Крым глазами писателей Серебряного века

Словом, каждый клочок Южного Крыма при разумной эксплуатации его мог бы сделаться чрезвычайно доходным. Нельзя забывать, что какой-нибудь один фунт тех тонких и редких продуктов, которые способны родить благословенная почва Крыма и благословенное солнце Крыма, бывает иногда дороже целых пудов грубого сырья, доставляемого нашими северными равнинами. Какая-нибудь одна бутылка крымского муската стоит больше, чем целая четверть русской ржи. Оттого и земля Южного Крыма ценится уже не в 10, не в 20 и даже не в 100 рублей за десятину, как в степях и полях России. Одна десятина виноградника стоит несколько тысяч, и даже голые пустыри и скалистые бугры нередко продаются теперь по 1000 рублей, по 500 рублей за десятину. Не говорим уже о дачной земле Ялты и ее окрестностей, цены которой доходят до 10, 24, и 36 000 рублей за одну десятину.

Удивляться этим ценам нельзя потому, что средняя доходность одной десятины виноградника бывает в 400–500 рублей в год. Грушевые и яблочные сады приносят в Крыму доходу по несколько тысяч в год; так, известный сад г<осподина> Алексиано на Бельбеке дает в год 10, 12 и более тысяч.

Клочок табачной плантации, 3–4 ореховых дерева делают татарина зажиточным. Правда, почва горного Крыма, при всей благодарности своей, требует необыкновенно тщательного ухода и затраты капитала. Этим объясняется, почему при такой поразительной выгодности крымского хозяйства только не более 10 процентов всей способной к обработке земли обработаны до сих пор в горной части Крыма и почему множество крымских хозяев кончают разорением. Но это же служит еще лучшим доказательством блестящей будущности Крыма. При высшем развитии народной культуры мыслимо только интенсивное хозяйство, а Крым – это именно страна, требующая самой интенсивной, сосредоточенной, глубокой разработки. Только очень дорогое хозяйство окупается в Крыму; с Крымом нельзя поступать по нашей излюбленной отечественной системе хозяйничанья на авось, да на дурничку, редко-редко на расколотый грош… Если крымская десятина требует тысячи для хозяйственного оборота, а наша русская только 5 руб., то за то же она и производит 300 ведер дорогого вина, а не 10 четвертей овса по 1 р. 50 к. за четверть.

Крым стоит хлопот, затрат, ухода! Крым настолько же дороже всякого другого края России, насколько драгоценный камень дороже булыжника. Недаром Екатерина II назвала его, тотчас после присоединения, лучшею жемчужиною своей короны.

Крым не только великий клад производства, но и самое удобное поле сбыта. Он весь окружен морями до такой степени, что только семиверстная ниточка Перекопского перешейка соединяет его с материком. Его глубокие и тихие бухты никогда не замерзают. В обширном Севастопольском рейде, на 6 верст вдавшемся в гористые берега, могут поместиться флоты целой Европы. Крым прилежит всеми берегами и гаванями своими к общей водной чаше, вокруг которой лежат богатейшие страны света, издревле бывшие полем торговли и источниками обилия. Он ближайший сосед Анатолии, Кавказа, Турции и Греции. Он – природный сторож со стороны России, Дарданелл и Суэцкого канала; он – природный торговец со Смирною, Трапезунтом, Кипром и Афинами. Недаром мимо его берегов, со времен глубокой древности, аргонавты ходили за золотом и новыми землями, ахеяне – за властью и славою. Недаром смелые торговцы древнего и средневекового мира теснились на уютных мысах и заливчиках этого крошечного полуострова, бились и спорили за него, покидая свою родину; недаром разрослась на весь мир торговая слава Сурожа и Каффы, и всесветные торговцы – евреи, караимы, армяне, греки, итальянцы издревле явились сюда на промысел и сделались туземцами Крыма еще на заре нашей русской истории.

Только новый век забыл Крым и его богатства. Призрачная слава Севастополя, – этого «знаменитого города» по переводу с греческого, – как всякая военная слава, как всякая выставка грубой и внешней силы, бесследно исчезла вместе с его бойницами, неподдержанная глубокими внутренними силами экономической жизни народа. Всё созданное искусственно не имеет корней, не имеет плодотворного будущего. Севастополь может быть тогда только могучим и грозным защитником русских берегов, когда его бухты будут кишеть бесчисленным торговым флотом, а его окрестности зацветут обилием и многолюдством главного греческого предка его – Херсонеса Таврического. Все силы и помыслы России должны быть устремлены теперь в Крым. Крым – оплот и владыка Черного моря, то есть всей торговой и политической будущности России.

