Любимые бывшими не бывают (СИ)

– Ну и хрен с ним.

Я отбрасываю эротические фантазии и, пожав плечами, ставлю перед Ольгой тарелку с омлетом с ветчиной и помидором, пока кофемашина варит третью порцию капучино.

Потому что с первой и со второй мой бездонный желудок давно уже расправился.

– Выговор влепят, – безразлично бросает она, накалывая на вилку ломтик мяса, и так соблазнительно отправляет его в рот, что мне приходится отвернуться и одернуть натянувшуюся ткань серых домашних штанов.

– Не влепят.

Уверенно возражаю я, стараясь погасить негодование, зреющее от разговора о ее работе. И если собственник внутри меня требует немедленно заставить Аверину написать заявление об увольнении, то расчетливый прагматик считает подобные шаги слегка преждевременными.

– Не знала, что ты умеешь готовить.

Восторженно восклицает Оля и тянется вперед за солонкой, отчего не застегнутая на верхние пуговицы рубашка распахивается, демонстрируя точеную голую грудь.

Мой рот моментально заполняется слюной, а по тому, как хитро улыбается чертовка, я понимаю, что она просто-напросто меня провоцирует.

– Еще пара таких финтов, и мы точно никуда не доедем.

Чеканю я, разделяя слоги. А она проглатывает смешок и примирительно поднимает руки вверх и в образе пай-девочки заканчивает завтрак.

С неба снова пушистыми хлопьями сыплет снег, а я задумчиво провожу по оплетке руля, гадая, к чему приведет наш спонтанный союз, основанный на физическом притяжении.

Одно могу утверждать с уверенностью: присутствие Ольги в машине воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Мне вовсе не хочется высадить ее за ближайшим поворотом, дать денег на такси и забыть об искрометной близости.

К высокому зданию с панорамными окнами, в котором расположена ее фирма, мы добираемся ближе к полудню и еще какое-то время сидим в автомобиле молча.

Аверина зарывается носом мне в шею и что-то тихо мурлычет, а я едва сдерживаюсь от того, чтобы не перетащить ее к себе на колени и не трахнуть прямо на глазах у редких прохожих, неодобрительно посматривающих на дорогую тачку, припаркованную в неположенном месте.

Отвергнув мое предложение прогулять сегодня работу, Оля все-таки выбирается из салона и, не оборачиваясь, идет к крутящимся стеклянным дверям. Пока я набираю номер Макара и продолжаю вдыхать въевшийся в кожу аромат перечной мяты.

– Мне нужно больше подробностей.

Выдаю с притворным равнодушием. А на самом деле слишком глубоко вязну во всей этой истории. Слишком сильно ревную Аверину к ее мудаку-бывшему, так что хочу быть в курсе даже самых незначительных деталей.

К концу разговора с другом градус моего отвращения к Меркулову достигает небывалых высот, и я отдаю себе отчет в том, что с удовольствием разорю компанию Слонского.

Теперь это куда больше, чем просто бизнес, потому что вся их семейка причинила моей Оле боль. А у меня, к их несчастью, достаточно рычагов и полномочий, чтобы исполнить роль кармы мгновенного действия.

Просторный вестибюль встречает меня ярким светом многочисленных лампочек, а стойка ресепшена – кислой физиономией затянутого в строгий серый костюм администратора.

Вероятно, эта похожая на Клеопатру прической и длинными черными стрелками девушка прекрасно осведомлена о цели моего визита, посему испытывает лютую неприязнь к непрошеному посетителю.

– Евгений Аркадьевич вас ожидает, – недружелюбно цедит она и морщит хорошенький курносый нос, целую вечность оформляя электронный пропуск.

– А у него вариантов нет.

Жестко отрубаю я и, ухмыляясь, направляюсь в сторону лифтов, где с ноги на ногу переминается дочь генерального. Инга одергивает лацкан пиджака кричащего кроваво-красного цвета и кокетливо опускает вниз темно-зеленые глаза.

Правда, я успеваю заметить в их блеске вспышку бессильного гнева, на который мне категорически наплевать.

В отличие от Слонских, у меня нет нужды притворяться и лицемерить. Так что я могу себе позволить не поддерживать беседу, раз за разом игнорируя провальные попытки завязать разговор.

Я даже могу себе позволить разбить пару иллюзий мнящей себя второй Моникой Белуччи блондинки и по секрету признаться, что ее не слишком красит квадратный подбородок, как и искривленные злостью тонкие губы.

– Максим Эдуардович, – приподнимается в кресле генеральный и приветственно кивает, старательно давя из себя доброжелательную улыбку.

Сегодня он выбрал кабинет поскромнее, наверное, пытаясь воззвать к отсутствующему у меня состраданию. Закуски со спиртным также отсутствуют, как, впрочем, и запрошенные еще неделю назад документы.

– Евгений Аркадьевич, мне, честно говоря, надоел этот цирк.

Обычно от металлических ноток в моем голосе людей пробирает мороз, вот и Слонский не становится исключением. Он вздрагивает, трет переносицу и торопится ослабить начинающий его душить синий галстук в мелкий белый горох. Только вряд ли его показательное выступление способно смягчить мою позицию.

– У вас было семь, мать его, дней. Не вынуждайте меня воспользоваться связями.

Хватая стакан, мужчина делает глоток воды и закашливается. Инга хлопает его по спине и одновременно пытается просверлить во мне дырку укоризненным взглядом. Забывшись, она делает непоправимую ошибку, указывая мне, как я должен себя вести.

– Вы не имеете права так разговаривать с моим отцом, – запальчиво брошенная фраза повисает между нами, и я поворачиваюсь к некрасиво раскрывшей рот блондинке всем корпусом.

Оцениваю подступающую к горлу панику, вижу испуганно заломленные в замок руки и отдаю распоряжение, которое должно быть немедленно исполнено.

– Выйди и закрой дверь с той стороны.

Слонской хватает покладистости не спорить со мной, и спустя двадцать звонких шагов мы с ее отцом остаемся наедине. Я всматриваюсь в испещренное морщинами лицо, залитое неровным малиновым румянцем, и все равно не нахожу в себе жалости.

– Евгений Аркадьевич, сокрытие бумаг не убережет вас от уголовного дела, – я беру высокий стакан и наливаю в него «Перье», предпочитая лукавству честность. Генеральный же, роняя голову на ладони, затравленно взирает на меня снизу-вверх. – Если в ваших действиях обнаружат состав, конечно.

Слонский мрачно морщит лоб. За окном все так же валит снег, а я чувствую нежность на кончиках пальцев, открывая сообщение от Ольги.

«Знаешь, а ты был прав».

Прав в чем? В том, что у нее невероятные глаза, в которых можно утонуть? Или в том, что моя любимая темно-синяя рубашка смотрится на ней гораздо лучше, чем на мне? Или в том, что ночью мы все-таки перебудили соседей своими криками-стонами?

«В чем?»

Ответ не заставляет себя долго ждать. И я тяну губы в широченной идиотской улыбке, не разбирая того, что пытается до меня донести седовласый визави.

Его пламенная речь сливается в один звук, ничуть не мешая упиваться согревающей грудь теплотой.

«Я не то что его имя не вспомнила – я свое забыла».

Собеседнику приходится несколько раз меня звать, чтобы я все-таки спустился с небес на грешную землю и обратил на него внимание. Только дискутировать с ним я больше не собираюсь. Резко поднимаюсь из-за стола и мимоходом бросаю.

– Евгений Аркадьевич, один момент, – я выдерживаю практически Мхатовскую паузу и заставляю Слонского уронить челюсть от изумления: – Сегодня утром Аверина выполняла мое поручение. Надеюсь, вы не станете объявлять ей выговор за отсутствие на рабочем месте?

