Конец «Русской Бастилии»

А. Вересов

КОНЕЦ «РУССКОЙ БАСТИЛИИ»

От автора

У этой повести — три источника: документы, хранящиеся в фондах Музея Революции СССР (Москва) и Ленинградского архива Великой Октябрьской социалистической революции; воспоминания участников описываемых событий; предания, которые и посейчас можно слышать в семьях старых ладожцев. Использован так же ряд литературных материалов.

Исключительно ценные сведения и советы дали мне живые герои повести, родные и друзья героев, живущие в Москве, Ленинграде, Петрокрепости, Тбилиси, Алма-Ате, Пскове; бывшие узники Шлиссельбургской крепости — И. К. Гамбург, В. Я. Ильмас, И. Н. Никитин, Ф. Н. Петров, Ф. А. Шавишвили; красногвардейцы Шлиссельбургского рабочего батальона — И. И. Вишняков, П. А. Саратов, С. М. Федоров, а также — И. И. Денисова (Васильева), М. А. Ермаченкова, В. Н. Осипова, Н. И. Пьяных, Г. А. Тихов, З. М. и Н. М. Чекаловы, А. Г. Чекалова.

Большую помощь в собирании материалов мне оказал председатель городского совета г. Петрокрепость (Шлиссельбург) А. А. Гормин.

Только благодаря их участию стала возможной эта работа. Приношу им глубокую благодарность.

Несколько лет назад вышла в свет моя первая повесть о Шлиссельбургской крепости — «Орешек». Она посвящена героической обороне острова в годы Отечественной войны. «Конец Русской Бастилии» — вторая повесть. Она — о революционных годах в Шлиссельбурге.

Обе повести совершенно самостоятельны по сюжету, но они — об одном: о жизни, отданной отечеству.

Отзывы и пожелания о прочитанной книге присылайте по адресу: Ленинград, Д-187, наб. Кутузова, 6. Дом детской книги издательства «Детская литература».

I. Седые камни

1. Вечник

События этого дня проносились в памяти сбивчивой чередой. Почему-то яснее всего запомнился крик конвойного старшины:

— Шашки вон! Шагом марш!

Он кричал, и на шее у него напрягались жилы, щеки раздулись, округлились глаза. Видно было, что он очень старательно и долго, наверно годами, учился подавать эту команду, так чтобы оглушить ею, испугать человека.

Каторжане, окруженные жандармами, вышли из двора пересыльной тюрьмы.

Иустин на полголовы возвышался над толпой. Он жадно дышал. Осеннего холода не чувствовал. Распахнул суконную куртку.

Никогда раньше не бывал он в Санкт-Петербурге, царской столице. Так вот она какая. Камень под ногами. И глаза упираются в камень. Неба не видать.

Конвойные подгоняли. Спешили до света выйти из людных городских улиц. Вот и деревянные окраины Петербурга. Дома неровные, есть длинные, есть пузатые, навалившиеся на дорогу. В окнах загорались утренние огоньки.

Дворник, опираясь на метлу, строго смотрел на каторжан. Из проулка вывернулась старуха, попятилась, крестясь. Собачонка, прижав уши, метнулась поперек улицы.

Иустин остро завидовал дворнику, старухе, собаке. Их никто никуда не гонит. Грязь, перемешанная со снегом, заползала в рваные сапоги. Железный звон над движущейся черной толпой не умолкал ни на мгновение.

От человека к человеку ползет шепот: «Выборгская сторона», «Охта». Эти названия ничего не говорили Иустину.

Он уже привык подниматься среди ночи, выходить на этап, шагать под обнаженными шашками жандармов. Куда? Этого никто не говорил. Остановились около какого-то кирпичного сарая. Белыми буквами написано на черной жести: «Ириновская дорога».

Долго еще шли по шпалам, по сплетению рельсов. Возле неосвещенного вагона конвойные развернулись, образуя узкий коридор, замкнутый с трех сторон, четвертая открыта. Перед ней — расшатанные ступени, поручень, дверь.

Потом, когда колеса стучали и ветер врывался в разбитые окна, забранные железом, Иустин подумал: почему вагон такой маленький? Узкоколейка! А по узкоколейке далеко не повезут.

