Психотерапия для депрессивных жаб

Мысли в голове у Жаба понеслись вскачь. Не сознавая до конца всю значимость слов Цапли, он понял, что его просят взять на себя ответственность за эти сеансы. Но психотерапевт ведь не он!

Вместе с тем Цапля использовала слово «работа», подразумевавшее самую активную вовлеченность Жаба в происходящее, что бы оно собой ни представляло. Все это было бесконечно далеко от его первоначальных представлений: он-то думал, что немного подождет – и ему скажут, что именно надо делать. Эти мысли повергали в волнение, но вместе с тем будоражили воображение. Может, из его бедственного положения есть выход, который удастся нащупать. Промолчав будто целую вечность, Жаб сказал:

– Похоже, я в который раз свалял дурака. Но, думаю, начинаю понимать, к чему вы ведете, и хотел бы с вами работать. Как насчет того, чтобы начать по новой?

– Полагаю, мы уже начали, – ответила на это Цапля.

Затем она в подробностях изложила, как все будет выглядеть, если они согласятся совместно работать по программе психотерапии.

– Мы будем встречаться раз в семь дней и общаться по часу до тех пор, пока не отпадет необходимость. Думаю, по вторникам в десять утра. Начнем на следующей неделе. В ходе последнего сеанса проанализируем, что мы сделали и чему вы смогли научиться, а заодно обсудим ваши возможные планы на будущее.

– И сколько вы берете? – спросил практичный Жаб.

– Сорок фунтов за сеанс, – ответила Цапля, – счет на такую сумму я буду присылать вам после каждого из них.

После продолжительной паузы она добавила:

– Ну так что вы решили?

Обдуманные решения Жабу приходилось принимать нечасто. Выбор он делал либо под влиянием момента, потом всю жизнь о нем сожалея, как в тот раз, когда укатил на чужом автомобиле только потому, что он ему приглянулся, либо делая то, что ему велели – чаще всего Барсук, и от этого чувствуя себя несчастным. Он был не прочь посоветоваться с мудрым Крысом – «Крыс, как думаешь, что мне делать?» – и тем самым снять со своих плеч груз ответственности. Но Цапля смотрела на него каким-то особенным взглядом, будто ничуть не сомневалась, что Жаб и сам примет здравое решение.

– Я хотел бы с вами поработать, – наконец произнес он. – Чтобы понять, почему дошел до такой жалкой жизни и что можно сделать, дабы добиться улучшений. Я захватил с собой ежедневник. Вы согласны проводить сеансы в указанные даты?

Когда Цапля провожала его до двери, Жаб повернулся к ней и спросил:

– Как думаете, я могу надеяться на улучшение?

Та остановилась, посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

– Если бы я считала, что мы неспособны добиться прогресса и перемен, то никогда бы ничем подобным не занималась. Вам не обязательно станет лучше. Обещать я могу только одно – безраздельно уделять вам все мое внимание. Точно того же ожидаю и от вас. При совместной работе на таких принципах есть все основания надеяться на положительный результат. Но в итоге все будет зависеть от вас.

Жаб зашагал по тропинке, пытаясь постичь смысл ее слов.

4. Почему Жаб погрузился в такую депрессию

По мнению Жаба, неделя тянулась на редкость медленно. Он так же рано просыпался, его одолевала апатия, в голове роились мрачные нездоровые мысли. После обеда ему обычно становилось немного лучше, но по вечерам изводила мучительная тревога. Каждый день он заставлял себя выходить на прогулку, но, несмотря на унылое зимнее солнце, все виделось ему монохромно – как на старой, окрашенной в тона сепии фотографии.

Поначалу к нему заходили друзья, стараясь ободрить. С Крысом они постоянно играли в криббедж («пятнадцать-два, пятнадцать-четыре и пара-шесть»), а Крот усиленно развлекал его последними новостями с берега реки («Ты даже не представляешь, что на прошлой неделе отчебучила Выдра!»).

Барсук сидел, наблюдая за происходящим, а когда наступала тишина, заводил долгий и далеко не всегда скучный рассказ о молодых похождениях с отцом Жаба («До дома была не одна миля, в карманах ни гроша, и вот тут-то мне в голову пришла очень умная мысль»).

После этого Жаб без сил ложился в постель, чтобы в три часа ночи проснуться, а потом ворочаться и метаться до самого утра.

Когда наконец наступил вторник и он медленно зашагал в «Цаплино гнездовье», в его душе роился вихрь эмоций. Во-первых, некоторое облегчение от счастливой возможности увидеть своего психотерапевта, хотя та и внушала ему смешанные чувства. А во-вторых, тревогу, ведь он даже не догадывался, о чем во время сеанса пойдет разговор и что они будут делать. Ему и так уже пришлось дать настоящий бой, чтобы самостоятельно проделать этот путь. Но если после предыдущей встречи до Жаба что-то и дошло, так это то, что работу эту за него никто не сделает. В голове постепенно зрело осознание того, что вообще-то пора уже и повзрослеть.