Только Крым разрешит вопрос проливов. Здесь должен быть развит до громадных размеров наш торговый, а вместе с ним наш военный флот. Это будет венец радужной политики. Из Крыма Россия будет владеть всем соседним Югом, Кавказом, Арменией, Балканским полуостровом. Здесь ей удобнее всего встретить Европу успехами своей промышленной жизни и своими торговыми силами, которые вернее одержат победу, чем неповоротливые поповки. Отсюда она завалит Европу хлебом, рыбою, солью, шерстью; отсюда она отобьет от русского рынка Бургундию, Прованс и Мессину. Это во всех смыслах наш «фронт» Европе и Азии. Отсюда наши пути в Индию и Китай, в Египет и Америку.

К ним можем мы пробиться на свободу только через Дарданелы, только из Крыма.

Бесплодная серая Балтика, полгода окованная льдом, отдана судьбами истории под охрану таких соседей, с которыми никогда не справиться нам, которые всегда будут держать нас в торговом рабстве.

Дарданеллы уже на половину пройдены нами; их открывают нам, в них толкает нас вся наша прошлая и настоящая история.

Не касаясь общих предметов русского сбыта, который мог бы двинуться путем всегда доступных крымских портов, не касаясь громадного соляного производства Крыма, которое словно по заранее обдуманному плану соединяется с такими же обширными добычами по берегам Крыма красной и мелкой рыбы, осетров, сельдей, кефали, не касаясь, наконец, широко развитого тонкорунного и простого степного овцеводства и коневодства Крыма, – остановимся для примера только на той, по-видимому, мелочной промышленности, которая составляет специальность собственно горного Крыма, на продуктах его разнородного садоводства.

До какой степени серьезные убытки несет ежегодно Россия вследствие дремоты и апатии нашего южного садоводства, видно из следующих данных торговой статистики. В 1873 году через один только Одесский порт, стало быть, в ближайший район сухопутной торговли Крыма, провезено было по ведомостям таможни: оливкового масла около 242 000 пудов, на сумму до 2 000 000 рублей; оливок, изюму, миндаля, каштанов, орехов, винных ягод, чернослива и других сухих плодов и лакомств около 435 000 пудов <на сумму> около 1 615 000 рублей, а всего – около 700 000 пудов, на сумму почти в 4 миллиона рублей. При том нужно заметить, что ввоз этих продуктов в настоящее время не уменьшился, а значительно увеличился; ценность же его, то есть размер нашей потери, увеличилась еще более.

Наша, по-видимому, бедная Русь проедает ежегодно десятки миллионов рублей на так называемых «гостинцах» и «лакомствах», и потребность в этих лакомствах разрастается с поразительною быстротою. Берем на выдержку несколько цифр из IV тома сочинения г<осподина> Блиоха («Влияние железных дорог на экономическое состояние России», 1878 г.).

Общий привоз сухих фруктов из-за границы в Россию, простиравшийся в период 1860–1862 годов до 261 000 пудов (что составляло по 4,6 пудов на 1000 жителей) разрослось в 1876 году до 849 000 пудов (т. е. 11,1 пудов на 1000 жителей). В этом числе не значится турецких рожиков, ежегодный привоз которых сам по себе равнялся в 1850–1859 годах 195 000 пудам, на сумму 203 000 рублей (3,24 пуда на 1000 человек), а в 1876 году – уже 919 000 пудам, на сумму 933 000 руб. (12,04 пудов на 1000 человек). Миндалю и орехов в свою очередь привозилось ежегодно в 1851–1852 годах – 195 000 пудов (3,2 пуда на 1000 человек) а в 1876 году 641 000 пудов (8,4 <пуда на 1000 человек>). Апельсинов, лимонов и померанцев привозилось в 1869–1871 годах 773 000 пудов на сумму 1 588 000 рублей (10,7 пудов на 1000 человек) а в 1876 году дошло до 1 125 000 пудов на сумму 3 504 000 рублей (51,1 пуд <на 1000 человек>).

Еще более знаменательны данные о ввозе к нам иностранного вина, табаку и прочего. В 1857 году разного виноградного вина ввозилось в Европейскую Россию 486 000 пудов; в 1876 году его уже ввозится 1 664 000 пудов или 2 217 000 ведер, то есть вчетверо более. За это вино одна только Франция, поставляющая менее 1/3 всего количества, берет с нас 5 миллионов рублей. С этими цифрами возрастающего ввоза к нам иностранных вин поучительно сравнить другие, приведенные г<осподином> Блиохом, цифры о количестве внутреннего производства наших вин. В 1869 году, по исчислениям Вильсона, добывалось в России виноградного вина более 8 миллионов ведер; в 1874 году, по исчислениям Де-Ливрона, только от 4,5 до 5 миллионов.

