Я устало кивнул:

— Я на самом деле обязан вам, но как быть с тем португальцем, которого вы ждете?

— Не получит места, и только. — Он сел рядом со мною. — Слушай, я знаю, что ты хочешь домой, но ведь могло быть еще хуже. А теперь ты поживешь в Ландро с Менни, а между полетами у тебя — комната в "Паласе" за мой счет. Сохранишь деньги. Плачу сто американских долларов в неделю.

Условия мне показались прекрасными во всех отношениях, и я решил:

— Мне это подходит.

— Но только одно затруднение. Как я тебе сказал, сейчас я живу в кредит. А это значит, у меня нет наличных, чтобы тебе заплатить до конца моего контракта. Придется подождать три месяца.

— Но у меня не такой уж большой выбор, верно?

Я встал и пошел к выходу, а он бросил мне вслед с некоторым восхищением:

— Боже, а ты хладнокровный человек. Может ли хоть что-нибудь вывести тебя из равновесия?

— То, что случилось прошлой ночью, было и прошло, — ответил я. — А сегодня — уже другой день. Мы вечером летим в Ландро?

Он уставился на меня с легкой улыбкой, хотел что-то заметить мне, но потом, вероятно, передумал и кивнул:

— Да, надо бы. Как раз завтра по графику, раз в две недели, рейс в Санта-Елену. Еще предстоит перегнать "Бристоль". Я скажу Менни, чтобы он как можно скорее проверил мотор. Выходит, что нам лететь обоим. Что ты на это скажешь?

— Так за это мне и платят, — ответил я и пошел вниз по ступеням к поджидавшему внизу кебу.

* * *

Взлетно-посадочная полоса в Манаусе, которой пользовался Хэннах, в то время не отличалась грандиозными размерами. Рядом стоял небольшой деревянный домик администрации с башенкой, и в ряд вдоль реки тянулись дряхлые ангары, крытые ржавым гофрированным железом. В этом заброшенном месте стоял всего один самолет — "Хейли", который выглядел здесь довольно странно, его стабилизатор, выкрашенный красным и серебряным, блистал на послеполуденном солнце.

Как раз была сиеста — время послеобеденного отдыха. Вокруг — ни души. Я швырнул свою парусиновую сумку на землю возле "Хейли". Стояла такая жара, что я с радостью сбросил летную куртку. Тишину нарушали только вопли обезьян в кронах деревьев на берегу реки.

Вдруг позади раздался грохот железа, я обернулся и увидел, что это Хэннах отодвигает раздвижную дверь одного из ангаров.

— Ну, вот он, — махнул он головой, приглашая посмотреть машину.

* * *

Истребитель "Бристоль" на самом деле являлся лучшим боевым самолетом времен войны и успешно использовался за морем Королевскими военно-воздушными силами до 30-х годов. Как я уже говорил, на старых тренировочных станциях в Англии сохранились такие самолеты, и я в порядке обучения налетал на них какое-то количество часов.

Но передо мной стоял совершенно оригинальный, настоящий музейный экспонат. Фюзеляж настолько облепили заплаты, что только в одном месте, к моему удивлению, все еще различался потускневший знак Королевских военно-воздушных сил.

Прежде чем я успел сделать какие-то замечания, Хэннах предупредил:

— Не смущайся состоянием фюзеляжа. Машина на самом деле гораздо лучше, чем выглядит. Крепка как колокол, и думаю, что с мотором тоже не будет неприятностей. Парень, у которого я купил машину, владел ею пятнадцать лет и не гонял ее сильно. А до этого только один Бог знает ее историю. Книга с формулярами утеряна.

— А вы сами-то на нем летали? — спросил я.

— Только сто миль. Она хороша в управлении. И вообще, совсем не доставила мне хлопот.

Это был двухместный "Бристоль". Я залез на нижнее левое крыло и заглянул в кабину пилота. Там приятно пахло, смесь запахов кожи, машинного масла и бензина всегда действовала на меня возбуждающе, и я невольно протянул руку, чтобы потрогать рукоятку управления. Единственное современное добавление — радио. Его поставили, скорее всего, в соответствии с требованиями бразильского правительства.

— Вот уж действительно оригинальная машина. Плетеные сиденья и кожаные подушки. Комфорт прямо как дома.

— "Бристоль" на самом деле замечательный самолет, — задумчиво произнес Хэннах.

Я спрыгнул на землю.

— А не читал ли я где-то, что фон Рихтхофен за одно-единственное утро сбил четыре таких?