Вскоре он уже во второй раз сидел в кабинете, а напротив устроилась психотерапевт. В комнате вновь царила тишина, Жаб вновь чувствовал уже знакомое растущее напряжение, в его душе накалялась тревога. Наконец, Цапля заговорила:

– Ну как вы себя сегодня чувствуете, господин Жаб?

– Отлично, спасибо, – ответил он словами, заученными по чьей-то подсказке чуть ли не с младенческого возраста, которые ему неизменно приходилось использовать в виде машинального ответа на этот вопрос.

Притом что в действительности они не означали ровным счетом ничего. Впрочем, Цаплю подобные вербальные пустяки ничуть не интересовали.

– Позвольте мне повторить мой вопрос. Как вы действительно себя чувствуете?

Жабу стало очень неуютно.

– Что вы имеете в виду?

Нет, он не решил специально выставить себя дураком. Просто, подобно подавляющему большинству, никогда не рассматривал собственные эмоции под углом, позволявшим описать их себе, а уж тем более кому-то другому. По факту он, пусть и неосознанно, изобрел целый ряд стратегических поведенческих уловок с тем, чтобы не узнавать о себе ничего нового. Давно превратился в большого «мастера приветствий», а при встрече с другими животными постоянно использовал хитрый тактический ход – весело говорил: «Привет, ребята!» – и тут же добавлял что-нибудь вроде: «Ни за что не догадаетесь, чем я сейчас занимаюсь!» или «Нет, вы только посмотрите!». В итоге никто никогда не спрашивал ни как у него дела, ни тем более как он себя чувствует.

Поэтому, когда ему сейчас задали этот вопрос, причем не кто-то, а специалист, жаждавший получить на него правдивый ответ, в нем зазвучали какие-то новые нотки и тревога. Но, неизменно чураясь любого самоанализа, Жаб и сам не знал, как описать свое внутреннее состояние.

– Давайте я сформулирую вопрос иначе, – сказала Цапля. – Предположим, у нас есть термометр, способный измерять градус вашего самочувствия по десятибалльной шкале. Нижнее его значение – поистине ужасное состояние и, вероятно, мысли о самоубийстве. Посередине расположена пятерка, означающая, что вы чувствуете себя не так уж плохо. Высший балл – десятка – свидетельствует о чувстве эйфории.

С этими словами Цапля нарисовала искомый «Термометр чувств» рядом на флипчарте, протянула Жабу мелок и сказала:

– Так во сколько вы, господин Жаб, оцениваете в данный момент свое самочувствие?

Ни секунды не колеблясь, тот поставил на шкале отметку посередине между единицей и двойкой.

– Суицидальные мысли вас когда-либо посещали? – напрямую спросила психотерапевт.

Жаба этот вопрос напугал и поверг в шок.

Но одновременно с этим он испытал что-то вроде облегчения.

– Да, посещали, – тихо ответил он, – месяца три назад все предстало предо мной в совершенно мрачном свете, и я, не видя выхода, подумал, что могу совершить какую-то глупость. Но это было еще до того, как ко мне пришел Крот. После этого я по-прежнему чувствую себя подавленным, но таких жутких мыслей у меня больше нет.

Он собрался с духом и добавил:

– К тому же сейчас я ничего такого делать не стал бы.

– Ну так как вы себя сейчас чувствуете?

Опять тот же самый вопрос.

– Так, будто почти ничего не стою. Постоянно думаю о том, что испоганил себе жизнь. В отличие от Крыса, Крота и тем более Барсука, пользующихся всеобщим уважением. По правде говоря, в определенном смысле я превратился в объект для шуток. Да, меня считают отзывчивым, говорят, что со мной можно посмеяться и что я великодушен сверх всякой меры. Называют старым добрым Жабом. Только вот что я сделал с собственной жизнью? Чего в ней добился?

С этими словами Жаб зарыдал, мучительно сотрясаясь всем телом.

Цапля подвинула ему пачку бумажных салфеток, немного помолчала и спросила:

– Вас всегда преследовали эти мысли?

– Думаю, да, по крайней мере время от времени. Впервые я об этом подумал довольно давно. Причем, заметьте, иногда мне становится немного лучше и я могу чем-то не на шутку увлечься. Но потом настроение опять портится, я в очередной раз теряю ко всему интерес и погружаюсь в пучину хорошо знакомых мрачных эмоций. Вот как сейчас.