Всякий поймет, какую роль в изменении этих цифр может играть хозяйственная энергия Крыма. Если не все эти миллионы, переплачиваемые нами иностранцам, то, во всяком случае, значительная часть их могла бы, без всякого сомнения, остаться в наших собственных руках, если бы разумные правительственные меры поощрили и поддержали предприимчивость крымских хозяев. Но для этого необходимо, чтобы Крым перестал считаться губернией зауряд. Крым необходимо поручить самым просвещенным силам администрации, которым бы были вполне знакомы высшие экономические и государственные вопросы, а не только обычная канцелярская рутина. В Крыму до́лжно как можно шире развить способность частных торговых союзов и общих промышленных предприятий всякого рода, освободив их от бюрократических стеснений и поддержать их твердою системою кредита.

Крымские порты, крымские дороги должны стать предметом особенной заботливости. Крымскому земству должны быть развязаны руки во всех его хозяйственных мероприятиях. При этих условиях Крым сделался бы действительным средоточием приморской жизни русского юга. Тут бы должна была явиться и лучшая школа моряков, и богатейшие верфи. Тут самой природою должны бы были устроиться и великолепная академия садоводства с образцовыми плантациями и фермами, и академия художеств, и академия натуралистов – исследователей флоры, фауны и пластов земных, и институт восточных языков…

При этом естественно поднимается вопрос, может ли наш сухой скалистый Крым восстановить свое древнее плодородие и свое древнее торговое значение? Не истощил ли он всю свою силу живучести и роста в течение своей долгой, более 2000 лет продолжавшейся истории, как истощила свои внутренние источники старая Греция, старая Азия? Не осужден ли он, как все вообще изжившие свою жизнь страны, на постепенное, ничем неотвратимое разрушенье от старческой болезни своего рода, от того исторического «marasmus senilis»[2], которому, как многие думают, подвержены не только народы, но и сама физическая природа?

Кто думает так, тому лучше всего обратиться к замечательному труду нашего замечательного ученого, Виктора Гена, под заглавием «Kulturpflanzen und Hausthiere»[3]. Талантливый автор посвящает всю свою книгу блестящему фактическому опровержению фаталистической теории изживания стран. С помощью своей глубокой филологической и исторической эрудиции, он доказывает несомненно, что человек, а не природа играет главную роль в судьбах страны. Гордая вера автора в могущество ума и цивилизацию человечества радует и бодрит сердце читателя, который отходит от книги Гена с твердым убеждением, что человек действительно сам кует свое счастье, что роковой «loci Senium»[4] Сенеки не существует на деле.

Не только «пластика и тихая прелесть растительности, характерные формы ландшафта и животной жизни» составляют, по выводам Гена, продукт человеческой цивилизации, но даже «само геологическое строение земли, насколько оно вызвано изменениями органического покрова ее и зависящими от них влияниями света и атмосферных деятелей».

Каждая страна, по убеждению автора, в своем настоящем состоянии есть результат долгого и разнообразного культурного развития. «Природа дает стране определенное расстояние от полюса, формацию почвы, географическое положение; всё остальное есть дело обрабатывающей, сеющей, распространяющей, искореняющей, направляющей, облагораживающей культуры».

«Почва сама по себе ничего не утеряла из своей творческой силы; она требует только охранения и помощи. Нужно только изменить людей, которые обитают на ней». Этот мужественный взгляд на значение собственных усилий человека и на бесконечную производительность природы должен ободрять и нас, русских, в неминуемо предстоящей нам борьбе за возрождение древней культуры Крыма…

Но Крым недостаточно рассмотреть, как любопытную, богатую и торговую страну. Крым имеет еще одно специальное достоинство, которого одного достаточно бы было для его значения. Крым – одна из редких в целой Европе, а у нас положительно единственная «станция здоровья». Крымские старожилы недаром называют его «страною долголетия». Крым – природный целитель недугов.