— Тому есть объяснение. У пилота спереди стоял жестко закрепленный пулемет "виккерс". А у наблюдателя сзади — один или два поворотных пулемета "льюис". Поначалу они использовали тоже двухместные самолеты.

— И это означало, что основной огонь вел член экипажа в задней кабине?

— Совершенно верно, тут-то и зарыта собака. Пилоты несли тяжелые потери, пока не поняли, что одноместный самолет гораздо маневренной и лучше летать на таком.

— С закрепленным пулеметом в качестве единственного оружия?

— Именно так. Наблюдательские "льюисы" могли рассматриваться только как полезное дополнение. Пилоты обычно брали с собой пару бомб. Немного, всего двести сорок фунтов — но это значит, что ты сможешь брать достаточно большую полезную нагрузку. Как видишь, задняя кабина специально расширена именно для этой цели.

Я заглянул туда.

— Есть место как раз для пары пассажиров.

— Полагаю, что в этом вряд ли будет необходимость. Давайте выкатим машину наружу.

Мы взялись за крылья и выкатили самолет на яркий солнечный свет. Несмотря на свой потрепанный вид, он выглядел очень грозно и устрашающе — настоящая боевая машина, словно ожидающая случая рвануться в схватку.

Я знавал людей, которые любили лошадей — просто любую лошадь — каждой фиброй своего существа, безотчетной любовью, с которой они ничего не могли поделать. Вот таким же образом меня волновали аэропланы, а этот в особенности, несмотря на состояние и сравнительно небольшую скорость по современным понятиям. Было в нем что-то такое, что трудно объяснить. И в одном я не сомневался — это меня он ждал столько времени.

— Ты можешь взять "Хейли". А я полечу за тобой на нем, — предложил Хэннах.

Я покачал головой:

— Нет, благодарю. Вы наняли меня летать именно на этой машине.

Он с некоторым сомнением посмотрел на меня:

— Ты уверен?

Я даже не потрудился ему ответить, а просто пошел, взял свою парусиновую сумку и забросил ее в заднюю кабину. Там еще лежал парашют, но я даже не побеспокоился вытащить его, а надел летную куртку, шлем и авиационные очки.

Он развернул на земле карту, и мы присели возле нее на корточки. Рио-дас-Мортес впадала в Рио-Негро в ста пятидесяти милях отсюда и спускалась с северо-востока. В устье стоял военный пост под названием Форте-Франко, а Ландро располагался в пятидесяти милях вверх по течению.

— Держись все время реки, — заметил Хэннах. — Не пытайся срезать расстояние по джунглям, что бы ни случилось. Сесть здесь означает верный конец. Вдоль всей Мортес простирается страна племени хуна. Это такие же индейцы, как и на реке Шингу, они выглядят как ученики воскресной школы, но ничего им не нравится больше, как захватить белого человека.

— А хоть кто-нибудь имеет контакты с ними?

— Только сестры медицинской миссии Санта-Елена, и это просто чудо, что они до сих пор живы. У одной горной компании уже случались неприятности, они собрали на совещание всех руководителей подчиненных компаний, а их обстреляли с крыши из пулемета. Убили дюжины две, но все же нападавшие оказались неопытны и восьмерым дали уйти. С тех пор идет война. Нечто вроде военного положения. Но это ничего не значит. Число военных не прибавилось. Как стоял в Форте-Франко полковник с пятьюдесятью солдатами и двумя военными грузовиками, так и осталось.

Я сложил карту и засунул ее в карман летной куртки.

— Судя по всему, у индейцев хуна еще есть возможность стать людьми.

Он в ответ грустно рассмеялся:

— Ты не найдешь никого, кто бы согласился с тобой здесь, вокруг Ландро, Мэллори. Мы имеем дело с ватагой дикарей каменного века. Подонки. Если бы ты видел, что они творили...

Он подошел к своему "Хейли", открыл дверь кабины и забрался внутрь. А потом вышел обратно с дробовиком:

— Ты умеешь обращаться с ним?

Я кивнул, и он сунул мне ружье и коробку патронов.

— Бери. Лучшее оружие на коротких дистанциях, из всего, что я знаю. Десятый калибр, шестизарядное, автоматическое. Патроны снаряжены стальной картечью. Я сам готов застрелиться, только бы не даться этим подонкам в руки.

Подержав ружье в руках, я сунул его в заднюю кабину.

— Мы летим вместе?