Тогда впервые возникла догадка, от которой стало не по себе. Неужели везут туда, в самую страшную тюрьму России? Ведь это — гибель. А жить хотелось. Вон сквозь решетку видно, как солнце поднимается над лесом. Оно расплавило воздух и землю. И стволы деревьев мелькают в белом, слепящем пламени.

Незаметно для себя Иустин застонал.

Грохочут колеса. Позади остаются леса и болота.

Паровозик домчал вагон к озеру, лязгнул сброшенными крюками и начал пятиться прочь.

За неширокой водной полосой — это и есть начало Невы — видна Шлиссельбургская крепость. Толстые стены. Выше их поднимаются красные тюремные здания.

Каторжан погнали на пароход. Он продвигался к острову, разбивая неокрепший ледок. В огромной квадратной башне с прибитым в высоте орлом и надписью: «Государева» распахнулись полосатые, черно-белые ворота, за ними — другие, на кованых пудовых петлях. Две ступени вели вниз, в темноту. Войти в эти ворота, прошагать по этим ступеням было страшно. Казалось, они отрешают человека от прошлого, от жизни.

Ход в толще стены делал поворот и выводил во двор. Здесь каждого из прибывших подхватывали двое солдат и бегом волокли до самых дверей комендантской.

Молодому каторжнику не запомнилось, как переодевали, как перековывали. Он вдруг увидел маленького благодушного человечка. У него были пухлые розовые руки, говорил он тихо и очень ласково:

— Арестант Жук… Так-так… Пожаловал к нам из Смоленского централа… О, что же ты там бушевал? Очень это нехорошо… Ну, у нас успокоишься. Здесь тебя услышат только волны Ладожского озера!

Маленькие розовые ручки потерли одна другую. Голос стал вкрадчивым:

— Понадобится — выпорем. Заслужишь — повесим. А ты как думал?

Повернувшись — надзирателю, через плечо:

— Во второй корпус.

Перед глазами, как в дурном сне, проплыли высокое строящееся здание в лесах, белые стены церкви, ворота в соседний, меньший двор. Посреди двора — оштукатуренный длинный дом.

Открылась и закрылась дверь. В камере, куда втолкнули Иустина, находились еще несколько человек. Но он никого не видел. Со света, в темноте, двигался как слепой.

Только одно твердил про себя Иустин: «Я здесь навечно. И не будет больше ни леса, ни солнца, ни дорог… Вот и Яким, наверно, погиб в таком же кирпичном гробу, и никто не услышал его последнего крика… Надо же взорвать это чертово безмолвие!»

Он что есть силы ударил кулаком в дверь. Никто не откликнулся.

К вновь прибывшему подошел один из обитателей камеры. Жук в полумраке разглядел рыжеватую бороду, впалые виски. Рыжеватый дернул его за рукав.

— Не шуми, не положено… Что, защемило? Это у всех здесь бывает в первый-то день.

К вечеру Иустин понял, что тюрьма не беззвучна. Крепость жила шорохами. Вскоре он начал различать отчетливые постукивания. У них был свой ритм. Они правильно чередовались, упорно, снова и снова повторяясь. Еще в Смоленском централе Иустин научился тюремной азбуке. Сейчас он многого не разбирал. Но два слова угадывал.

— Кто новенький? Кто ты? Кто ты? — спрашивали стены.

2. «Хутор Жука»

О том, что произошло в начале девятьсот девятого года в Смелянке, на Киевщине, писалось во многих газетах. Едва ли не вся Россия вдруг узнала о братьях Жук.

А были они самые простые парни, Иустину — чуть побольше двадцати лет, Якиму и того меньше. Вместе с отцом они хлебопашествовали. Но земли было так мало, что семье не прокормиться. Братья пошли работать в Городище, на сахарный завод Балашовой. Смышленого, хорошо знавшего грамоту Иустина, через некоторое время взяли в лабораторию. Но однажды старший лаборант застал его за чтением и велел убираться.

— Нам нужны работники, — сказал он, — а не книгочеи.

Хорошо, что еще не полюбопытствовал, чем так увлечен паренек. Книгу ему дали на заводе рабочие, — в ней рассказывалось, почему богатые богатеют, а бедные беднеют.