Воздух его на берегу моря необыкновенно мягок. Средняя годовая температура его 10, 11 и 12 градусов тепла; а есть местности Южного берега, где морозы не бывают выше 2–3 градусов в самый развал зимы. Рощи олеандров и магнолий растут круглую зиму без всякой покрышки в Алупке и других местностях Южного берега. Розы, фиалки, крокусы, шафран цветут тоже круглую зиму. Зимой вы не перестаете видеть зеленую траву и вечно зеленые листья лавров, лавровишней, магнолий, маслин, миртов, фотиний, кипарисов, туний, и множество других растений нередко заставляет вас забыть о времени года. Полукруглые береговые долины, загороженные, как ширмами, от северных ветров высокими хребтами Яйлы, доступные теплому дыханию моря, к которому прилегли они, и широко открытые лучам южного солнца, представляют своего рода природные теплицы для нежных растений и для нежного здоровья. В долинах этих можно встретить людей, которые 30 лет тому назад приехали сюда умирать от безнадежных грудных болезней, а теперь бегают по горам и не знают простуды. Множество прелестных дач возникло вокруг Ялты, Алушты и других местностей берега не только потому, что их вызвала очаровательная красота гор и моря, но еще гораздо более потому что интересы здоровья издавна манят жителей неприютного русского севера «на теплые воды» крымского берега. Через это разнообразие населения Южного берега превосходит всякое вероятие. Люди богатые воздвигают дворцы, чтобы насладиться здесь дорогим отдыхом и обновить силы, надорванные столичною роскошью и суетою; люди бедные кладут последний грош, чтобы прожить в этом целебном воздухе, среди этой волшебной красоты остатки своих трудовых дней и поддержать надорванные трудом силы.

В Крыму лечит не одно морское купанье, не один воздух моря с его мягкостью и йодистыми испарениями; в Крыму течет еще обильная целебная струя винограда, душистого и сочного, какого нет ни в Швейцарии, ни на Рейне. В Крыму горные луга с смолистыми травами и дикие кобылицы с несокрушимым здоровьем дают обильный кумыс, восстановляющий самый расстроенный организм. В Крыму соляные грязи, излечивающие самые застарелые простуды. Но и кумыс, и виноград, и море, всё это еще не так важно само по себе, взятое в отдельности. Главную целебную силу составляет совокупность всех благоприятных условий, которые представляет жизнь на Южном берегу. Ежедневно открытые окна освежают веянием моря затхлую атмосферу жилья, ежедневно обстоящая кругом чудная картина гор и моря, ласковое чарующее небо, охватывающее вас мягким голубым куполом, как объятие доброй матери, проникающее насквозь своим теплом, своим спокойствием душу и тело ваше; чудные формы и краски на каждом шагу, сельская простота и откровенность жизни, простые люди кругом, здоровое движение, простор и свобода, свобода от шубы, от печки, от замуравленных дверей и окон, от светского и канцелярского рабства – всё это поневоле успокоит расслабленные нервы, убаюкает, как нянька на руках, капризную мечту, сладко напоит душу чувством довольства и мира…

Тихая радость и тихая поэзия жизни незаметно, как весенние цветы, взойдут в сердце человека и помогут возрождению его тела не меньше, чем восстановленное питание и прекратившийся кашель… Крымская жизнь зовет в природу, дает природу, роднит с природой всех отверженцев ее по необходимости и по невежеству. Она заставит радостно двигаться того, кто привык целые дни корпеть на стуле с согнутой над бумагой спиною, она заставит широко дышать ту грудь, которая коптела, перхая и съеживаясь над чернильными испарениями… В крымском воздухе не может быть хандры, не может быть затворничества…

Недаром же Крым и делается с каждым днем всё более драгоценною, всё более желанною дачею для целой нашей империи. Все наперебой стремятся сюда, припасть губами к этой чаше красоты и здоровья. Цены дач, земель – растут с баснословною быстротою. Что стоило 15 лет назад 300 рублей, то теперь стоит 10000. Земля в Ялте, Алупке, Массандре, даже Алуште, продается на аршины и сажени, на вес золота, как в центре Парижа и Лондона. Нельзя не сыпать тысяч там, где вместе с куском земли покупаешь красоту, поэзию, здоровье. Но и это стремление капиталов на Южный берег ничтожно сравнительно с тем, какое должно обнаружиться впоследствии, когда мы, русские, поймем вполне все дорогие преимущества и особенности Крыма, когда возродившаяся экономическая жизнь края сделает доступными и удобными для жизни те бесчисленные местности Южного берега, которые еще не вышли из первобытной дичи своей. Пока еще 9/10 Южного берега – великолепная пустыня, которую под силу сносить только немногим, в которой обычный тип общественного человека не может прожить даже короткое время. Далеко не всякому поэзия пустыни вознаградит ее лишения.

1898

Максим Горький

Мой спутник

 I

Встретил я его в одесской гавани. Дня три кряду мое внимание привлекала эта коренастая, плотная фигура и лицо восточного типа, обрамленное красивой бородкой.

