– Мне надо поставить на огонь бобы и рис. Вчера вечером бобы плохо разварились.

Рейф вспотел, несмотря на холод, и она думала, что он обрадуется возможности отдохнуть. Он должен был чувствовать последствия тяжелой работы, начатой так рано после такой серьезной болезни. Рейф вошел за ней внутрь и повалился со вздохом на'одеяла. Однако через несколько минут нахмурился и стал тыкать огрубевшим пальцем в широкие щели в полу.

– Что случилось? – спросила она, подняв глаза от стряпни и увидев его хмурое лицо.

– Через эти щели проникает холод.

Энни наклонилась и поднесла ладонь к полу. Точно, от щелей явно веяло холодом.

– Зачем об этом сейчас беспокоиться? Мы же до сих пор устраивались, а настелить другой пол ты не сможешь.

– Уже стало холоднее, а по моим предположениям, будет еще хуже. Мы не сможем согреться настолько, чтобы уснуть. – Рейф поднялся и направился к двери.

Энни смотрела на него с удивлением.

– Куда ты собрался?

– Срубить еще несколько жердей.

Он отошел всего на десяток футов – был слышен стук его топора. Вскоре Рейф вернулся с четырьмя стволиками, Два из них имели более шести футов в длину, а два были примерно вполовину короче. Из них он соорудил прямоугольную раму, связав их концы. Потом стал носить большие охапки сосновых веток и расстилать их внутри этой рамы, создавая мягкий, толстый слой над полом. Рама не давала сосновым веткам рассыпаться. Поверх нее расстелил одно из одеял, потом вытгулся на своей грубой постели, проверяя ее удобство.

– Лучше, чем на полу, – заявил Рейф.

Интересно, что еще он намеревается сегодня сделать, подумала Энни. Это она узнала, когда он стал настаивать, чтобы они собрали еще дров.

– Почему это надо делать сейчас? – запротестовала девушка.

– Я же сказал тебе, что холодает. Нам понадобится больше дров.

– Почему нельзя собрать их тогда, когда они нам понадобятся?

– Зачем лишний раз выходить на холод, если дрова будут под рукой? – парировал он,

Энни устала и становилась раздражительной.

– Мы здесь столько не пробудем, чтобы использовать все это.

– Я бывал в горах и прежде и знаю, что говорю. Делай, как я сказал.

Она подчинилась, но неохотно. За последние три дня она трудилась больше, чем когда-либо прежде, и не прочь была бы немного отдохнуть. Еще до того как она его встретила, Энни уже была обессилена родами Иды. И она плохо спала прошлой ночью, и только по его вине. У нее был спокойный нрав: она редко срывалась, но усталость портила ее обычно хорошее настроение.

Наконец они собрали такое количество хвороста, которым Рейф остался доволен, но даже тогда отдых не наступил. Нужно было идти к поляне за лошадьми. Когда же они добрались до поляны и увидели, что она пуста, сердце Энни упало.

– Их нет!

– Они не могли уйти далеко. Я их стреножил. Потребовалось не более десяти минут, чтобы обнаружить коней: почуяв воду, они спустились к ручью, возможно, к тому самому, который протекал поблизости от их хижины. Утреннее беспокойство лошадей исчезло после целого дня кормежки на пастбище, и они не стали сопротивляться руке Рейфа, взявшей повод. Энни взяла под уздцы своего мерина, и они молча отвели животных обратно.

Даже потом Рейф не позволил ей отдохнуть. Он хотел проверить все ловушки и заставил ее пойти с ним. Этот человек опровергал все, что ей было до сих пор известно о человеческой силе и выносливости: уже к полудню он должен был бы выдохнуться, а вместо этого но проработал весь день, после чего даже здоровый человек лишился бы сил.

Ловушки оказались пустыми, но Рейф не казался удивленным или разочарованным. Когда они возвращались к хижиме, солнце уже садилось, меркнущий свет и собственная усталость объединились против нее и Энни слегка споткнулась о выступающий корень. Она удержала равновесие и не собиралась падать, но рука Рейфа взметнулась и схватила ее за предплечье с такой силой, что она испуганно вскрикнула.

– С тобой все в порядке? – Он поймал ее за вторую руку и поставил перед собой.

Энни глубоко вздохнула.

– Со мной все хорошо. Ты испугал меня.

– Я не хотел, чтобы ты упала. Если ты сломаешь лодыжку, то очень быстро поймешь, что я вовсе не такой хороший доктор, как ты.

– Со мной все хорошо, – повторила она. – Просто устала.

Рейф не отпускал девушку, поддерживая рукой за плечо весь остаток пути. Ей не хотелось, чтобы он трогал ее. Прикосновение этой твердой, сильной руки было слишком глубоко жарким, жар проникал слишком глубоко и сводил на нет ее благоразумное решение держаться от него подальше. Но Рейф, разумеется, такого решения не принимал, поэтому не обращал внимания на тот заслон из равнодушия, который она пыталась воздвигнуть между ними.

Пока Энни заканчивала приготовление ужина, Рейф закрыл хижину на ночь. Каким облегчением было наконец-то присесть, пусть даже на грубый деревянный пол, сквозь щели которого проникал холодный воздух. Она поджарила ломтик бекона и размяла его с бобами и рисом, потом для запаха добавила немного лука. Дразнящий аромат наполнил маленькую комнатку, и Рейф присел к очагу, с голодным блеском в глазах, пока она накладывала ему еду. Энни так устала, что съела совсем немного, и хорошо, потому что Рейф подобрал все до крошки.

Ей все же хотелось сделать еще одно дело, прежде чем она свалится и уснет. После того как посуда была вымыта, Энни взяла второе одеяло и огляделась, пытаясь решить, как получше его пристроить.

– Что ты собираешься делать?

– Пытаюсь сообразить, как повесить это одеяло.

– Зачем?

– Хочу помыться...

– Так мойся.

– Только не перед тобой.

Рейф пристально посмотрел на девушку, затем без дальнейших споров взял у нее одеяло. Он был такой высокий, что доставал рукой до потолочных балок, и прикрепил одеяло за два уголка к шершавому дереву, отгородив маленький уголок комнаты. Энни принесла туда ведро с водой и сняла блузку. После секундного колебания она спустила с плеч бретельки сорочки, позволив ей упасть до талии, и старательно вымылась, насколько смогла, бдительно следя за занавеской, но Рейф не пытался нарушить ее уединение. Одевшись, Энни вышла из-за одеяла и тихо поблагодарила его.

Рейф взял у нее ведро.

– Возможно, тебе лучше снова вернуться за это одеяло. Я сегодня потел, как конь, так что мне и самому не повредит помыться.

Энни нырнула за одеяло почти моментально. Глаза Рейфа блестели, пока он снимал рубаху. То, что он весь день много работал, было не единственной причиной, почему ему хотелось вымыться. Если бы он был один, он бы не стал утруждать себя мытьем, но они скоро лягут спать, а женщина, настолько чувствительная к своим личным привычкам, как Энни, с большей вероятностью примет мужчину, от которого не будет вонять потом. Рейф отбросил в сторону грязную рубаху и после недолгих колебаний разделся догола. Благодаря Энни у него есть чистая одежда, в которую можно потом переодеться. Он присел на корточки рядом с ведром и вымылся, потом надел чистые носки, белье и брюки, но рубаху решил не надевать.

Подняв руки, Рейф отцепил одеяло, и в слабом свете очага Энни замигала, глядя на него как сонная сова. Он пристально вгляделся в нее и понял, что она почти спит стоя. Он строил планы соблазнить ее, но во всех этих планах рассчитывал на то, что она будет бодрствовать. Разочарование охватило его, когда он понял, что ему придется подождать.

Все-таки врач в Энни взял верх, и она проверила плотность повязки вокруг его талии.

– Рана очень беспокоила сегодня?

– Немного. Это снадобье, которое ты приложила, помогло от зуда.

– Яблочный сидр, – сказала она и зевнула. Поколебавшись, Рейф протянул руку и стал вынимать

шпильки из ее волос.

. – Ты сейчас уснешь, где стоишь, детка. Давай снимем с тебя одежки, чтобы ты могла поспать.

Энни настолько устала, что просто стояла, как смирный ребенок, пока он расстегивал ее блузку. Потом, когда до нее дошло, что он делает, глаза ее широко раскрылись и она дернулась назад, руки ее взлетели, защищаясь, и стянули края блузки.

– Раздевайся, – непреклонно сказал Рейф. – До сорочки.

Хоть она и понимала, что это бесполезно, но все же не смогла удержаться от единственного отчаянного слова:

– Пожалуйста...

– Нет. Ну, давай. Чем быстрее ты разденешься, тем быстрее сможешь уснуть.

Сейчас было даже труднее освобождаться от защиты одежды, чем в первый раз, потому что теперь Энни понимала, насколько на самом деле беззащитна. Она знала, что может сопротивляться ему; это будет трудно, но она может это сделать. Но как сопротивляться самой себе? Она подумала было о том, чтобы бороться, потом отбросила эту мысль как бесполезную: борьба закончится только порванной одеждой – ее одеждой. Может, попросить его дать слово не трогать ее – нет, это тоже будет бесполезным усилием. Он только посмотрит на нее своим непреклонным взглядом и откажется.

Рейф шагнул к ней, и Энни быстро повернулась к нему спиной. Он схватил ее за плечи, и она выдохнула:

– Я сама.

– Тогда действуй.

Склонив голову, Энни покорилась, а Рейф стоял прямо позади нее и брал каждый предмет одежды из ее дрожащих рук. Она думала, что загорится от жара очага перед ней и жара его тела позади нее. Она стояла к нему спиной, невидя-ще уставившись в огонь, пока Рейф раскладывал ее одежду под одеялом. Потом взял девушку за руку и мягко отвел к постели, которую для них приготовил.

Глава 7

Рейф шевельнулся во сне и покрепче прижал Энни к себе. Она мягко лежала, как в гнездышке, в изгибе его бедер и тем самым возбудила его. Это-то и разбудило Рейфа. Он медленно открыл глаза, посмотрев на огонь, понял, что проспал не очень долго – самое большее полчаса. Он вздохнул и ощутил сладкий теплый запах ее кожи. Как только они легли и Энни поняла, что Рейф не намеревается насильно овладеть ею, она успокоилась и почти тотчас же уснула. Девушка лежала, свернувшись клубочком в его объятиях как сонный ребенок, а его большое и сильное тело согревало и защищало ее.

Все еще в полусне Рейф положил руку ей на бедро, под рубашку, и медленно двигал ее вверх. Боже, какая гладенькая и нежная кожа! Рука скользнула вокруг талии к животу, покрепче прижав его. Энни тихо пробормотала что-то во сне и поерзала, устраиваясь поудобнее и прижимаясь к его телу.

Брюки мешали ему. Рейф расстегнул их и спустил вниз вместе с бельем, издав глубокий вздох облегчения от восхитительного чувства свободы. Снова прижался к ней бедрами и содрогнулся от наслаждения, ощутив соприкосновение с ее обнаженным телом. Никогда раньше он не желал женщину так, что не мог думать ни о чем другом, что малейшее прикосновение к ней заставляло напрягаться его мужскую плоть. Сладкая Энни. Ей следовало дать ему умереть, но она не сделала этого. В ней не было ни капли злобы – только этот особый, волшебный жар, который она отказывалась разделить с ним. Девушка все еще побаивалась его: она не знала, какое наслаждение он мог бы доставить ей, а Рейф мог бы, уже зная чувственные возможности ее тела гораздо лучше ее самой. Он представил себе, как у нее там тесно и тепло внутри, как ее лоно будет сжиматься и трепетать вокруг него в момент наивысшего наслаждения, и едва удержался от громкого стона.

Рейф весь покрылся потом, сердце его колотилось. Все возрастающее напряжение становилось болезненным.

– Энни... – Голос его был низким и напряженным. Он провел рукой по ее животу и сжал округлое бедро. – Повернись, любимая.

Ее глаза приоткрылись, она пробормотала что-то во сне и повернулась в кольце его рук, подчиняясь нажиму его ладоней. Рейф протянул руку вниз и поднял ее правое бедро на свою ногу, открыв нишу между ее бедрами и приблизив ее к себе. Он смело прижался к мягким складкам, открытым ему, и нашел ее рот своими губами.

Наслаждение было всеобъемлющим. Энни почти утонула в нем, ее затуманенный сном рассудок ускользал от нее. Рейф трогал ее между ног чем-то мощным, горячим и гладким и целовал с такой силой, что она едва могла дышать. Сорочка соскользнула с плеча, и ладонь его оказалась на ее груди, стала гладить и сжимать ее, а огрубевший большой палец терся о нежный сосок, наливая его огнем. Не открывая глаз, Энни вцепилась в его плечи, пальцы ее впились в гладкие сильные мышцы. Рейф сделал движение бедрами вперед, и Энни ощутила трепет его горячей плоти. Это его член, смутно подумала она – ее сознание все еще было затуманено и сном, и удовольствием, – но почему-то слишком большой. Энни не ожидала, что он такой большой. Рейф поднял ее ногу повыше, и неожиданно давление стало более сильным. Она инстинктивно попыталась отодвинуться назад, но твердая Рука удержала ее, и он громко простонал:

– Энни!

Ее мягкая плоть уступала этому настойчивому давлению, что когда боль стала по-настоящему сильной, глаза ее широко раскрылись. Она забилась, вырываясь, изгибаясь, с ужасом осознав, что в действительности происходит. Рейф пытался поимать ее бьющиеся ноги, и Энни рывком слетела с грубой постели, приземлившись на четвереньки рядом с ней. Рубашка спустилась с одного плеча, обнажив грудь, а подол сорочки вернулся вокруг талии. Она лихорадочно дергала сорочку, пытаясь прикрыть бедра и грудь, и не смела оторвать от него взгляда. Рыдания сотрясали ее тело.

– Будь все проклято! – Рейф перекатился на спину со сдавленным проклятием и стиснул кулаки, пытаясь совладать с собой и с почти невыносимым желанием вернуть ее обратно в свои объятия. Его возбужденная плоть обнажалась, требуя удовлетворения. А Энни, стоя на четвереньках на шершавых досках пола, с упавшими на лицо волосами, содрогаясь всем телом от рыданий, хотя глаза ее оставались сухими, смотрела на него с неприкрытым ужасом и смятением.

Осторожно натянув брюки, Рейф встал. Энни всхлипнула и отползла от него подальше. Снова выругавшись, почти беззвучно выталкивая проклятия сквозь стиснутые зубы, он нагнулся и схватил ремень с револьвером и ружье. Невыносимо было смотреть на ее скорчившуюся, дрожащую фигуру.

– Оденься, – рявкнул он и вихрем вырвался наружу.

Холодный воздух мириадами игл впился в его разгоряченное тело. Рейф был без рубашки и ботинок, от его груди шел пар. Он был рад холоду, нуждался в нем, чтобы погасить лихорадочный жар, сжигавший его заживо, гораздо более мучительный, чем лихорадка от ран.

Рейф стоял в темноте прислонившись к дереву, холодная грубая кора царапала ему спину. Боже правый, неужели он едва не изнасиловал ее? Он проснулся уже возбужденным, а она лежала такая мягкая и почти обнаженная в его объятиях, и у него не осталось никаких других мыслей, кроме желания овладеть ею. Сначала она отвечала ему, он был убежден в этом: он чувствовал, как ее руки обнимают его, чувствовал ответное движение ее бедер, но что-то ее напугало, и ее охватила паника. В какое-то безрассудное мгновение ему было наплевать, боится она или нет, наплевать, что она сопротивляется, – он уже почти вошел в нее, и теперь им руководил слепой инстинкт. Он никогда в жизни не брал женщину силой, но с Энни он был чертовски к этому близок.

Он не смел вернуться в хижину в таком состоянии, когда желание сжигало его, как безжалостная лихорадка, требуя выхода. Он не сможет лечь рядом с Энни и не взять ее.

Он долго и изобретательно ругался, яростный поток слов разрезал темноту ночи. Холод был подобен ножу, впивающемуся в его обнаженное тело, – так он замерзнет тут до смерти.

Рейф понимал, что ему надо сделать, но ему это не нравилось. Он рывком расстегнул брюки и опустил руку вниз. Глаза его закрылись. Проклятия толчками вылетали сквозь плотно сжатые зубы, но в конце концов он достиг если не удовольствия, то, покрайней мере, определенного облегчения, что было необходимо.

Холод становился невыносимым. Оттолкнувшись от дерева, Рейф пошел обратно в хижину. Его лицо было непроницаемым. Закрывая за собой дверь, он уже полностью владел собой.

Энни неподвижно стояла у очага. Она все еще была босой, хотя и повиновалась с благодарностью его последнему приказу и натянула на себя одежду так поспешно, что оторвала одну из тесемок нижней юбки. Она старалась справиться со своим дыханьем, но воздух прерывисто вырывался из ее груди.

В правой руке она сжимала нож.

Рейф тотчас же это заметил, и его глаза вспыхнули. Он двинулся через комнату как атакующая пума, Энни вскрикнула и подняла нож, но она еще только начала это движение, как он уже поймал ее запястье и вывернул его, и тяжелое оружие загремело об пол.

Не отпуская ее руку и не поднимая нож, Рейф пристально" смотрел на девушку сверху и видел ужас в ее широко раскрытых темных глазах.

– Ты в безопасности, – резко произнес он. – Я не насильник. Ты меня понимаешь? Я не собираюсь причинять тебе боль. Ты в безопасности.

Энни не отвечала. Рейф отпустил ее, схватил свою рубаху и натянул через голову. Его трясло, и даже относительного тепла хижины было недостаточно. Он подбросил дров в очаг, заставив огонь ярко разгореться, затем схватил ее за руку и потянул вниз, усаживая рядом с собой на пол.

Лицо его было мрачным.

– Давай поговорим об этом.

Она покачала головой быстрым отрицательным движением и отвела глаза.

– Придется, иначе ни ты, ни я не сможем сегодня уснуть.

Ее взгляд метнулся к скомканной постели, потом в сторону.

– Нет.

Рейф не понял, соглашается она с ним или отвергает саму мысль о том, чтобы снова лечь с ним в постель.

Нарочито медленно он отпустил ее руку и, оперевшись на правый локоть, подтянул левое колено. Он чувствовал, что Энни пристально следит за каждым его движением, хотя и не смотрит прямо на него, и что, успокоенная его небрежной позой, она позволила себе немного расслабиться.

– Я задремал, – сказал Рейф, стараясь говорить тихим и ровным голосом. – Когда я проснулся от возбуждения, то просто протянул руку и прижал тебя к себе, не думая. К тому моменту, когда я проснулся окончательно, я уже не думал ни о чем другом – только бы попасть в тебя. Я был на грани. Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил Рейф, поднимая указательным пальцем ее подбородок и заставляя посмотреть на него. – Я так хотел тебя, любимая.

Энни не желала слушать его откровения, но мягкость последнего слова едва не погубила ее. Пронзительный взгляд его серых глаз переворачивал ей душу.

– Я бы не стал тебя насиловать, – продолжал Рейф. – Дело не зашло бы так далеко, если бы... Но ты же отвечала мне, черт возьми! Посмотри на меня! – Его голос прозвучал резко, как удар хлыстом, когда она в смущении отвела глаза в сторону. Она сглотнула и снова посмотрела ему в глаза.

– Ты тоже хотела меня, Энни. Не только я, ты тоже.

Честность – вещь обременительная, как она обнаружила, не позволяла Энни найти прибежище во лжи. Было бы лучше, если бы она смогла удержать это при себе, но он заслужил право знать правду.