– Что же, на ваш взгляд, в данный момент делает вас таким несчастным? – спросила Цапля.

– Это долгая история, – ответил Жаб.

– Ничего, я послушаю, – сказала психотерапевт.

И Жаб начал свой рассказ.

– Вам, конечно же, известно, как я бежал из тюрьмы, как обошелся с той прачкой, о катерах, машинах и лошадях. В моей жизни не было событий, которыми я бы особо гордился. Однако о них много говорили и писали, поэтому здесь мне нечего больше добавить. Разве что вы сами меня о чем-нибудь спросите.

Жаб умолк, бросил на Цаплю вопросительный взгляд, а когда та ничего не ответила, продолжил рассказ.

– Эти события, безусловно, оказали на меня огромное влияние, но их, думаю, я давным-давно пережил, как и многое другое. В действительности же мне больно от того, как со мной стали обращаться по возвращении.

– Вам запомнилось что-нибудь особенное? – спросила Цапля.

– Да, запомнилось. Я снова и снова прокручиваю случившееся в голове, не в состоянии остановиться до тех пор, пока не перечислю все до единого события.

– И какое же из них было первым? – спросила Цапля.

– Для начала после моего последнего побега из тюрьмы, совершенного явно не без ума, за мной погналась толпа хулиганов и зевак, вечно сующих нос не в свои дела. По чистому невезению я упал в реку и чуть не утонул. К счастью, Крыс вытащил меня из воды, за что я до конца дней своих буду ему благодарен.

– Тогда я не очень понимаю, с чего вам чувствовать себя таким несчастным, – заметила Цапля.

– Все дело в его отношении ко мне, – ответил Жаб. – Не успела еще высохнуть моя одежда, как я тут же бросился рассказывать ему о своих похождениях. Но он, вместо того чтобы проявить к ним интерес, обвинил меня в «фанфаронстве», настойчиво заявил, что я должен пойти переодеться и привести себя в порядок, дабы выглядеть как подобает джентльмену. Если «это вообще возможно». Представляете? Мы не виделись несколько месяцев – а он со мной вот так заговорил.

– И что же вы почувствовали после его слов? – спросила Цапля.

– Сначала разозлился. В конце концов, приказов я с лихвой наслушался еще в тюрьме. Но это никоим образом не убило чувства благодарности к Крысу, которое я, как уже говорилось выше, к нему испытывал. Мы пообедали (к тому времени я ужасно проголодался), и я поведал о своих приключениях. Знаете, они и правда чрезвычайно интересные, а треволнений в них куда больше, чем в сером существовании Крыса.

– А что он сказал вам в ответ? – задала следующий вопрос Цапля.

– Вы не поверите, но буквально: «Неужели ты сам не видишь, каким жутким стал ослом?» От этого мне взаправду стало больно, возникло ощущение, что он решил меня отчитать.

От горестных воспоминаний на глаза Жаба навернулись слезы.

– И что вы сделали потом? – спросила Цапля.

– Полагаю, то, что обычно. Если я кому-то не нравлюсь, от этого мне становится неуютно, и я стараюсь как-то умаслить их, дабы отвратить гнев. И обещаю сделать что угодно, лишь бы меня снова полюбили. В итоге я согласился, что действительно вел себя как жуткий осел, и дал слово поработать над своим поведением.

– Ну и как, сработало? – поинтересовалась Цапля.

– В каком смысле? – спросил Жаб.

– Отношение Крыса к вам изменилось в лучшую сторону?

– Не уверен, – ответил Жаб. – Ведь сразу после этого он сообщил мне ужасную новость о захвате Жабо-Холла обитателями Дикого Леса. После этого я рассердился уже не на шутку. Со мной такое бывает не часто, но тогда именно так и произошло. Совершенно бездумно с моей стороны. Я бросился прочь, дабы отвоевать любимый дом, но он был во власти этих дикарей, которые чуть было не влепили мне в лоб пулю. Потом они потопили мою лодку, поэтому, возвратившись к Крысу, я весь промок, выбился из сил и совсем приуныл. И это при том, что дома провел только полдня! Мне это показалось очень несправедливым.

От этих горестных воспоминаний Жаб опять зарыдал. Цапля молча сидела, внимала каждому его слову, но сама ничего не говорила. Постепенно Жаб перестал плакать и лишь тихонько всхлипывал, превратившись в живое воплощение бед с соплей на кончике носа. Когда Цапля опять протянула ему пачку салфеток, он с видом маленького послушного ребенка взял их, высморкался и промокнул глаза.

– И как Крыс встретил вас на этот раз? – после некоторой паузы спросила психотерапевт.

Жаб прилагал массу усилий, чтобы в его голосе не пробивалось волнение.