Он то и дело мелькал предо мной: я видел, как он по целым часам стоял на граните мола, засунув в рот набалдашник трости и тоскливо разглядывая мутную воду гавани черными миндалевидными глазами; десять раз в день он проходил мимо меня походкой беспечного человека. Кто он?.. Я стал следить за ним. Он же, как бы нарочно поддразнивая меня, все чаще и чаще попадался мне на глаза, и, наконец, я привык различать издали его модный, клетчатый, светлый костюм и черную шляпу, его ленивую походку и тупой, скучный взгляд. Он был положительно необъясним здесь, в гавани, среди свиста пароходов и локомотивов, звона цепей, криков рабочих, в бешено-нервной сутолоке порта, охватывавшей человека со всех сторон. Все люди были озабочены, утомлены, все бегали, в пыли, в поту, кричали, ругались. Среди трудовой сутолоки медленно расхаживала эта странная фигура с мертвенно-скучным лицом, равнодушная ко всему, всем чужая.

Наконец, уже на четвертый день, в обед, я натолкнулся на него и решил во что бы то ни стало узнать, кто он. Расположившись неподалеку от него с арбузом и хлебом, я стал есть и рассматривать его, придумывая, – как бы поделикатнее завязать с ним беседу?

Он стоял, прислонясь к груде цыбиков чая, и, бесцельно поглядывая вокруг себя, барабанил пальцами по своей трости, как по флейте.

Мне, человеку в костюме босяка, с лямкой грузчика на спине и перепачканному в угольной пыли, трудно было вызвать его, франта, на разговор. Но, к моему удивлению, я увидал, что он не отрывает глаз от меня и они разгораются у него неприятным, жадным, животным огнем. Я решил, что объект моих наблюдении голоден, и, быстро оглянувшись вокруг, спросил его тихонько:

– Хотите есть?

Он вздрогнул, алчно оскалил чуть не сотню плотных, здоровых зубов и тоже подозрительно оглянулся.

На нас никто не обращал внимания. Тогда я сунул ему пол-арбуза и кусок пшеничного хлеба. Он схватил все это и исчез, присев за груду товара. Иногда оттуда высовывалась его голова в шляпе, сдвинутой на затылок, открывавшей смуглый, потный лоб. Его лицо блестело от широкой улыбки, и он почему-то подмигивал мне, ни на секунду не переставая жевать. Я сделал ему знак подождать меня, ушел купить мяса, купил, принес, отдал ему и стал около ящиков так, что совершенно скрыл франта от посторонних взглядов.

До этого он ел и все хищно оглядывался, точно боялся, что у него отнимут кусок; теперь он стал есть спокойнее, но все-таки так быстро и жадно, что мне стало больно смотреть на этого изголодавшегося человека, и я повернулся спиной к нему.

– Благодару! Очэн благодару! – Он потряс меня за плечо, потом схватил мою руку, стиснул ее и тоже жестоко стал трясти.

Через пять минут он уже рассказывал мне, кто он.

Грузин, князь Шакро Птадзе, один сын у отца, богатого кутаисского помещика, он служил конторщиком на одной из станций Закавказской железной дороги и жил вместе с товарищем. Этот товарищ вдруг исчез, захватив с собой деньги и ценные вещи князя Шакро, и вот князь пустился догонять его. Как-то случайно он узнал, что товарищ взял билет до Батума; князь Шакро отправился туда же. Но в Батуме оказалось, что товарищ поехал в Одессу. Тогда князь Шакро взял у некоего Вано Сванидзе, парикмахера, – тоже товарища, одних лет с собой, но не похожего по приметам, – паспорт и двинулся в Одессу. Тут он заявил полиции о краже, ему обещали найти, он ждал две недели, проел все свои деньги и вот уже вторые сутки не ел ни крошки.

Я слушал его рассказ, перемешанный с ругательствами, смотрел на него, верил ему, и мне было жалко мальчика, – ему шел двадцатый год, а по наивности можно было дать еще меньше. Часто и с глубоким негодованием он упоминал о крепкой дружбе, связывавшей его с вором-товарищем, укравшим такие вещи, за которые суровый отец Шакро наверное «зарэжет» сына «кынжалом», если сын не найдет их. Я подумал, что, если не помочь этому малому, жадный город засосет его. Я знал, какие иногда ничтожные случайности пополняют класс босяков; а тут для князя Шакро были налицо все шансы попасть в это почтенное, но не чтимое сословие. Мне захотелось помочь ему. Я предложил Шакро пойти к полицеймейстеру просить билет, он замялся и сообщил мне, что не пойдет. Почему?

Оказалось, что он не заплатил денег хозяину номеров, в которых стоял, а когда с него потребовали денег, он ударил кого-то; потом он скрылся и теперь справедливо полагает, что полиция не скажет ему спасибо за неплатеж этих денег и за удар; да, кстати, он и нетвердо помнит – один удар или два, три или четыре нанес он.

