падает на дно. А затем дедушка протягивал мне металлический цилиндр, заполненный длинными и тонкими деревянными палочками. Я трясла цилиндр до тех пор, пока одна из палочек не вываливалась в специальную прорезь.

Подняв палочку, я смотрела на вырезанный на ней символ, и мы вместе искали ящичек с соответствующим изображением. Дедушка засовывал руку внутрь, брал первый попавшийся листок с предсказанием и передавал его мне.

Он наблюдал, как я, шевеля губами, складываю слова. Мне нравились эти предсказания. Даже став старше, я иногда просила дедушку покупать их для меня в торговых автоматах, установленных вдоль дороги. Но в тот день, закончив читать, я не была уверена, что поняла смысл фразы, и протянула омикудзи дедушке. Он улыбнулся, слегка поклонился и пробормотал, что рад оказать мне услугу.

— Так, посмотрим, что тут у нас, — сказал он, поднимая бумажку повыше.

Затем я услышала, как дедушка сдавленно охнул и отвернулся, ища глазами проволоку, которая была натянута над ящичками, — проволоку, где остались висеть все те предсказания, что он не сумел мне растолковать. На ней уже болтались, лениво хлопая на ветру, несколько бумажных полосок.

Но я сделала шаг вперед и, пока он возился с бумажкой, складывая так, чтобы привязать к проволоке, ловко выхватила ее из рук растерявшегося деда.

— Что это означает? — спросила я, вновь вглядываясь в иероглифы.