Виниловый ад

— Ты, главное, сейчас не спорь. Окей? Поезжай отдохни. Поваляйся там, не знаю, на пляже. Тс! Тише-тише, говорю. Помолчи. Отпускные, естественно за счет организации.

— И?

— Что и? И перелет тоже.

— Я не о том…

— Окей. Тс! И, значит… И когда вернешься, мы продолжим вместе ловить маньяков.

Рамуте промолчала.

— Ну? Что скажешь?

Она не ответила.

— Мир? Окей?

Она отпила из стакана и посмотрела в окно.

— Рами, соглашайся.

— А с чего это ты такой добренький?

— Рами, мы с тобой через многое прошли, чтобы вот так, на ровном месте, из-за усталости… Кхм… Распрощаться.

Рамуте задумалась: через что это они вместе прошли? Пару раз через постель, примерно столько же через совместные пьянки, а еще через постоянные упреки и ругань.

— Роберт, скажи прямо. Зачем? Что, блин, происходит? Что тебе от меня надо?

— Так. Окей. Теперь я не понимаю. Я же уже ответил.

Он стал говорить тише, словно боялся, что его кто-то посторонний услышит, словно боялся спугнуть хрупкую бабочку, присевшую к нему на палец.

— Рами, мне нужен профайлер, — он подчеркнул слово нужен. — Нормальный, выспавшийся, доучившийся профайлер. А не этот злобный и уставший монстрик.

— Но.

— Не спорь. Говорю как есть. Ты когда в последний раз в зеркало смотрелась?

— Только что.

— Так. Разговор окончен. Все. Поезжай в отпуск. Точка. Никакие возражения не принимаются. Сейчас вместе напишем заявление, ты подпишешь и на отдых.

Рамуте так и не удалось выяснить, в чем подвох. Почему он вдруг настолько озаботился ее отдыхом?

— Ладно.

— Окей?

— Да.

Рамуте согласилась.

«Отпуск, оплачиваемый. Почему бы и нет. К тому же, возможно, Роберт был в чем-то прав. Зачем сжигать мосты?»

Только валяться на пляже она не собиралась.

— Раз так, раз уж мы нашли компромисс, я мог бы и задержаться ненадолго. Предложение в силе? — Роберт подмигнул. — Мог бы остаться до утра, например. Где там мой стакан?

Рамуте улыбнулась. Примирительный секс ей всегда нравился куда больше, чем прощальный.

— Сначала закажу билет, — сказала она и достала смартфон.

Пальцы пробежали по экрану.

«Один билет».

«На завтра».

«Оплатить».

— Нужно закончить с Весами, — едва различимо прошептала она и убрала телефон.

Глава 4

Женщина возвращалась от остановки.

Несмотря на ясное небо и сухую погоду, в руке у нее был зонт. Вчера весь вечер лил дождь, очевидно, женщина не ночевала дома.

— Ну, здравствуй, Скворцова Маринка. Здравствуй, моя непослушная девочка, — прошептал он, наблюдая за женщиной в бинокль.

Она выглядела счастливой.

Ее летние туфельки пританцовывали, порхали над асфальтом. Сумочка весело раскачивалась в такт шагов. Теплый ветер ласкал ее высветленные перекисью кудри, солнечные зайчики разлетались по сторонам от тоненькой оправы ее низко посаженных очков. Глядя на женщину, казалось, что нет в городе человека счастливее ее.

Время от времени она останавливалась и оглядывалась.

— Ой-ой! — он тихо вскрикнул и пригнулся, когда женщина посмотрела на окно дома, за которым прятался он.

Он ждал в засаде. Укрылся в полуразваленном здании, заставленном строительными лесами.

— Отвернись. Не смотри на меня. Кому говорят? Скворцова, сейчас же отвернись! Не смей смотреть сюда.

Доска мерно скрипнула под его ботинком, испачканном в цементном растворе.

Он пригнулся еще ниже и затаил дыхание.

Несмотря на то что он был уверен, что с такого расстояния его точно никто не заметит, присел на корточки и для надежности спрятал бинокль за спину.

Женщина огляделась, поправила сумочку и как ни в чем не бывало продолжила путь.

— Она чувствует, — прошептал он. — Ат, ат… Жертва всегда чувствует, когда за ней наблюдает хищник.

Доска вновь скрипнула.

Он зажал ладонью себе рот, чтобы никто не услышал его взволнованное дыхание. Грязный ботинок затрясся в предвкушении и нехотя отступил от окна.

— Терпение, ат, ат, — прошептал он.

Улыбка искривила его рот, и он облизнулся.

Какое приятное ощущение.

— Подготовка, ат. И терпение.

Его коленки тряслись. Голова кружилась.

— Сезон охоты на непослушных девочек… В разгаре. Да? Ведь так, Скворцова?

Он втянул ноздрями пыльный воздух, задержал дыхание и медленно поднес бинокль к глазам.

— А теперь давай покажи мне, Скворцова Маринка, в какой квартире ты живешь.

Он направил бинокль на окна дома, в который зашла женщина, чтобы не упустить ее из виду. Повезло, что в старом здании нет лифта, ему не придется, как в прошлый раз, маскироваться и ездить вверх-вниз с этажа на этаж, опасаясь, что кто-нибудь запомнит или, еще хуже, узнает его.

— Не упрямься, ат, ат, покажись.

Он представлял, как она остановилась у почтового ящика, как она достает из него корреспонденцию.

— Вот, — он заметил ее силуэт, поднимающийся между третьим и четвертым этажом. — Вот так. Молодец, Скворцова. Молодец, моя непослушная девочка. Умница, Маринка. Значит, у тебя четвертый этаж. А дальше? Направо или налево от лестницы?

Он рукой остановил трясущееся колено, из-за которого не получалось ровно держать бинокль.

— Давай признавайся, Скворцова. Показывай, где ты спишь, и скоро я приду за тобой…

Голос прозвучал, словно вместо человека говорил какой-то бездушный демон.

Он испугался.

Пришел в себя, отскочил от окна и встряхнул головой.

— Как? — прошептал он, заикаясь.

Ему стало страшно.

Он запаниковал. От осознания того, что теперь сам процесс, не цель, ради которой все затевалось, а именно процесс стал доставлять ему удовольствие.

Сердце забилось быстрее.

Бинокль выскользнул из мгновенно вспотевшей ладони и с грохотом упал на доски.

— Н-нет. Ч-что? Фу! Нет-нет! Гадость! Мерзость! На самом деле мне же противно…

Он хлестал себя ладонями по лицу.

— Да. Противно. Дело не в том. Мне противно!

Он бил себя до тех пор, пока на щеках не проступила кровь. Он посмотрел на покрасневшие ладони.

— Я же не этого хочу. Не этого… Хотел, ат, ат.

Он поднял бинокль, отряхнул от пыли, спрятал его за пазухой и выбежал на улицу.

Его лицо горело, обливалось потом. Соленые капельки перемешивались с кровью и стекали к подбородку.

— Кто-нибудь.

Взгляд в отчаянии метался по сторонам в поисках поддержки, в поисках помощи, но никто не откликнулся. Все, как тогда, как в детстве. До переживаний растерянного человека никому не было дела.

— Помогите.

Никто не смотрел на него.

— Кто-нибудь… Остановите меня, пожалуйста, — прошептал он и со всех ног бросился к своей машине.

«План провален, — крутилась в голове беспокойная мысль. — Я не справился. Подвел. Не удалось».

Да, полностью реализовать свой план в этот раз ему не удалось, зато удалось подловить себя. Уличить в неприемлемом желании, в запретном и осуждаемом самим собой, в неконтролируемом, порочном желании. В своей новой тяге к жестокости, в своей фанатичной мании причинять жертвам настоящую боль.

— Максимальную, нестерпимую, ат, ат, ужасающую боль.

Дверь грузовика хлопнула, мужчина включил радио. Заиграла веселенькая песенка. Он потянулся к бутылке с водой, зажмурился и уперся лбом в руль.

Пальцы вцепились в виски.

Писк, громкий, несмолкающий писк крохотной иголки, царапающей стекло, разрывал голову на части. Мужчина застонал от боли. Ноги били по педалям, стараясь выплеснуть скопившуюся злобу. Кабина грузовика раскачивалась.

Рука мужчины сама потянулась в карман за телефоном и набрала номер полиции.

В трубке раздался строгий женский голос:

— Полиция, чем можем помочь?

— Алло…

— Да-да.

— Скворцова… Ат, она… Маринка, ат, ат… В опасности.