Положение осложнялось. Я решил, что буду работать, пока не заработаю достаточно денег для него на проезд до Батума, но – увы! – оказалось, что это случилось бы не очень скоро, ибо проголодавшийся Шакро ел за троих и больше.

В то время, вследствие наплыва «голодающих», поденные цены в гавани стояли низко, и из восьмидесяти копеек заработка мы вдвоем проедали шестьдесят. К тому же, еще до встречи с князем, я решил пойти в Крым, и мне не хотелось оставаться надолго в Одессе. Тогда я предложил князю Шакро пойти со мной пешком на таких условиях: если я не найду ему попутчика до Тифлиса, то сам доведу его, а если найду, мы распростимся.

Князь посмотрел на свои щегольские ботинки, на шляпу, на брюки, погладил курточку, подумал, вздохнул не раз и, наконец, согласился. И вот мы с ним отправились из Одессы в Тифлис.

II

Когда мы пришли в Херсон, я знал моего спутника как малого наивно-дикого, крайне неразвитого, веселого – когда он был сыт, унылого – когда голоден, знал его как сильное, добродушное животное.

Дорогой он рассказывал мне о Кавказе, о жизни помещиков-грузин, о их забавах и отношении к крестьянам. Его рассказы были интересны, своеобразно красивы, но рисовали предо мной рассказчика крайне нелестно для него. Рассказывает он, например, такой случай: К одному богатому князю съехались соседи на пирушку; пили вино, ели чурек и шашлык, ели лаваш и пилав, и потом князь повел гостей в конюшню. Оседлали коней.

Князь взял себе лучшего и пустил его по полю. Горячий конь был! Гости хвалят его стати и быстроту, князь снова скачет, но вдруг в поле выносится крестьянин на белой лошади и обгоняет коня князя, – обгоняет и… гордо смеется. Стыдно князю перед гостями!.. Сдвинул он сурово брови, подозвал жестом крестьянина, и когда тот подъехал к нему, то ударом шашки князь срубил ему голову и выстрелом из револьвера в ухо убил коня, а потом объявил о своем поступке властям. И его осудили в каторгу…

Шакро передает мне это тоном сожаления о князе. Я пытаюсь ему доказать, что жалеть тут нечего, но он поучительно говорит мне:

– Кназей мало, крестьян много. За одного крестьянина нельзя судить кназя.

Что такое крестьянин? Вот! – Шакро показывает мне комок земли. – А князь – как звезда!

Мы спорим, он сердится. Когда он сердится, то оскаливает зубы, как волк, и лицо у него делается острым.

– Молчи, Максим! Ты не знаешь кавказской жизни! – кричит он мне.

Мои доводы бессильны пред его непосредственностью, и то, что для меня было ясно, ему – смешно. Когда я ставил его в тупик доказательствами превосходства моих взглядов, он не задумывался, а говорил мне:

– Ступай на Кавказ, живи там. Увидишь, что я сказал правду. Все так делают, значит – так нужно. Зачем я буду тебе верить, если ты один только говоришь – это не так, – а тысячи говорят – это так?

Тогда я молчал, понимая, что нужно возражать не словами, а фактами человеку, который верит в то, что жизнь, какова она есть, вполне законна и справедлива. Я молчал, а он с восхищением, чмокая губами, говорил о кавказской жизни, полной дикой красоты, полной огня и оригинальности. Эти рассказы, интересуя и увлекая меня, в то же время возмущали и бесили своей жестокостью, поклонением богатству и грубой силе. Как-то раз я спросил его: знает ли он учение Христа?

– Канэчно! – пожав плечами, ответил он.

Но далее оказалось, что он знает столько: был Христос, который восстал против еврейских законов, и евреи распяли его за это на кресте. Но он был бог и потому не умер на кресте, а вознесся на небо и тогда дал людям новый закон жизни…

– Какой? – спросил я.

Он посмотрел на меня с насмешливым недоумением и спросил:

– Ты христиэнин? Ну! Я тоже христиэнин. На зэмлэ почти всэ христиэнэ. Ну, что ты спрашиваешь? Видишь, как всэ живут?.. Это и есть закон Христа.

Я, возбужденный, стал рассказывать ему о жизни Христа. Он слушал сначала со вниманием, потом оно постепенно ослабевало и, наконец, заключилось зевком.

Видя, что меня не слушает его сердце, я снова обращался к его уму и говорил с ним о выгодах взаимопомощи, о выгодах знания, о выгодах законности, о выгодах, все о выгодах… Но мои доводы разбивались в пыль о каменную стену его миропонимания.