Воздух сгущается от напряжения, и в нем с легкостью может застрять ложка. Задетая мужчиной «Перье» с дробным стуком падает на ковер и катится прямиком к моим ногам. Ухмыляясь, я останавливаю бутылку носком туфли и возвращаю генеральному в оглушающей тишине.

Занавес, господа.

Глава 12

Макс

Терпкий аромат хвои перемешивается с клубами дыма. Оседает на одежде, впитывается в кожу и волосы. Вакханалия началась в «Орхидее» примерно полчаса назад. Когда владелец заведения привез елку и с помощью двух охранников водрузил ее в центре зала.

Теперь миниатюрные низенькие официантки-близняшки и веселый мальчик-кальянщик носятся довольные, а строгий администратор торжественно вешает на разлапистую колючую ветку большой сине-серебряный шар.

Атмосфера царит самая что ни на есть праздничная. Ну а я спокойно потягиваю имбирный чай, иногда косясь на циферблат черно-бирюзовых спортивных часов. Делаю ставки, кто освободится раньше: Оля с работы или Макар со службы.

– Все так же не любишь Новый год?

Наплевав на то, что это не входит в ее обязанности, Карина приносит мне вишневый штрудель и загадочно подмигивает. Ее медно-золотистые волосы уложены в мудреную прическу из множества мелких кос и кудряшек. Платье, сияющее пайетками, туго обтягивает стройную фигуру.

Но ни ее наряд, ни многообещающая улыбка не имеют никакого значения.

Потому что в «Орхидею» в этот момент входит моя Оля. В скромной черной водолазке под горло, узких черных джинсах и шнурованных ботинках без каблука она затмевает всех представительниц женского пола, присутствующих в баре.

По крайней мере, в моей голове не остается никаких мыслей, кроме как усадить ее на колени, крепко стиснуть бедра и оставить поцелуй-укус на плече. Аверина звонко, заливисто смеется, проводит ладонями по моей шее и запутывается пальцами в волосах, в разы усложняя задачу дождаться приятеля.

– Капучино с карамельным сиропом для дамы.

Звучит где-то на заднем плане, и я только сейчас замечаю, что Карина до сих пор стоит рядом с нами, сложив руки на выглядывающей из декольте груди.

С Ольгой всегда так.

Я теряюсь в пространстве, выпадаю из реальности, сосредоточиваясь на ней одной. Путаю имена знакомых, пропускаю важные встречи и плюю на чужое мнение. Так было в универе, когда я подрабатывал на двух работах, прогуливал пары, а она писала лекции за меня. Так и сейчас.

Кофе дымится на столике, а я проигрываю битву собственным инстинктам и жадно набрасываюсь на губы девчонки, от которой у меня исправно сносит крышу и ломает ограничители. Отодвигаю край водолазки, в настойчивой ласке пройдясь по гладкой нежной коже, когда над головой раздается насмешливое.

– Шерше ля фам.

Оля с тихим разочарованным вздохом прерывает поцелуй. Медленно сползает с моих колен. И облокачивается на спинку дивана, отвечая бритоголовому верзиле ироничным.

– Так вот ты какой, северный олень, – Макар громко гогочет, заставляя людей за соседним столиком вздрогнуть, и тянет свою лапищу Авериной.

– Торопов Макар. Слуга закона и ваш покорный слуга, если понадобится.

Опасения, что близкие мне люди друг другу не понравятся, быстро развеиваются. Неловкости нет и в помине.

Мы быстро переходим с травяного чая на «осенний суп», а потом и на фирменные шоты от татуированного бармена. Отправляем в топку, все, что пьется, и все, что феерично горит.

И если Оля к концу вечера, а если быть точным – к трем часам ночи, вполне вменяема, то Макар напивается до розовых слонов. Первый раз на моей памяти.

Богатырским движением он рвет рубашке все пуговицы, выбрасывает в сторону ненужную ткань и лезет на барную стойку. Впечатлять собравшихся стриптизом.

Нам же остается молиться, что дерево, из которого она сделана, достаточно крепкое, чтобы выдержать сто килограмм живого веса.