– Как он меня встретил? Вы не поверите, но опять на меня разозлился! Обозвал «несносным животным» и сказал, что понятия не имеет, как у меня вообще могут быть друзья. Должен признать, что в определенном смысле его раздражение мне понятно. В конце концов, лодка, которую утопили дикари, принадлежала именно ему, хотя моей вины в этом не было никакой. К тому же он знал, что я, как всегда до этого, все равно оплачу ему покупку новой.

Последние слова он произнес довольно плаксивым тоном.

– И как вы на это отреагировали? – опять спросила Цапля.

– Полагаю, точно так же, как раньше, то есть попытался его умилостивить. Помню, что бросился лебезить, сказал, что раньше действительно был своеволен и упрям, но заверил, что впредь буду смиренен и покорен. Вспоминая об этом теперь, я досадую, тушуюсь и сам удивляюсь, как мог такое ляпнуть. Но ради того, чтобы на меня не злились и не ругали, готов сказать что угодно. Особенно Крысу, которого я всегда считал другом.

– И после этого вам стало лучше? – поинтересовалась Цапля.

– Ну… на какую-то минуту да… – ответил Жаб. – Помню, тогда к нему пришел Крот – чуть ли не единственный, кого интересовали мои похождения. Но в тот момент, когда я приступил к самой занятной части повествования, вошел кое-кто другой – единственный, кто внушал мне страх.

– Кого вы имеете в виду? – спросила Цапля.

– Барсука, – ответил Жаб.

– С какой стати вам его бояться?

– Во-первых, – без малейшего промедления ответил Жаб, – он большой, сильный и умеет принимать грозный вид. А во-вторых, глядя на меня своим суровым взглядом, он напоминает мне отца, который постоянно меня бранил. Так или иначе, Барсук устроил мне самую настоящую выволочку, всецело оправдав мои ожидания. Я до сих пор в точности помню его слова: «Жаб ты Жаб, паршивая тварь, от которой вечно одни проблемы. Неужели тебе не стыдно? Что бы на все это сказал твой отец?» Эти неодобрительные слова так меня расстроили, что я заревел и не смог ничего сказать.

И Жаб умолк, барахтаясь в пучине этих горестных воспоминаний и прилагая отчаянные усилия, дабы опять не дать воли слезам.

– Потом Барсук сказал, – продолжил он через некоторое время, когда к нему вернулась способность говорить, – что кто прошлое помянет, тому глаз вон, и мы стали разрабатывать план сражения, которое позволило бы нам в ту же ночь отбить Жабо-Холл. Хотя дом, который мы собирались отвоевать, принадлежал мне, лидером выступал он. Я не возражал, он ведь не виноват, что природа от рождения наделила его качествами лидера. Беда лишь в том, что на этот раз он из кожи вон лез, стараясь меня унизить.

– В чем это выражалось? – задала вопрос Цапля.

– Он заявил, что к Холлу есть потайной ход. Я ничего об этом не знал, но Барсук сказал, что о нем ему рассказывал мой отец. Проблема в том, что моего родителя он называл животным «достойным», гораздо лучше некоторых, кого не стоит даже упоминать. И при этих словах посмотрел прямо на меня. После этого мне стало крайне неуютно.

Жаб опять умолк, сглотнул застрявший в горле ком и шмыгнул носом, являя все признаки мужественной борьбы с эмоциями слишком сильными, чтобы их безболезненно пережить.

– А потом, будто этого ему было мало, он добавил, что мой отец велел ему ничего мне не говорить, заявив, что – цитирую – «мальчик он хороший, но с ветреным, легкомысленным характером!» Когда остальные на меня посмотрели, я, дабы скрыть смущение, изобразил на лице полнейшее счастье, хотя в душе был унижен и уязвлен.

Жаб затих, перебирая в памяти тягостные чувства.

– Что-то еще вас беспокоит? – спросила его через несколько мгновений Цапля.

– Да, – ответил он, – но говорить об этом я больше не хочу, потому что и так уже чересчур расстроен. Так или иначе, вы и без того уже видите, отчего мне стало так тоскливо. Все вели себя со мной просто ужасно, хотя моей вины во всем этом нет.

Надолго повисла тишина, ни психотерапевт, ни его клиент не произносили ни звука. Затем Цапля сказала:

– Да, на этом этапе нам действительно неплохо остановиться и посмотреть, какие из случившегося можно извлечь уроки.

– Вы не возражаете, если я малость разомну ноги? – спросил Жаб. – А то у меня уже немного заболела спина.

Цапля окинула его суровым взглядом.

– Послушайте, Жаб, я не могу позволять или запрещать вам принимать решения. Чего вы хотите?