– Кто силен, тот сам себе закон! Ему не нужно учиться, он, и слепой, найдет свой дорога! – лениво возразил мне князь Шакро.

Он умел быть верным самому себе. Это возбуждало во мне уважение к нему; но он был дик, жесток, и я чувствовал, как у меня иногда вспыхивала ненависть к Шакро. Однако я не терял надежды найти точку соприкосновения между нами, почву, на которой мы оба могли бы сойтись и понять друг друга.

Мы прошли Перекоп и подходили к Яйле. Я мечтал о южном береге Крыма, князь, напевая сквозь зубы странные песни, был хмур. У нас вышли все деньги, заработать пока было негде. Мы стремились в Феодосию, там в то время начинались работы по устройству гавани.

Князь говорил мне, что и он тоже будет работать и что, заработав денег, мы поедем морем до Батума. В Батуме у него много знакомых, и он сразу найдет мне место дворника или сторожа. Он хлопал меня по плечу и покровительственно говорил, сладко прищелкивая языком:

– Я тэбэ устрою т-такую жизнь! Цце, цце! Вино бу-дэшь пить – сколько хочэшь, баранины – сколько хо-чэшь! Жэнишься на грузынкэ, на толстой грузынкэ, цце, цце, цце!.. Она тэбэ будэт лаваш печь, дэтэй родить, много дэтэй, цце, цце!

Это «цце, цце!» сначала удивляло меня, потом стало раздражать, потом уже доводило до тоскливого бешенства. В России таким звуком подманивают свиней, на Кавказе им выражают восхищение, сожаление, удовольствие, горе.

Шакро уже сильно потрепал свой модный костюм, и его ботинки лопнули во многих местах. Трость и шляпу мы продали в Херсоне. Вместо шляпы он купил себе старую фуражку железнодорожного чиновника.

Когда он в первый раз надел ее на голову, – надел сильно набекрень, – то спросил меня:

– Идэт на мэна? Красыво?

III

И вот мы в Крыму, прошли Симферополь и направились к Ялте.

Я шел в немом восхищении перед красотой природы этого куска земли, ласкаемого морем. Князь вздыхал, горевал и, бросая вокруг себя печальные взгляды, пытался набивать свой пустой желудок какими-то странными ягодами. Знакомство с их питательными свойствами не всегда сходило ему с рук благополучно, и часто он со злым юмором говорил мне:

– Если мэна вывэрнэт наизнанку, как пойду далшэ? а? Скажи – как?

Возможности что-либо заработать нам не представлялось, и мы, не имея ни гроша на хлеб, питались фруктами и надеждами на будущее, А Шакро начинал уже упрекать меня в лени и в «роторазэвайствэ», как он выражался. Он вообще становился тяжел, но больше всего угнетал меня рассказами о своем баснословном аппетите. Оказывалось, что он, позавтракав в двенадцать часов «маленким барашкэм», с тремя бутылками вина, в два часа мог без особых усилий съедать за обедом три тарелки какой-то «чахахбили» или «чихиртмы», миску пилава, шампур шашлыка, «сколки хочишь толмы» и еще много разных кавказских яств и при этом выпивал вина – «сколко хотэл». Он по целым дням рассказывал мне о своих гастрономических наклонностях и познаниях, – рассказывал чмокая, с горящими глазами, оскаливая зубы, скрипя ими, звучно втягивая в себя и глотая голодную слюну, в изобилии брызгавшую из его красноречивых уст.

Как-то раз, около Ялты, я нанялся вычистить фруктовый сад от срезанных сучьев, взял вперед за день плату и на всю полтину купил хлеба и мяса. Когда я принес купленное, меня позвал садовник, и я ушел, сдав покупки эти Шакро, который отказался от работы под предлогом головной боли. Возвратившись через час, я убедился, что Шакро, говоря о своем аппетите, не выходил из границ правды: от купленного мной не осталось ни крошки. Это был нетоварищеский поступок, но я смолчал, – на мое горе, как оказалось впоследствии.

Шакро, заметив мое молчание, воспользовался им по-своему. С этого времени началось нечто удивительно нелепое. Я работал, а он, под разными предлогами отказываясь от работы, ел, спал и понукал меня. Мне было смешно и грустно смотреть на него, здорового парня; когда я, усталый, возвращался, кончив работу, к нему, где-нибудь в тенистом уголке дожидавшемуся меня, он так жадно щупал меня глазами! Но еще грустнее и обиднее было видеть, что он смеется надо мной за то, что я работаю. Он смеялся, потому что выучился просить Христа ради. Когда он начал сбирать милостыню, то сначала конфузился меня, а потом, когда мы подходили к татарской деревушке, он стал на моих глазах приготовляться к сбору. Для этого он опирался на палку и волочил ногу по земле, как будто она у него болела, зная, что скупые татары не подадут здоровому парню. Я спорил с ним, доказывая ему постыдность такого занятия…

– Я нэ умею работать! – кратко возражал он мне.