– Отправь, как проспится, на Маросейку тридцать восемь, пожалуйста.

Я сую Карине несколько пятитысячных банкнот, покрывая, в том числе, и моральный ущерб, и утаскиваю скорее Аверину из нормального бара, превратившегося стараниями приятеля в вертеп. Благо, что идти до дома ровно пять минут.

Окна комплекса, на двадцать первом этаже которого находится моя квартира, не горят. Мирно сопит на вахте консьерж. И только мы крадемся, как ночные воришки, чтобы не разбудить строгую женщину преклонного возраста, способную построить здесь всех и каждого.

От важного полковника Павла Терентьевича, каждое утро выгуливающего гончую Эллу под недовольное ворчание его жены. До озорного мальчугана Виталика, пытавшегося разукрасить стены подъезда во все цвета радуги и отправленного доблестной Тамарой Николаевной на перевоспитание. Путем приведения бордюра придомовой территории в первозданное кипенно-белое состояние под чутким руководством того самого Павла Терентьевича.

Спустя минуту мы вваливаемся в кабину лифта и хохочем уже в полный голос, вспоминая дикие пляски Макара. С Авериной мне настолько комфортно, что наращиваемая годами броня трескается и осыпается за несколько дней.

Тускло мерцает искусственный свет, а я двумя пальцами обхватываю Олин подбородок и любуюсь изящными чертами лица. Пока не залипаю на приковывающих внимание губах, тронутых ярко-алой помадой, от вида которых возмутительно-непристойные фантазии шквалом врываются в мозг.

Пространство между нами наэлектризовывается, отдаваясь звоном в ушах. Я перемещаю ладони Оле на плечи, скольжу вниз к тонким запястьям и толкаю ее ближе к себе.

Лифт распахивает двери на нужном этаже и, демонстрируя пустынный темный коридор, закрывается, неторопливо направляясь обратно вниз.

Но я не делаю ничего, чтобы его остановить. Адреналин ударной волной прокатывается по телу, стоит нашим телам примагнититься. Олино сбитое дыхание усиливает предвкушение, и я набрасываюсь на ее губы, как изможденный путник прикладывается к кувшину воды.

Связь с реальностью потеряна. Границы стерты.

Лифт снова приезжает на нужный этаж и снова отправляется вниз. А я не могу разорвать палящего клеммы поцелуя и оторваться от Авериной.

Она – моя слабость. Наказание за мои грехи. И одновременно моя самая ценная награда.

Глава 13

Макс

Я действую жестко, не гнушаюсь запрещенных методов и не имею слабостей.

Но что-то в моей четко выстроенной Вселенной идет не так, раз на подушке рядом сладко сопит девушка, нагло перетащившая на себя пушистое темно-коричневое одеяло, а я не имею ни малейшего желания с этим бороться.

Я осторожно веду пальцами вдоль ее позвоночника, очерчиваю острую лопатку и убеждаю себя, что еще не подсел.

Не подсел на согревающую теплотой улыбку. На хриплые стоны, срывающиеся с ее пухлых искусанных губ. На имя «Макс», набатом разносящееся по квартире и отскакивающее от стен на зависть соседям. Не подсел же?

Я тихо выкарабкиваюсь из постели. Стараюсь не разбудить свою нимфу. И топаю в душ.

Не испытываю ни малейшего раздражения по поводу обжившейся в стакане чужой зубной щетки и пары-тройки пузырьков с совершенно непонятными мне названиями. Олин гель для душа, кстати, тоже пахнет перечной мятой.

Немного взбодрившись, я возвращаюсь на кухню в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, и застаю Олю за приготовлением завтрака. Сонную, взъерошенную и такую домашнюю, что перехватывает дыхание.

Она жарит самые обычные гренки, а я с головой окунаюсь в детство. Вспоминая, как мама кулинарила для нас сестрой, и не было ничего вкуснее российского сыра, растекшегося по румяному белому хлебу.