В ближнем большом селе открылись сельскохозяйственные классы. Иустин поступил в эти классы. Но закончить их не довелось. Страну всколыхнули набаты первой русской революции. На Украине, как и повсюду, бастовали рабочие в городах, в селах жгли помещичьи вековые гнезда. Потом хлынули потоки народной крови. Самые честные, самые беззаветные сыновья народа сложили голову на плахе, пошли в ссылку, в тюрьмы. Все, в чем теплилась хоть искра свободы, было затоптано сапогами жандармов. Сельскохозяйственную школу, где учился Жук, разогнали. Она оказалась гнездом революционеров. Иустин не был среди них. Но именно тогда он понял, почему царя Николая в народе зовут Кровавым. И понял, что надо бороться. За свободу!

Он не знал, какой она будет, эта борьба. Знал только, что готов отдать ей жизнь. Вся Россия представлялась ему вспаханным полем. Они черны и жестки, земляные глыбы. А под ними, в недрах, зреют ростки. Когда-то они пробьются к солнцу?.. Но зреют, наливаются соками.

Первый, кому бывший рабочий, бывший ученик разогнанной школы рассказал о своих тревожных мыслях, был брат. Яким ответил, что и сам много думал об этом и что на него можно рассчитывать.

Тогда везде молодежь искала дорог в революцию. Но дороги те были тайными, спрятанными от лишних глаз. Не все находили их. Многие вступали на путь ложный и шли по нему очертя голову. Их толкало нетерпеливое сердце, молодая жажда битвы.

Иустин и Яким были ладными, жизнелюбивыми хлопцами. В Городище без них не проходила ни одна вечёрка. На стройных черноглазых парней заглядывались девушки. Девчата раньше других заметили перемену в характере братьев.

Иустин и Яким первыми в пляс бросаются, первыми начинают запевку. И все какая-то думка в очах: словно и здесь они, а где-то далеко. Не ошиблись подружки. Беспокойные мысли лежали на сердце у братьев Жук.

Вдруг оба они перестали ходить на вечёрки. И даже в отцовской хате их больше не видели.

Зато в окрестных селах, в Хлыстунове, Ротмистрове, Ковалеве, Смеле и Смелянке стали все чаще появляться молодые люди с запретными книжками и запретными речами.

По слухам, а всего более потому, что агитаторов называли «парнями с хутора Жука», местные жители догадывались, что это дело Иустина и Якима.

Действительно, подпольную работу наладили братья. К ним примкнули кое-кто из рабочих-сахароваров, сельские учителя и немало иных горячих голов.

Полиция разыскивала агитаторов из таинственного «хутора Жука». Но след их вел в самые дальние деревни, а то вдруг обрывался в лесу, в каких-то непонятных земляных норах.

Эти норы с извилистыми, сплетающимися ходами и стали по-настоящему жильем молодых революционеров. По вечерам они собирались у костров. При первой тревоге гасили головешки и скрывались в подземных галереях. Полицейские опасались туда соваться.

Один из таких разговоров у костра имел очень большое значение для дальнейших событий. В этой беседе, как и вообще в жизни подпольной группы, главенствовал Иустин. Яким вместе со всеми товарищами подчинялся старшему брату.

Иустин говорил о том, что после того как в Петербурге пролилась кровь на Дворцовой площади и по всей Руси понаставлены виселицы и эшафоты, ясно одно: близится решительная схватка с царизмом.

— Нельзя медлить, — говорил Иустин, — нельзя нам оставаться безоружными. Нужны винтовки, кинжалы, на худой конец топоры. Все это скоро пригодится.

Но оружия без денег не добыть. Где же взять деньги? Конечно, у тех, кто богат. Хоть бы у той же «Балашихи», как называли на сотню верст окрест владелицу самого крупного сахарного завода.

На этом заводе работали почти все, кто составляли «хутор Жука». Каждому горек балашовский сахарок.

— Оружие! Во что бы то ни стало достать оружие! — говорил Иустин, и в свете раздуваемого ярым ветром огня глаза его сверкали жарче углей.

Деревья шумели и клонились вершинами, будто хотели подслушать разговор у костра.

────

Через несколько дней управляющий заводом в Городище получил коротенькую, в три строки, записку. Его ставили в известность, что он должен вручить лицу, специально уполномоченному на то, крупную сумму денег «на революцию». Получатель явится за деньгами в скором времени.

На заводе усилили охрану. Вызвали роту солдат.