Ему подавали скудно. Я в то время начинал прихварывать. Путь становился труднее день ото дня, и мои отношения с Шакро все тяжелей. Он теперь уж настоятельно требовал, чтоб я его кормил.

– Ты мэнэ вэдешь? Вэди! Разве можно так далэко мнэ идти пэшком? Я нэ привык.

Я умэрэть могу от этого! Что ты мэнэ мучаишь, убиваишь? Эсли я вумру, как будит всэ? Мать будыт плакать, атэц будыт плакать, товарищы будут плакать! Сколько это слез?

Я слушал такие речи, но не сердился на них. В то время во мне начала закрадываться странная мысль, побуждавшая меня выносить все это. Бывало – спит он, а я сижу рядом с ним и, рассматривая его спокойное, неподвижное лицо, повторяю про себя, как бы догадываясь о чем-то:

– Мой спутник… спутник мой…

И в сознании моем порою смутно возникала мысль, что Шакро только пользуется своим правом, когда он так уверенно и смело требует от меня помощи ему и забот о нем. В этом требовании был характер, была сила. Он меня порабощал, я ему поддавался и изучал его, следил за каждой дрожью его физиономии, пытаясь представить себе, где и на чем он остановится в этом процессе захвата чужой личности. Он же чувствовал себя прекрасно, пел, спал и подсмеивался надо мной, когда ему этого хотелось. Иногда мы с ним расходились дня на два, на три в разные стороны; я снабжал его хлебом и деньгами, если они были, и говорил, где ему ожидать меня. Когда мы сходились снова, то он, проводивший меня подозрительно и с грустной злобой, встречал так радостно, торжествующе и всегда, смеясь, говорил:

– Я думал, ты убэжал адын, бросил мэня! Ха, ха, ха!..

Я давал ему есть, рассказывал о красивых местах, которые видел, и раз, говоря о Бахчисарае, кстати рассказал о Пушкине и привел его стихи. На него не производило все это никакого впечатления.

– Э, стыхи! Это пэсни, не стыхи! Я знал одного человэка, грузына, тот пэл пэсни! Это пэсни!.. Запоет – аи, аи, аи!.. Громко… очэн громко пэл! Точно у него в горлэ кинжалом ворочают!.. Он зарэзал одного духанщика, Сибырь тепэр пошел.

После каждого возвращения к нему я все больше и ниже падал в его мнении, и он не умел скрывать этого от меня.

Дела наши шли нехорошо. Я еле находил возможность заработать рубль-полтора в неделю, и, разумеется, этого было менее чем мало двоим. Сборы Шакро не делали экономии в пище. Его желудок был маленькою пропастью, поглощавшей все без разбора – виноград, дыни, соленую рыбу, хлеб, сушеные фрукты, – и от времени она как бы все увеличивалась в объеме и все больше требовала жертв.

Шакро стал торопить меня уходить из Крыма, резонно заявляя мне, что уже – осень, а путь еще далек. Я согласился с ним. К тому же я успел посмотреть эту часть Крыма, и мы пошли на Феодосию, в чаянии «зашибить» там «деньгу», которой у нас все-таки не было.

Отойдя верст двадцать от Алушты, мы остановились ночевать. Я уговорил Шакро идти берегом, хотя это был длиннейший путь, но мне хотелось надышаться морем. Мы разожгли костер и лежали около него. Вечер был дивный. Темно-зеленое море билось о скалы внизу под нами; голубое небо торжественно молчало вверху, а вокруг нас тихо шумели кустарники и деревья. Исходила луна. От узорчатой зелени чинар пали тени.

Пела какая-то птица, задорно и звучно. Ее серебряные трели таяли в воздухе, полном тихого и ласкового шума волн, и, когда они исчезали, слышалось нервное стрекотанье какого-то насекомого. Костер горел весело, и его огонь казался большим пылающим букетом красных и желтых цветов. Он тоже рождал тени, и эти тени весело прыгали вокруг нас, как бы рисуясь своею живостью пред ленивыми тенями луны. Широкий горизонт моря был пустынен, небо над ним безоблачно, и я чувствовал себя на краю земли, созерцающим пространство – эту чарующую душу загадку… Пугливое чувство близости к чему-то великому наполняло мою душу, и сердце трепетно замирало.