Круг перемен

…В тот день Марфушка возилась на крыльце с куклами. Накануне тятя подарил ей новую «дочку», да не одну, а с целой коробкой нарядов. А там… Платья, юбки, бусы, туфельки, щётки! Были даже игрушечное зеркальце и совсем маленькая куколка — кукла для куклы. Марфуша усаживала куклу пить чай, когда вдруг откуда-то из-под руки высунулась сморщенная старушечья мордочка и глянула ей в лицо.

— Ой, милая! Да ты никак порченая? Така страшненькая! Да никто тебя с заячьей губой замуж-то не возьмёт! Никто не позарится. Бедная ты бедная! Добреду до Лавры Киевской, помолюсь, чтобы тебя поскорее Господь прибрал.

Марфушка не поняла, что непонятные старухины причитания относятся к ней. Она стянула куклу с кукольного стула, прикрыла её своим телом, чтобы старухе не вздумалось отнять её новенькое сокровище, и заревела в голос:

— Мама! Мама!

На Марфушкин истошный крик из дому выскочила простоволосая няня, прибежала мама, из окна высунулась горничная Маруся. Няня стащила старуху с крыльца и погнала взашей короткими злыми толчками:

— Кыш, ведьма проклятая! Ишь что удумала — ребёнка пугать!

Марфе запомнилось мамино лицо, серое, как льняные холстины, что бабы сперва бучат[3], а потом отбеливают на снегу по весне.

И то, как старательно мама отводила глаза в сторону на вопрос о заячьей губе.

Поздно вечером, при свете лампады, Марфушка догадалась посмотреть на себя в кукольное зеркальце, потому что единственное зеркало в доме висело очень высоко, куда Марфушка не могла дотянуться. Кукольное зеркальце сначала отразило круглые любопытные глаза, потом нос, перекошенный на одну сторону, и затем…

Ужас, охвативший её тогда, сидит в глубине души до сих пор. «Неужели это я?» Дрожащим пальчиком Марфушка водила по глубокому шраму, который корявой стрелкой сбегал от крыльев носа и перетекал на раздутую губу. Она вдруг вспомнила руки доктора, тихие слёзы мамы и густой бас отца, говорившего, что на всё воля Божия.

Чтобы дочурка не заскучала, отец нанял для неё самых лучших учителей, и к семнадцати годам Марфа свободно говорила по-французски, легко справлялась с математикой, любила читать и умела играть на рояле, выписанном из Санкт-Петербурга от самого поставщика Императорского двора господина Беккера.

«Собой нехороша, зато умом Бог не обидел», — уверяла Лукинична. От нянькиных утешений становилось только горше и хотелось уговорить Боженьку сделать так, чтобы она стала красивой, пусть даже и глупой. Но время шло, красоты не прибавлялось, и она привыкла смиряться, хотя по ночам порой накатывала такая тоска, что хоть в петлю лезь. Но про то Марфа никому не рассказывала.

Погода для поездки выдалась прекрасная. Оставляя позади город, экипаж покатил по лесной дороге, насквозь пронизанной золотыми нитями солнечных лучей. Янтарные стволы сосен сменяли белизна берёзовых рощ и зелёное рядно молодой травы на лугах. По лесной тропке гуртом шли несколько баб с корзинами. Марфа подумала, что легко поменялась бы с любой из них своим богатством на то, чтоб иметь семью. Но лучше о таком и не мечтать, не рвать душу понапрасну. Она повернулась к Коломыйкину:

— Архип Иванович, купи, пожалуй, акции чугунки. Я читала в «Ведомостях», что начинают тянуть ветку до самого Нижнего Новгорода. А там ярмарка, сам понимаешь, дело верное.

— Сделаем, Марфа Афиногеновна. — Коломыйкин кашлянул. — А что прикажешь делать с векселями купчихи Бобовниковой? Чую, они скоро станут дешевле бумаги, на коих писаны. Надо бы предъявить к оплате, пока не поздно. У Бобовниковой лесок есть неплохой, можно попробовать поторговаться мирно. Рядом река, хорошо бы лесопилку поставить.

Марфа закуталась в кружевную мантильку со стеклярусной бахромой. По сарже простого дорожного платья скользили пятна света и тени от крон деревьев. Казалось, что от птичьего щебета колышется воздух.

— Бобовникова… — Она задумчиво потеребила стеклярус, блеснувший красными огненными искорками. — Бобовникову не трогай. Пусть векселя лежат до поры до времени.

— Но ведь прогорят деньги-то, а они на деревьях не растут, — возразил Коломыйкин.

— Пусть прогорят. Бобовникова ведь с малолетними детьми вдовой осталось. Не хочу по миру их пускать, брать грех на душу.

Коломыйкин резко дёрнул кустистой бровью:

— Воля твоя, Марфа Афиногеновна, только та самая Бобовникова о тебе злое говаривала…

— Знаю, — отозвалась Марфа, — наслышана, что я собачьей шерстью до бровей заросла и что у меня козьи копыта вместо ног. Мне Лукинична все сплетни приносит. Пусть брехня Бобовниковой остаётся на её совести, а я свою марать не хочу.

— Язык бы отрезать твоей Лукиничне, — буркнул Коломыйкин и сурово насупился.

Марфа примирительно склонила голову:

— Ты вот что, Архип Иванович. Говорят, что городская управа задумала сиротское училище строить, так сделай взнос тысяч пять от своего имени. Хочу похлопотать, чтоб тебя в почётные граждане вывести. Как думаешь?

— Премного благодарен. — Архип Иванович склонил голову. — Не сомневайся, отслужу честь по чести.

— Да я и не сомневаюсь.

Лошадка Зорька без натуги преодолела крутой подъем, и с горки показалась крыша особняка с треугольным портиком над главным входом. Коломыйкин привстал с сиденья:

— Обозревай владения, Марфа Афиногеновна. Батюшка, Царствие ему Небесное, наилучших архитекторов приглашал, чтоб тебе потрафить. Глянь, красота какая! В именьице и прудик есть с карпами, и липовая аллея посажена. Прислуга нанята, нянька Лукинична со вчерашнего среди них порядок наводит. Встретим тебя хлебом-солью, как полагается новой хозяйке.

«Жаль, через порог тебя перенести некому», — подумал он про себя, но тут же отогнал глупую мысль и принялся подсчитывать, сколько прикупить акций железных дорог, чтоб не остаться внакладе.

Санкт-Петербург,

2017 год

Когда в жизни происходит нечто страшное, кажется, что хуже быть уже не может. Оказывается — может. То, что взрыв в петербургском метро, из которого она вышла с одной царапиной на брови и рваной курткой, переломил судьбу пополам, Инна осознала после того, как целый день не могла дозвониться до Олега. Его телефон упорно находился вне зоны действия. С одной стороны, грызла обида, что жених не интересуется её состоянием, а с другой — нарастала тревога, вскоре заполонившая собой все мысли и чувства.

Трясущимися руками она заправляла кофеварку, но кофе выпить забывала. Выливала его в раковину и снова засыпала зёрна в кофемолку. Телевизор и интернет безостановочно транслировали новости о взрыве на перегоне у станции «Технологический институт». Комментаторы наперебой рассказывали о количестве погибших и раненых, обсуждали предположительного террориста — интеллигентного молодого человека в очках и с рюкзачком за плечами. Вновь окунаться в прошедший день представлялось невыносимым. Хотелось заснуть, провалиться в освежающий сон и проснуться в позавчерашнем дне, бодрой и отдохнувшей. Но стоило закрыть глаза, как мысли резво бежали вниз по эскалатору и приводили на платформу метро к той самой старухе, что своим недовольством спасла жизни им с Олегом.

Телефон будущей свекрови тоже молчал. Ближайший друг Олега — Павел Лукьянов — невнятно ответил, что Олежка, наверно, ещё не отошёл от шока, потому что в конторе его нет и сегодня не ожидается. Инне казалось, что тревога смотрит на неё из всех углов и злобно скалит зубы. Воображение рисовало вытянутую морду горгульи с острыми клыками и прищуренными глазами хищника в ожидании жертвы. Некстати вспомнилось, что проездом по Испании она однажды сфотографировалась в обнимку с горгульей. «Говорят, фотографироваться с нечистью — плохая примета», — написала в ответ подруга, когда Инна сбросила ей в сообщение забавный снимок. Тогда она не придала значения словам Наташи, но сейчас почему-то вспомнилось. Это произошло год назад в Барселоне, ещё до знакомства с Олегом. Она стояла в толпе туристов и делала вид, что не замечает пристального взгляда высокого иностранца в мятой панаме. Он оторвался от группы англичан во главе с гидом и встал рядом с ней.

— Красиво, правда?

Не отвечая, Инна пожала плечами.

Он не отставал:

— Вы в первый раз в Барселоне?

Его голос звучал со спокойным дружелюбием, и Инна удостоила его взглядом:

— В первый, а вы?

— Я тоже в первый.

— Питер, не отставай! — закричали ему из группы.

Питер досадливо отмахнулся рукой:

— Идите, я догоню. — Он переступил с ноги на ногу и застенчиво улыбнулся: — Вы откуда?

— Из России.

— О, Достоевский, Чайковский, балет.

«Ещё скажи матрёшка и балалайка», — мысленно довершила Инна. Но англичанин не стал продолжать ассоциативную цепочку, а внезапно предложил:

— Давайте я вас сфотографирую. Вы будете прекрасно смотреться в обнимку с горгульей.

И дёрнула же нечистая согласиться! Лихорадочно пролистав фотоальбом в смартфоне, Инна удалила снимок и несколько минут сидела в оцепенении, бездумно уставившись в пространство по ту сторону окна.

Её дом с просторной трёхкомнатной квартирой считался элитным, зато напротив, границей между двумя мирами, располагалась унылая серая панелька с обшарпанными стенами. Женщина на балконе спокойно развешивала бельё, и Инна подумала, что легко поменялась бы с той квартирами, лишь бы рассеялась тягучая неизвестность, которая высасывает силы и нервы. Стискивая кулаки, она кругами бродила по квартире, то и дело загадывая: «Он позвонит, когда я сделаю сто шагов». «Он позвонит, если под окном проедут десять синих машин».

Шаги отсчитывались, машины проезжали, а телефон мёртво темнел потухшим экраном.

Смартфон ожил ближе к семи вечера. Звонил Павел, друг Олега. У Инны внезапно пересохло во рту, и она едва смогла вымолвить короткое «да».

— Инна, я даже не знаю, как сказать. — Голос Павла звучал с пугающей стёртостью речи.

Инна замерла, и динамик донёс судорожный вздох Павла, словно он бежал стометровку.

— Инна, Олег погиб. Несчастный случай.

Инна стиснула телефон в руке:

— Не может быть! Это какое-то недоразумение!

Сказанное не укладывалась в голове, и она по инерции спорила, убеждая Павла, что он ошибся.

Он долго молчал:

— И ещё одно. Ты на Олегову маму не обижайся, у неё сейчас весь мир рухнул, так что пойми правильно. — Он мямлил, тянул время и наконец выдал суть: — Марина Евгеньевна поручила мне передать, чтоб ты не появлялась и не звонила. Она не хочет тебя видеть.

Ах, вот в чём дело! Инна отключила телефон и зло скривила губы. Теперь всё понятно. Олег, конечно, жив-здоров. Под предлогом психологической реабилитации жениху ограничили связь или отправили его за границу, а невесте сказали, что умер, чтобы отвязаться ради более удачной партии. Обычное дело, если судить по книгам или телесериалам. Надо поехать домой к Олегу и расставить точки над «i».

Она сгребла с вешалки куртку, вспомнила, что целый день пробродила по квартире в пижаме, спешно переоделась в то, что попало под руку, и открыла приложение для вызова таксомотора.

* * *

— Вы слышали про взрывы в метро? Ужас! По радио сказали, что у них уже есть подозреваемый. Вы не против, если я прибавлю громкость?

Таксист разговаривал без перерыва. Его болтовня хотя и раздражала, но перебивала страшные мысли об Олеге, от которых делалось худо до тошноты. Из Купчино до Васильевского острова по пробкам ехать около часа.

На площади Труда взгляд зацепился за арку Новой Голландии, сумрачно и таинственно повисшую над водой Адмиралтейского канала. В детстве Инна представляла, что внутри находится сказочное королевство, куда нет доступа посторонним. Сейчас там общественное пространство с зимним катком, ресторанами, кафе и уютными скамейками, где хорошо сидеть вдвоём и любоваться танцем снежинок в свете ночных фонарей. В выходные в Новой Голландии так много народу, что машину приходится парковать за несколько кварталов.

С Благовещенского моста, сквозь кружево чугунного ограждения, открывалась перспектива Невы с тёмной весенней водой, в которой золотыми бликами отражались купола огромной церкви Успения Пресвятой Богородицы. По мере приближения к точке назначения Инна всё крепче и крепче сжимала кулаки, пока не поняла, что не может разогнуть пальцы.

Четырёхэтажный дом старой постройки, где жил Олег, слабо отсвечивал розовым светом закатных лучей. Снег везде сошёл, и будущие клумбы влажно топорщились оттаявшей землёй. Весной здесь высаживали алые гроздья гераней в окаймлении нежной зелени травяного бордюра. Собственную придомовую территорию перегораживал шлагбаум, чётко обозначавший статус элитной недвижимости в самом дорогом районе города.

У подъезда Олега стоял Павел и курил. В коротком пальто с небрежно накрученным на воротник длинным шарфом он выглядел бы записным щёголем, если бы не озабоченное выражение лица с усталым потухшим взглядом.

— Ты всё-таки приехала?

Инна посмотрела ему прямо в глаза:

— Да, приехала, потому что я тебе не верю. Олег спасся во время взрыва не для того, чтобы умереть. И если его мать думает, что своим обманом может разлучить нас, то она ошибается. Мы любим друг друга и будем вместе!

Олег покрутил сигарету в пальцах:

— Похороны в пятницу в двенадцать дня в крематории.

Небо обрушилось на голову и плечи, белой спиралью закрутив дома, деревья с голыми ветками, окна с бликами электрического света. Чтобы не упасть, Инна двумя руками схватилась за Павла и повисла на нем всей тяжестью тела. Дышать, надо дышать. Глубоко и ровно. Она несколько раз жадно схватила ртом воздух.

— Как он погиб?

Павел отбросил сигарету в сторону и хрипло ответил:

— Утонул.

Слова поразили своей нелепостью.

— Утонул? Как? Где?

Она не слышала своего голоса, но оказалось, что её горло в состоянии воспроизводить связные звуки.

Павел пожал плечами:

— Ужасная трагедия. Не хотел тебе говорить, но всё равно кто-нибудь проболтается. — Он поёжился, натягивая шарф на подбородок. — Олег уехал отмечать своё спасение на дачу, похоже, хлебнул лишнего и пошёл купаться в бассейн. Наверно, поскользнулся и ударился затылком о плиточный пол. Ну, а дальше… — Он крепко взял её за локоть и подвёл к машине. — Садись, я отвезу тебя домой, здесь тебе делать нечего.

* * *

Как бы ни противилась мать Олега, Инна приехала в крематорий ровно к полудню и всю церемонию каменно простояла позади всех, не проронив ни единой слезинки. Слёзы закончились сразу, едва смерть Олега окончательно поставила жирную точку на её неудавшейся судьбе. Ей казалось удивительным, что город продолжает жить своей жизнью, что люди смеются, на детской площадке играют дети, что певцы поют, что в квартире наверху собралась шумная вечеринка, а кто-то весело и беспечно пытается отбивать чечётку по гулкому ламинату. Без Олега окружающее представлялось бессмысленным, словно она шла по безводной пустыне, а с каждым шагом горизонт отодвигался всё дальше и дальше, пока окончательно не пропал в мареве пыльной бури.

Инна видела, что мать Олега её заметила, но не подала виду и сразу кинулась поправлять ленты на траурном венке.

Самой Инне было, в сущности, безразлично, кто и что о ней подумает. Гроб не открывали. Лакированный ящик с золочёным позументом стоял на возвышении, укрытый грудой цветов. Распорядитель церемонии с фальшиво-скорбной миной произносил длинную монотонную речь о том, каким замечательным человеком был покойный и сколько он мог бы претворить планов, если бы жестокая смерть не оборвала его жизнь на взлёте.

Стоящая впереди девушка шёпотом жаловалась подруге, что ей жмут туфли. Пожилой дядечка справа исподтишка положил в рот пластинку жвачки и активно задвигал челюстями. Жена пробурчала ему что-то сердитое, но он отмахнулся от неё как от назойливой мухи.

Инна боком выскользнула из зала и опустилась на скамейку в закутке за колонной. То, что лежало в гробу, за дверью зала уже не являлось её женихом с тёплыми руками и волной пшеничных волос надо лбом. Скоро его лёгкое дыхание вместе с копотью дыма улетит в небытие и без следа растает в весеннем воздухе.

Обстановка в крематории походила на ту, что бывает во Дворце бракосочетания. Толпы людей с цветами, негромкие разговоры. Двери зала открываются.

— Приглашаются Беловы. Прошу не задерживаться.

Церемония, музыка, выход в другой коридор. Двери снова открываются.

— Приглашаются Ивановы…

Отличие было лишь в тёмной одежде и безнадежных взглядах близких родственников. Но и на свадьбах так бывает.

Прикрыв глаза, Инна попыталась вспомнить лицо Олега, когда он делал ей предложение, и машинально покрутила на пальце помолвочное кольцо с бриллиантом из Амстердама. Олег сердился, если она забывала его надевать.

— Зая, ты пойдёшь на поминки? — вклинился в размышления высокий женский голос с мягкой протяжной интонацией южнорусского диалекта.

— Нет, мне надо на работу, — отозвалась та, которую назвали Заей. — А ты? Ты ведь Олегу вроде бы родственница.

Высокий голос фыркнул:

— Им бедные родственники из провинции не нужны. Кстати, ты видела Олегову невесту? Такая стройная блондиночка в тёмно-синем платье? Она у двери стояла. Вроде бы Инна. Олег мне недавно фото присылал, где они вдвоём в обнимочку.