— Нет, мне еще кое-что надо сделать. Я вылечу через полчаса и догоню тебя. Вызову по радио, когда буду проходить мимо.

Это было своеобразное и вовсе ненужное хвастовство. "Бристоль" не имел никакой надежды на успех в состязании с "Хейли" в скорости, но я пропустил его выпад мимо ушей.

— А вот еще одно, — напомнил я. — Насколько я помню, требуется три человека, чтобы провернуть пропеллер при запуске мотора.

— Но только не мне.

Прозвучала простая констатация факта, сделанная без всякой гордости за свою недюжинную силу, в наличии которой я смог убедиться впоследствии. Я ступил на левое крыло, опустился в плетеное сиденье с кожаными подушками и поставил ноги на педали руля направления, проверил все в кабине, подал Хэннаху сигнал, запустил стартовое магнето, а он провернул пропеллер через точку компрессии. Мотор "роллс-ройс-фалькон" сразу же взревел.

Рев производил ужасное впечатление, как всегда бывает на малых оборотах. Хэннах отбежал в сторону, а я вырулил от ангаров на подветренный конец поля и развернулся против ветра.

Потом надел противоветровые очки, осмотрел небо, чтобы убедиться, не садится ли кто-нибудь, и дал газ. Двинул ручку вперед, и машина, отрывая хвост от земли, стала набирать скорость. Под порывом ветра она чуть накренилась вправо, но я выправил ее легким движением руля. Через сто пятьдесят ярдов я легко взял ручку на себя, и самолет взмыл в воздух.

Поднявшись на двести футов и идя со скоростью шестьдесят пять миль в час, я прибавил газу и поднялся до пятисот футов, заложил вираж и оказался над аэродромом.

Я видел Хэннаха, который стоял и смотрел на меня, защищаясь рукой от солнца. Но то, что случилось потом, оказалось для меня полной неожиданностью, а все потому, что, управляя таким замечательным аэропланом, я испытывал приятное возбуждение, да и мне хотелось произвести на Сэма впечатление.

Великий германский ас Макс Иммельман изобрел замечательный прием воздушного боя, который позволял ему дважды открыть огонь по противнику, не теряя высоты. Знаменитый переворот иммельман теперь азбука воздушного боя для каждого истребителя. Я и исполнил его сейчас, направив самолет в пике прямо на Хэннаха, прошел в пятидесяти футах над его головой, потом взмыл вверх в полупетле и в высшей точке перевернул машину в нормальное положение.

Он не дрогнул ни одним мускулом, только стоял и потрясал кулаком в мою сторону. Я развернулся, провел "Бристоль" низко над вершинами деревьев и направился вдоль реки.

* * *

Когда "Бристоль" летит на крейсерской скорости, вам не надо держать в руках рукоятку управления. Если вы спокойно летите, сидя откинувшись на спинку кресла, то требуется единственное — время от времени корректировать направление. Но такой полет не для меня. Я обожал управлять машиной, слившись с ней воедино. Кто-то сказал, что "Бристоль" — это чистокровная деликатная охотничья собака, но с отважным сердцем. И этим вечером над Негро я точно понял, что именно тот человек имел в виду.

Со всех сторон меня окружали джунгли, гигантские стены бамбука и лиан, сквозь которые даже солнце не могло пробиться. Внизу петляла река и носились тучи ярко-красных ибисов взлетавших в воздух при моем приближении.

Это был прекрасный полет, и я спустился до двух сотен футов, помня, что как раз на такой высоте можно выжать из машины наибольшую скорость — сто двадцать пять миль в час. Я откинулся на спинку сиденья, твердо сжимая ручку управления, и сконцентрировался на том, чтобы достичь Ландро прежде Хэннаха.

* * *

Я почти преуспел в своей затее, делая вираж над военным постом Форте-Франко в устье Рио-дас-Мортес через час с четвертью с того момента, когда покинул Манаус.

Пролетев уже десять миль вверх по течению, посылая машину вперед на высоте двухсот футов, я вдруг услышал позади и сверху гром мотора. Я и не подозревал, что меня догнал "Хейли". Он поднырнул под меня, взвился в полупетле и повернулся вверху в нормальное положение, совершив блестящий переворот иммельман. Я держал свой "Бристоль" на курсе, и он пронесся над моей головой.

— Пиф-паф, ты сбит, — проскрежетал его голос в наушниках. — Я крутил настоящие иммельманы, когда ты еще сосал мамину грудь, детка. Увидимся в Ландро.

Он сделал вираж и пошел над джунглями, как раз там, куда запретил мне лететь, и звук его мотора затих вдали. На какой-то короткий миг мне показалось, что он приглашает меня следовать за собой, но я подавил порыв. Он уже потерял двух пилотов на Мортес. Какой смысл доводить эту цифру до трех.

Я убрал газ и неторопливо полетел со скоростью сто миль в час, тихонько насвистывая сквозь зубы.

Глава 4

Ландро

Когда я подлетал к Ландро, за мной вдогонку неслись темные тучи, они затянули весь горизонт — еще одна внезапная тропическая гроза с ливнем.

Место для посадки оказалось точно таким, как я ожидал, — поляна в джунглях на берегу реки. Ветхая пристань, лодки-пироги, вытащенные на берег около нее, церковь, окруженная россыпью деревянных домиков, и все. Другими словами, типичное поселение, каких много в верховьях реки.

Посадочная полоса длиной в три сотни и шириной в сотню ярдов тянулась в северной части поляны. На грубом шесте болталась "колбаса", указывающая направление слабого бриза. Рядом стоял ангар, крытый листами гофрированного железа. Хэннах внизу вместе с тремя помощниками заводил свой "Хейли" в ангар. Когда я пролетал низко над аэродромом, он обернулся и помахал мне рукой.

У "Бристоля" была одна особенность, которая делала посадку трудной для неопытного летчика. Резиновые втулки на шасси создавали эффект катапульты: если вы приземлялись слишком быстро или слишком жестко, то самолет подбрасывало кверху словно резиновый мячик.

Чтоб мне провалиться, если допущу такую ошибку на глазах Хэннаха. Я развернулся по ветру, сбросил газ и выровнял руль направления, немного спустился, выбрал полосу для посадки, зашел против ветра на высоте пяти сотен футов, пересекая конец поля на скорости сто пятьдесят.

Посадочная скорость у "Бристоля" равна сорока пяти милям в час, и, если вы хотите, ее можно выдержать и на холостом ходу. Я перекрыл газ, взял на себя ручку управления, чтобы выровнять скольжение, и спускался под единственный звук — свист ветра в распорках крыльев.

Постепенно выбрав ручку управления на себя, чтобы не дать машине клюнуть носом, я сделал прекрасную посадку на три точки и так мягко, что сам ее не почувствовал.

Машина остановилась недалеко от ангара, я посидел немного, наслаждаясь тишиной после рева мотора, а потом сдвинул на лоб очки и отстегнулся. Хэннах подошел ко мне слева, его сопровождал невысокий жилистый мужчина в плаще, когда-то белом, но теперь черном от бензина и масла.

— Я же говорил вам, Менни, что он молодец, — сказал Хэннах.

— Да, в самом деле, Сэм, — улыбнулся мне его компаньон. Между нами как-то сразу возникла симпатия. Один из тех странных случаев, когда вам кажется, что вы знакомы с человеком чертовски долгое время.

Если не считать легкого акцента, он превосходно говорил по-английски. Как я узнал потом, в то время ему было пятьдесят, а выглядел он на десять лет старше, что неудивительно, потому что нацисты более года держали его в лагере. Незаметный, неопрятный, со спутанными волосами серо-стального цвета, спадавшими ему на лоб, и лицом, загоревшим и морщинистым, он вовсе не соответствовал стандартному образу профессора. Его ясные серые глаза и твердый взгляд выдавали в нем человека, который в жизни видел много горя, но не сдался и продолжает верить в добро.

— Иммануил Штерн, мистер Мэллори, — представился он, когда я спрыгнул на землю.

— Нейл, — ответил я и протянул ему руку.

Он коротко улыбнулся.

За рекой раздались раскаты грома, первые тяжелые капли дождя упали на коричневую землю, покрывая ее пятнами.

— Давайте-ка поскорее заведем эту штуку в ангар! — воскликнул Хэннах. — Не думаю, что душ продлится пять минут.

Он крикнул, и тут же появились трое истощенных мрачных мужчин в соломенных шляпах и драных рубашках. Их нанимали на день для черной работы, когда в ней возникала нужда.

Ангар не имел дверей. Он представлял собой крышу на стойках, но там хватало места для "Бристоля" рядом с "Хейли". Мы едва успели закатить машину, как хлынул ливень, стуча по гофрированной железной крыше как дюжина пулеметов. Непроницаемый серый занавес воды опустился между нами и рекой.