Время шло. Никакого нападения на завод не предвиделось. Управляющий подумывал, уж не пошутил ли кто-нибудь над ним? Он стал забывать о дерзком письме.

Однажды, в солнечный ясный день, у ворот завода остановилась известная всему поселку коляска закупщика бураков. Из коляски вышли четыре человека и направились в кабинет управляющего. Вернулись они через десять минут. Один из них небрежно кинул на сиденье что-то завернутое в синий платок и не торопясь начал выводить лошадей со двора.

Никто бы не обратил внимания на это самое обычное, деловое посещение. Тревогу поднял прибежавший на завод закупщик. Он кричал и жаловался, что у него увели со двора коляску. Вскоре экипаж нашли в полуверсте от завода — он был целехонек, но без лошадей и лежал на боку в придорожной канаве.

Побежали доложить о происшествии управляющему. Его нашли связанным в собственном кабинете. Когда разорвали тряпку, плотно стягивавшую челюсти, он смог только показать на несгораемый шкаф. Шкаф был открыт.

Сутки спустя в губернской газете появилось сообщение о том, что из кассы сахарного завода неизвестными похищено 15 тысяч рублей. Еще через сутки управляющий получил письмо, написанное тем же почерком, что и первое. Управляющего обличали в мошенничестве. Из кассы для дела революции взято одиннадцать тысяч. Почему же он заявил о пропаже пятнадцати? За недостающими четырьмя тысячами к нему снова явится уполномоченный.

На заводе уже никто не считал это обещание шуткой.

В газете поспешили напечатать поправку: как выяснилось, похищено одиннадцать тысяч рублей.

Полиция напала на лесное убежище подпольщиков. Там никого не нашли. Только пепел костров говорил о том, что совсем недавно подземные ходы были обитаемыми.

Искали Иустина Жука. Управляющий заводом признал в «уполномоченном» смышленого юнца, работавшего когда-то в лаборатории.

3. Бой в Смелянке

Всю семью Жук, всю их родню, двоюродную и троюродную, арестовали. Но никто ничего не знал об Иустине и Якиме.

Полиция разослала по губерниям описание примет разыскиваемых. Братья же и не думали никуда бежать. Они находились поблизости.

В село Смела к приставу пришел некий Филимон Фоменко, или, как его все звали, Филька, и объявил, что он знает, где скрываются братья Жук. Доносчику не поверили. Тогда он сказал, что сам помогал Иустину. Теперь же разочаровался в его идеях и решил порвать с ним.

Пристав подошел к Фильке и со всего размаха ударил его кулаком. Полицейский чин оказался опытным специалистом в своем деле. Он хорошо разбирался в людях такого сорта.

Филька вытер кровь с рассеченной губы и рассказал всю правду. Никогда и никакими идеями он не увлекался. Всю жизнь стремился только к одному: любым путем разбогатеть. Ему казалось, что около подпольщиков можно поживиться.

Деньги, оказавшиеся в руках у парней с «хутора Жука», вскружили ему голову. Как раз в это время подпольщикам приходилось особенно трудно. Их преследовали. В селах они появлялись лишь по ночам. Жили впроголодь.

Иустин строго запретил расходовать заводские деньги на свои личные потребности.

— Все до последней копейки — на оружие! — предупредил он товарищей.

Зная непреклонность вожака в таких делах, с ним не спорили.

Но Фоменко не выдержал. Он знал, где хранятся деньги, и решился на воровство. Успел взять немного. Но понимал — пощады не будет. Теперь он видел единственный путь к спасению — отдать Жука в руки полиции.

— Где? — коротко, не посмотрев на Фильку, спросил пристав.

— В Смелянке, — ответил доносчик.

────

Ночью в спящее село влетели конные стражники. К ним подоспела полусотня солдат. Филька указал на дом посреди села, у колодца. Дом оцепили. Когда стражники направились к крыльцу и начали колотить в дверь, из окон, из ставенных прорезей раздались выстрелы. Стало ясно, что осажденные дешево свою жизнь не отдадут. Они отстреливались умело и метко. Пристав вызвал подкрепление. Утром на пожарных телегах приехали еще солдаты. По дому открыли залповый огонь. Начала тлеть солома на крыше.

Из-за двери послышался женский крик: