1928 год: ликвидировать ликвидаторов. Том 2

На этом месте биографии фигуранта я перебил Трилиссера:

— Мне все ясно. Связь Блюмкина с Троцким четко прослеживается. Четче некуда. И вам необходимо срочно принять все возможные меры для задержания этого сотрудника. Есть подозрения, что Блюмкин по распоряжению Троцкого готовит заговор. Но, в чем его суть, мы пока не знаем.

Далее я кратко изложил мою беседу с Бокием, показав Трилиссеру и стенограмму подслушанного телефонного разговора, оставленную мне начальником СПЕКО.

Глава 18

— Да, это очень похоже на зашифрованные сообщения, — согласился начальник ИНО, пробежав глазами диалог об охоте и рыбалке. Потом спросил удивленно:

— Почему только мне меры нужно принимать, а не нам вместе с вами, Вячеслав Рудольфович? И, кстати, это повод собрать сейчас всю нашу тройку на оперативное совещание. Разве нет?

Пришлось сказать ему:

— А потому разгребать все вот это, товарищ Москвин, придется лично вам, что с завтрашнего дня именно вы моим приказом будете временно исполнять обязанности председателя ОГПУ. Я же, по распоряжению Политбюро ЦК партии и лично товарища Сталина, еду в Сибирь, чтобы наводить там порядок с продовольствием. И сколько времени я там пробуду — неизвестно. Сегодня я намерен посвятить время своей подготовке к этой ответственной миссии, а к ночи уже отправлюсь. Так что вы уж сами тут распоряжайтесь, пожалуйста. Глеб Бокий мною предупрежден. Он обещал мне не препираться с вами, как обычно, а внимательно прислушиваться к вашим советам и пожеланиям, оказывая всяческое содействие. Сейчас сотрудники его отдела пытаются расшифровать кодированный текст. Одновременно СПЕКО ищет Блюмкина. Вот и вы подключайте свой отдел к этой работе. Оперативное Управление ОГПУ тоже будет в вашем распоряжении на время моего отсутствия. У меня нехорошее предчувствие, что этот ваш Блюмкин собирается наделать дел с подачи Троцкого. А он может выкинуть любой фортель. Он же и до поступления в ИНО чем только не занимался! Да и вообще, прямо скажем, террорист ваш Блюмкин весьма профессиональный. И что у него на уме, мы не знаем. Потому я уже распорядился усилить охрану ссыльных оппозиционеров в Горках. Вдруг он попытается, например, вывезти куда-нибудь Троцкого? Но и исключать организацию настоящих террористических актов со стороны Блюмкина нельзя. Потому необходимо дополнительно усилить охрану стратегических объектов в Москве.

День перед поездкой пролетал стремительно. Суета подстегивалась не только необходимостью сдать все дела Трилиссеру, но и тем, что требовалось самому все организовать на собственном маршруте. Для этого всем подразделениям ОГПУ по пути следования были разосланы указания. Да и особый бронепоезд со штабным вагоном требовалось подготовить, оформив соответствующие распоряжения, связанные с изменениями расписания движения железной дороги. А еще, прежде, чем отправиться в это своеобразное политическое турне в сторону Новосибирска, я, разумеется, заехал домой, чтобы попрощаться с женой и ребенком. И потом уже, снова вернувшись на Лубянку, дал указания собираться своей верной секретарше. Что Эльза восприняла с искренним восторгом.

Моя поездка составляла государственную тайну, о ней не имели понятия ни простые люди, ни даже самые пронырливые журналисты. Тем не менее, о моем маршруте заранее были проинформированы все руководители на местах по партийной линии. Об этом позаботился сам генсек, разослав указания через своих аппаратчиков, как и обещал мне. Как бы там ни было, а к десяти вечера все было готово.

На вокзале меня провожал Глеб Бокий. Весь вокзал был оцеплен чекистами в гражданской одежде. А непосредственно перед поездом на перроне выстроились сотрудники ОГПУ в форме пограничников, вооруженные винтовками. В составе бронепоезда, помимо многочисленной и хорошо вооруженной охраны, имелись пулеметные и даже орудийные башни, а штабной вагон посередине и два паровоза по краям были бронированными. Я даже не ожидал увидеть такую мощную передвижную крепость, внутри которой меня вот-вот должны были повезти в далекую Сибирь.

Интерьер, отделанный деревом, сразу порадовал. Да и проводником у меня оказался сам начальник поезда, который был со мной весьма любезен и, проводив внутрь, тут же деликатно удалился в свое маленькое купе, расположенное прямо у входа. С его слов выяснилось, что этот бронепоезд остался еще с дореволюционных времен и принадлежал когда-то Генштабу царской армии, а в распоряжении чекистов оказался уже после экспроприации. Пройдя дальше внутрь со своим чемоданчиком, в котором я прихватил из дома запасное белье и кое-какую одежду, я удивился простору внутреннего пространства, поскольку вместо ожидаемого сплошного длинного коридора с купе за раздвижными дверями очутился посередине вагона в самом настоящем передвижном кабинете с большим столом в центре и с удобными мягкими креслами с кожаной обивкой, расставленными вокруг него.

Поставив свой чемодан на красный ковер, покрывающий пол, я рассматривал в свете электрических ламп-бра богатое убранство, оставшееся с дореволюционных времен и каким-то чудом избежавшее расхищения народными массами. Поверх декоративных панелей из красного дерева висели небольшие картины с вполне мирными пейзажами Средней полосы России. А за маленьким столиком в углу, предназначенным для стенографистки, уже сидела и улыбалась мне Эльза, заскочившая в штабной вагон раньше меня вместе с сотрудниками охраны.

Более привычный мне коридорчик в вагоне начинался дальше за большим кабинетом по правой стороне. И там, разумеется, находились жилые помещения. Полюбовавшись интерьером и картинами, я отнес свой чемодан в первое купе, которое Бокий, вошедший вместе со мной внутрь, назвал генеральским. И действительно, тут было просторно и уютно, а к услугам важного пассажира имелся даже собственный туалет, отделенный от купе маленькой дверью. Заглянул я и туда, убедившись, что к приходу такого большого начальника, вроде меня, все идеально вымыто и даже повешено чистое полотенце рядом с умывальником.

Желая растянуть мои проводы, Глеб Бокий вызвался проехать в моей компании по железной дороге пару станций, и мы с ним разговаривали о всякой ерунде. Поиски Блюмкина пока ни к чему не привели. А расшифровка беседы этого террориста с Троцким тоже не продвигалась. Потому Бокий коротал время, ожидая все-таки результатов от сотрудников СПЕКО.

После того случая с молнией на могиле вятичей в Горках, Глеб какое-то время обращался ко мне только на «вы» и по имени-отчеству. И я с трудом убедил его снова называть меня просто Вячеславом, хотя бы наедине. Когда мы уселись напротив друг друга за купейный столик, пристроенный у окна, поезд как раз тронулся. И Бокий спросил:

— Я вот только одного не понимаю, Вячеслав, в чем же будет состоять твоя работа в Сибири по коллективизации? Ты уже наметил себе какой-нибудь план действий?

Прежде, чем ответить ему, я покрутил ус, задумавшись. Ведь, на самом деле, никакого плана у меня не имелось. Потому ответил:

— Надеюсь, что втянусь во все эти вопросы уже на месте. Я, конечно, не агроном и не землеустроитель, но, что-нибудь соображу, наверное. Как я понимаю, сельское хозяйство — это организм весьма непростой. Потому и менять в нем что-либо следует все-таки осторожно. А нахрапом, как предлагают некоторые товарищи, можно только дров наломать. Потому сначала вникну в положение дел на местах, посоветуюсь там с руководителями, а потом уже и решать буду. А какие меры приму, так об этом сейчас преждевременно думать.

Глядя на Глеба Бокия, я размышлял, что до сих пор не до конца понимаю, искренний он мой союзник, или же все-таки ведет какую-то собственную игру? Возможно ли, что он просто действует в каких-то своих тайных интересах настолько виртуозно, что я даже и не замечаю, что вся искренность с его стороны — лишь игра, и не более? Но, какова тогда его истинная цель?

Тем не менее, внешне я демонстрировал ему полное доверие, как и он мне. Хотя корни его интереса к эзотерике и оккультизму мне до сих пор до конца ясны не были. Ведь во всем должен прослеживаться какой-нибудь мотив. Не просто же праздный обывательский интерес движет этим неординарным чекистом? Значит, мотивация его, скорее всего, весьма серьезна. Не даром же потом, насколько я помнил, даже немецкое Аненербе интересовалось исследованиями, проводимыми в отделе у Бокия? Те немцы вряд ли были дураками. Значит, какая-то серьезная подоплека под всеми этими его «увлечениями», возможно, имелась.

Быть может, Глеба интересует та же Шамбала, как способ заполучить абсолютную власть? Но, определенно судить об этом я не мог, поскольку это требовало и от меня погружения в его любимую тему. А я, конечно, занимался пока совсем иными вопросами. Так что надеялся я в плане выведения Бокия «на чистую воду» на то, что он и сам как-нибудь проявит себя, если обстоятельства сложатся должным образом. И меня в этой связи очень занимал вопрос о том, не перегрызутся ли мои заместители между собой, пока я буду в Сибири?

— О чем задумался, Вячеслав? — спросил Бокий, прервав паузу.

— Да так. Озабочен я тем, как вы тут без меня будете. Ты же не ладишь с Трилиссером, — констатировал я.

— Не стоит беспокоиться. Я тебя не подведу. Понимаю, что не до интриг сейчас. Постараюсь с Меером не конфликтовать, — заверил меня Глеб.

А я предупредил Бокия:

— Только, пожалуйста, не называй его так. Он почему-то стыдится, что ли, своего происхождения? Я не очень понимаю, почему? Но то, что он предпочитает, чтобы Михаилом Москвиным все его называли — так это точно.

Глеб посмотрел мне прямо в глаза и сообщил:

— Странноватый он человек, хотя и не глупый. Если сказать честно, Вячеслав, то, когда у меня случился конфликт с Трилиссером из-за финансирования экспедиции в Шамбалу, которою он мне зарубил вместе с Генрихом Ягодой, я под Меера начал копать. И, представь, накопал кое-что интересное. Например, четко прослеживается, что его сотрудники из ИНО злоупотребляли средствами, выделяемыми для поддержки революционной борьбы английских шахтеров. Я только не успел понять, насколько масштабное воровство там имело место. И было ли оно с попустительства Меера организовано или же за его спиной происходило? Доказательств его прямой причастности я не нашел, но, то, что воровство средств внутри ИНО имело место, не приходится сомневаться. А сейчас еще вот думаю о том, не связан ли этот Блюмкин непосредственно с Меером? С чего это террорист у Трилиссера на таком хорошем счету, что начальник ИНО его даже главным нашим резидентом в Стамбуле назначил? Так что у меня к Мееру вопросы имеются. Но, раз я тебе обещал, то задавать их ему сейчас не буду. Даже не намекну. Так что езжай спокойно. А мы тут справимся сами как-нибудь.

Вскоре Бокий вышел на пригородном полустанке, а мой начальственный поезд покатил дальше на восток, подминая под себя в ночи снег, падающий на рельсы в свете прожектора головного бронированного паровоза.

Глава 19

Как только Глеб Бокий покинул бронепоезд, ко мне в купе заскочила Эльза. И секретарша устроила мне такую бурную чувственную ночь, что даже под убаюкивающий мерный перестук колес на стыках рельсов заснуть не удалось. Лишь совсем под утро, когда растрепанная Эльза тихонько выскочила обратно в свое небольшое, но тоже одноместное купе, расположенное рядом и предназначенное для адъютанта царского генерала, я все-таки провалился в сон.

Мне опять снился ангел, которого я тут же спросил:

— А ты, брат, случайно не Люцифер?

На что он расхохотался, заявив:

— До чего же вы, люди, ограниченные существа! Вот в вашей популяции сколько особей насчитывается? Миллиарды, не так ли? А почему же, по-вашему, нас должно быть так мало, что вы и знаете всего имен двадцать из всех мифов, легенд и преданий, которые дошли до вас из глубины времен? Ведь нас тоже много! Неужели же вы думаете, что гораздо более древняя цивилизация, которая расселилась не только в привычном вам космосе, но и в параллельных мирах, состоит всего лишь из нескольких десятков особей? Это же противоречит здравому смыслу! Вы сами, вернее ваши предки, напридумывали себе этих сказок про падшего ангела Люцифера и про справедливых архангелов Михаила и Гавриила. И с тех пор веками следуете этим нелепым выдумкам, веря в них, словно то и есть истина, а не искаженные отголоски каких-то событий другого мира, которые люди даже не могли правильно интерпретировать, придумав мифы в меру своего понимания. А все оттого, что вы не знаете о нашей цивилизации почти ничего. Лишь иногда какие-то отрывочные сведения просачиваются в ваш мир от таких людей, вроде тебя, которых мы выбираем в качестве ключевых фигур ради изменения потока событий. Но, те ключевые фигуры, которые разглашают тайну, перестают быть ключевыми. Если в процессе эксперимента сведения о нас просачиваются в ваш мир, то мы прекращаем сотрудничество, а ключевая фигура погибает. Эксперимент должен оставаться чистым.

— Угрозу понял. Тайну не выдам, не беспокойся. Я хорошо представляю себе, что такое допуск высшего уровня. Так что можешь рассказать мне о своей цивилизации, — сказал я.

Он пообещал:

— Расскажу, когда в этом будет целесообразность. А сейчас о деле. В целом, я пока доволен ходом эксперимента. Вектор развития истории ты уже сдвинул. Теперь будь готов к турбулентности. Поток исторических событий сопротивляется при смещении и легко может захлестнуть. Все твои навыки за последнее время выросли на десять процентов, потому у тебя есть потенциал для преодоления грядущих трудностей. Дополнительная помощь будет поступать по мере необходимости…

В этот момент я проснулся из-за того, что солнечный луч, упавший сквозь окошко-иллюминатор, которое я не задраил на ночь и даже не завесил шторкой, ударил мне прямо в глаза. Я встал с мягкого дивана и выглянул наружу. Утреннее зимнее солнце всходило на безоблачное небо, а вокруг распростерлись замерзшие поля, накрытые искрящимся снегом. Там властвовал лютый январский мороз, а в штабном вагоне было тепло и уютно. Когда я привел себя в порядок после сна, выйдя из генеральского купе, уже вовсю наступил новый день.

Сидя за столиком для стенографистки в передвижном штабном кабинете, Эльза делала вид, что ничего особенного ночью не происходило. Она лишь мило улыбнулась мне в то время, когда разбирала и чистила свой револьвер. А лучи утреннего зимнего солнца косо ложились на большую карту страны, повешенную на перегородку роскошного штабного вагона поверх панели из красного дерева. И я смотрел на пройденный маршрут, заботливо отмеченный начальником поезда маленькими красными флажками, наклеенными на булавки и воткнутыми в карту в местах тех станций, которые мы уже проехали. Судя по этим флажкам, бронепоезд, двигаясь без остановок всю ночь напролет, довольно быстро для этого времени преодолевал простор.

Над картой под самым потолком висел небольшой портрет Сталина. И, глядя на него, я задумался о роли ключевых фигур. Это выражение, приснившееся мне, сказанное мне во сне ангелом, до сих пор не выходило из головы. Действительно, получалось, что отдельные личности влияли на исторический процесс очень серьезно. Взять того же Иосифа Виссарионовича. Чем не ключевая фигура? Ведь от него зависит настолько многое, что, кажется, что без него все пойдет наперекосяк и даже рухнет. Его личная мера ответственности за развитие событий чрезвычайно велика.

Но, во сне, как мне казалось, ангел имел в виду все-таки немного другое. Та ключевая фигура, о которой им говорилось, по мысли экспериментатора должна была переломить намечающуюся тенденцию в развитии исторического процесса. То есть, получалось, что, будучи ключевой фигурой в руках этого экспериментатора ангельского вида, я должен буду каким-то образом Сталину противостоять, идти ему поперек, так, что ли? Но, мне этого совсем не хотелось.

Возможно, я желал немного подкорректировать устремления генсека, посоветовать ему что-нибудь полезное, чтобы он не наломал таких дров с коллективизацией, индустриализацией и чистками, как в моей прошлой жизни. Я искренне хотел вылечить его больную руку, чтобы он сделался чуть добрее и покладистее. Но, действовать ему наперекор я не собирался, отлично понимая, что, несмотря на все ошибки, Сталин пытается сделать Советский Союз лучше и сильнее. Он старается, как может, как умеет, как позволяют обстоятельства, в конце концов. И я ему, конечно, не враг. Потому я терялся в догадках, как смогу выкрутиться из того трудного положения, в которое меня поставил экспериментатор ангельской внешности из сна. Если, конечно, все эти мои странные сны имеют под собой какую-то реальную почву, а не являются плодом моего собственного воображения, например, как побочный эффект после переселения моей души в тело Менжинского?

Нижний Новгород бронепоезд миновал, когда я еще спал. И теперь мы приближались к Казани. А я уселся за большой штабной стол и задумался о том, что еду, фактически, один. Никакую команду, которую можно было бы взять с собой в эту поездку, я не собрал. Не успел привлечь к работе над темой коллективизации ни видных ученых-агрономов, ни специалистов по юридическим вопросам, связанным с отведением земель и землепользованием, ни даже каких-либо серьезных соратников, на которых мог бы положиться. Кроме Эльзы, разумеется. Но, она не в счет, поскольку помочь мне в сельскохозяйственных вопросах вряд ли сможет.

Солнце по-прежнему падало внутрь сквозь круглые окошки-иллюминаторы, которые, обычно, устанавливают на кораблях. И, если дать волю воображению, то казалось, что бронепоезд не едет, а плывет по бескрайнему белому заснеженному простору, словно ледокол, ломающий льдины с перестуком рельсовых стыков. Невольно я разглядывал и Эльзу, сидящую за своим столиком, оборудованным не только обычной пишущей машинкой и специальной для стенографирования, но и аппаратурой связи в виде телеграфного аппарата, позволяющего принимать и отправлять телеграммы прямо из поезда. Как раз в этот момент моя секретарша с сосредоточенным видом принимала какие-то сообщения, просматривая с интересом телеграфную ленту, отрывая от нее кусочки и тут же приклеивая их канцелярским клеем на бланк. Потом она дешефровывала текст с помощью специальной таблицы и только затем печатала готовое сообщение. Вскоре она встала со своего места и подала мне лист, сказав:

— Вячеслав Рудольфович, вам телеграмма от товарища Сталина.

Пробежав небольшой текст глазами, я улыбнулся: «Вскрыли сейф Свердлова. Все в точности, как вы сказали. С этого дня входите в Политбюро кандидатом. В газетах будет опубликовано. Желаю удачной поездки». Генсек, похоже, еще раз уверился в моей преданности, раз я не обманул его насчет сейфа, потому и проявил такую благожелательность, даже телеграмму послал.

Едва я дочитал сообщение, как в передвижной штаб вошел начальник поезда, лично выполняющий для меня обязанности проводника. Это был человек немолодой, проживший больше полувека и повидавший жизнь еще в царское время, с усами по нынешней сталинской моде, одетый в темно-синюю железнодорожную форму, утвержденную в 1926 году Наркоматом путей сообщения, с перекрещенными топором и якорем светлого металла на петлицах из красной эмали и на кокарде фуражки с лакированным козырьком. К своему стыду, я даже не запомнил, как его зовут, настолько был увлечен разговором с Бокием, когда проходила посадка. Теперь же начальник поезда интересовался, не желаю ли я откушать. Так он и произнес. И в этом его старорежимном слове «откушать» словно бы слышался отзвук тех лет, когда этот же железнодорожник обслуживал еще генералов и аристократов царской поры.

Впрочем, идея подкрепиться показалась мне весьма своевременной, поскольку завтрак я проспал. И вскоре по распоряжению поездного начальника откуда-то из другого вагона два повара в характерной белой одежде с колпаками на головах прикатили целую этажерку на колесиках полностью уставленную едой, от которой исходили аппетитные ароматы. Естественно, аппетит разыгрался. И я, разумеется, пригласил для компании к своему столу Эльзу, велев подать нам с секретаршей трапезу на двоих. Часы показывали половину двенадцатого. Так что для завтрака было несколько поздновато, а для обеда — рановато. Хотя, судя по обилию еды, трапеза больше напоминала все-таки обед.

Пожелав приятного аппетита, я спросил Эльзу:

— Не напомнишь ли, как зовут начальника поезда?

Она подняла на меня свои зеленые глазища, оторвав взгляд от тарелки с вкуснейшим омлетом, сдобренным сыром и посыпанным свежей зеленью, и ответила:

— Яков Степанович Магницкий.

А я задал еще один вопрос:

— Может быть, ты знаешь и то, почему у железнодорожников на эмблеме скрещенные топор и якорь?

И она ответила вполне обстоятельно:

— Топор означает, что железнодорожники прокладывают пути сквозь леса, а якорь — что поезда минуют и водные преграды по мостам или на паромах.

Эта женщина знала много чего. Эрудиции ей вполне хватало для служебных обязанностей. Да и должность секретарши большого начальника, видимо, требовала владения многими вопросами, а не только искусством соблазнения. Ведь по службе, если смотреть объективно, не принимая во внимание нашу с ней порочную связь, Эльза исполняла все очень четко. Про нее с уверенностью можно было сказать, что жила она своей работой и интересами своего начальника, отдавая этому служению всю себя без остатка. И пусть она всего лишь женщина, но с ней я чувствовал себя надежно защищенным. Глеб Бокий сказал мне как-то не то в шутку, не то всерьез, что Эльза легко попадает из револьвера белке в глаз с полусотни метров. И я почему-то не сомневался в этом.

Глава 20

После трапезы начальник поезда сообщил, что в Казани будет сделана остановка из-за технической необходимости пополнить запасы воды, угля и продуктов. Ведь на бронепоезде, помимо нас с Эльзой, размещались больше сотни человек. И большинство из них не были железнодорожниками, а составляли роту охраны из Дивизии особого назначения имени Дзержинского при Коллегии ОГПУ СССР. Эти воины свое дело знали. Многие прошли и Первую мировую, и Гражданскую, показав себя в деле прежде, чем им доверили служить в этом подразделении особого назначения. Артиллеристы и пулеметчики постоянно дежурили в бронебашнях. А командиры вели наблюдение за обстановкой круглосуточно.

Мы остановились на запасных путях, но недалеко от вокзала. Узнав, что поезд будет стоять довольно долго, больше часа, я решил немного пройтись, а Эльза составила мне компанию. Ведь никто же здесь не знал о моем приезде. Поездка проходила в режиме секретности. Это власти в Сибири были предупреждены, что прибудет Менжинский, а здешним из Москвы просто сообщили, что такой-то специальный литерный поезд проследует транзитом из Москвы дальше на восток вне расписания. Казанскому железнодорожному начальству из столицы приказали обеспечить отсутствие помех в движении, не уточняя, кто на этом поезде едет, или же на нем просто перевозят что-нибудь важное и ценное. Так что я сохранял инкогнито. И все равно, с точки зрения обеспечения собственной безопасности, наверное, решение покинуть свою передвижную крепость было опрометчивым поступком. Просто мне сильно захотелось размять ноги и взглянуть поближе на монументальное здание вокзала со шпилем посередине, построенное в конце 19-го века.

Выходя наружу, я подумал, что, в сущности, никакой опасности в том, чтобы немного прогуляться в компании Эльзы по вокзалу и возле него, нету. Сейчас середина дня, вокруг людное место, да и люди все свои, советские. Но, я немного не учел местный колорит. На вокзале со всех сторон нас окружала толпа ожидающих поезда с мешками, с большими сумками, с корзинками и с чемоданами. Многие стояли возле своих вещей, или даже сидели на них, а те, кому повезло больше, заняли места на деревянных скамейках, которых не хватало и на половину пассажиров, стремящихся уехать куда-то из Казани.

Мороз здесь был не слишком сильный, а небо оставалось ясным. Но, народ, скопившийся на вокзале и вокруг него в связи с задержкой движения в расписании поездов, вызванной приоритетным перемещением нашего бронепоезда, выглядел в массе своей недовольным, мрачным и убогим. Женщины и мужчины, ожидающие свои поезда, одетые в дорогу кто во что горазд, в основном, в подшитые и с заплатками черные пальто или в старые серые шинели, обутые в подвязанные расклеившиеся ботинки или в сношенные почти до дыр сапоги, смотрели на нас, чистых и ухоженных москвичей, с плохо скрываемой завистью на грубых неулыбчивых лицах, обрамленных у многих давно нестриженными и немытыми волосами, выбивающимися из-под теплых шапок и платков.

А на привокзальной площади бойко шла торговля. Многочисленные лавки нэпманов предлагали отъезжающим недорогую еду, вроде баранок, вяленой рыбы или соленых огурцов, и различные вещи, полезные в дороге: от несессеров с полным набором предметов для бритья, до новеньких прямоугольных чемоданов из фанеры, оклеенных чем-то вроде дерматина, и с накладками по углам, сделанными из толстой кожи. Чумазые мальчишки продавали газеты, а бабульки, одетые в какую-то многослойную рванину, торговали пирожками разных видов.

Ни одного милиционера я почему-то на привокзальной площади не заметил. Хотя такой стратегически важный объект, как вокзал, вроде бы, милиция должна была патрулировать круглосуточно. Попались на глаза лишь два дворника, которые явно не справлялись с многочисленным мусором, хотя и орудовали метлами без остановок. На привокзальной площади выстроились повозки с извозчиками, которые использовались вместо такси. А вот автомобилей, в отличие от Москвы, почти не было.

Видимо из-за того, что присутствие милиции не замечалось, перед вокзалом и внутри него шныряли разные подозрительные типы, вроде бродяг солидного возраста, забулдыг возраста среднего или же совсем юных беспризорников. И все эти асоциальные элементы, разумеется, высматривали добычу, искали, чем бы поживиться. Когда мы с Эльзой уже пошли обратно, нас начали брать в клещи двое чернявых парней лет по двадцать пять на вид. Один был в старом пальто, а другой — в шинели.

Я заметил их возле ларька с чемоданами. Оба парня возникли, словно бы, из ниоткуда. Когда мы с Эльзой рассматривали ассортимент у торговцев чемоданами, они появились внезапно, стояли рядом и смотрели на нас. А потом они пошли за нами, причем, вроде бы, врозь. Один из них, одетый в пальто, все время держался слева, а другой, в шинели, — справа. Они сразу не приближались к нам, но явно шли параллельно, посматривая в нашу сторону косо. Подозрения мои окрепли, как только я заметил, что друг другу эти типы делают какие-то знаки пальцами, словно глухонемые. Но, то не были обычные знаки из азбуки жестов глухонемых, а какие-то иные, которые я не мог интерпретировать.

Возможно, я был чересчур подозрителен, но и Эльза заметила неприятных сопровождающих одновременно со мной. И я обратил внимание, как пальцы ее правой руки элегантно скользнули в черную дамскую сумочку, подвешенную на ремешке через плечо, внутри которой покоился револьвер. Я тоже не был безоружен, имея в кармане пальто готовый к стрельбе «Браунинг». Но, на вокзале парни и не думали нападать. Они просто вели нас, следя за нами алчными глазами, словно охотники, увидевшие дичь. Впрочем, между зданием вокзала и бронепоездом нам предстояло преодолеть через железнодорожные пути довольно приличное расстояние метров триста, не меньше, где уже кончались перроны и не было народа. И там мы, конечно, останемся с преследователями наедине.

Существовал очень простой выход из этой ситуации. Ничто не мешало мне подойти к главному милицейскому посту, расположенному внутри вокзала, чтобы попросить содействие. А то, что местные милиционеры халатно относятся к своим обязанностям, предпочитая не патрулировать на морозе, а отсиживаться в тепле вокзального помещения, совсем не значит, что милиции на вокзале недостаточно. Просто милиционеры ходят внутри вокзала. Либо же я мог подойти к коменданту, чтобы из его кабинета вызвать свою охрану с бронепоезда. Или же мне просто надо было добраться до любого телефонного аппарата, чтобы позвонить в местное отделение нашего ведомства, и сотрудники оперативной группы приехали бы на вокзал.

Но, ничего этого я делать не хотел, поскольку не желал обнаруживать собственное присутствие. Раз уж решил побыть здесь инкогнито, то буду уже играть роль до конца. Может и не рискнут напасть эти парни, кто их знает? А если и нападут, то отобьемся. Так я решил. Разумеется, я рисковал, но почему-то желание проверить Эльзу в деле, как телохранителя, не давало мне покоя. А ситуация как раз складывалась подходящая. И я зачем-то очень хотел убедиться, не соврал ли Бокий насчет меткой стрельбы моей секретарши. Какое-то непонятное любопытство распирало меня, заставив забыть элементарные правила безопасности.

Не знаю, что на меня нашло, наверное, нездоровая страсть захлестнула с головой, но этот риск возбуждал меня. И я внимательно следил не только за преследователями, но и за реакциями Эльзы. Достаточно коротко стриженная, в большом зеленом берете поверх своих черных волос, едва тронутых сединой, и в зеленом пальто, напоминающем покроем шинель, только приталенную сильнее обычной, с прямым носом и с большим чувственным ртом над достаточно широким подбородком, эта женщина отнюдь не выглядела эталонной красавицей. Она даже не носила никаких украшений. Но, было в Эльзе нечто такое, что тянуло меня к ней просто неудержимо, вопреки любому здравому смыслу. Это чувство даже нельзя было назвать любовью, скорее, между нами имелась та животная страсть, которая возникает между двумя сильными хищниками, самцом и самкой, в дикой природе. Потому, наверное, мне так хотелось посмотреть, как эта моя самка расправляется с добычей.

И совсем скоро такая возможность представилась. Едва мы отошли от вокзала и пошли по путям в сторону своего поезда вдоль каких-то товарных составов, из-за которых наш бронепоезд, стоящий подальше, совсем не просматривался, как парни резко приблизились. Здесь между вагонами уже никого, кроме нас и наших преследователей, не было. Они по-прежнему не нападали, видимо ждали, пока мы отойдем немного подальше от вокзала. Но, оба заметно приблизились, следуя теперь всего в нескольких шагах позади нас. Эльза не стала ждать развития событий, обернувшись и резко спросив первой:

— Почему вы за нами идете? Что вам нужно?

— Гоните деньги, отдайте сумочку и пальто снимайте оба! Тогда не убьем, — зловещим скрипучим голосом проговорил парень, одетый в шинель.

Сказав так, он потянул из-за пазухи пистолет. А второй грабитель начал доставать самый настоящий кинжал длиной сантиметров тридцать. Вот только они не учли реакцию Эльзы. Парня, вооруженного пистолетом, она мгновенно прикончила, выстрелив ему в грудь прямо через свою сумочку. Второй же оцепенел на миг от неожиданного выстрела женщины, не ожидая ничего подобного от этой не очень молодой гражданки, одетой в зеленое под цвет ее больших выразительных глаз. Потому у моей секретарши было время, чтобы вытащить свой револьвер из продырявленной сумки на свет и спокойно всадить вторую пулю точно в переносицу бандиту, вооруженному кинжалом.

Все произошло настолько быстро, что я не успел произнести ни слова, как все уже было кончено. Оба грабителя лежали мертвыми между вагонами. И мне не оставалось ничего, как проговорить с упреком:

— Зачем же ты поубивала их обоих? Кого же мы теперь будем допрашивать?

— Ой, простите, Вячеслав Рудольфович, я даже не подумала об этом. Просто привычка такая, стрелять первой, — пробормотала она, потупив свои блудливые глазки.

А «Наган» в ее руке все еще продолжал дымиться. От убитых пахло порохом, кровью и мочой. И в этот момент мне очень хотелось взять Эльзу прямо там, притиснув ее к стенке вагона на месте убийства незадачливых преступников, случайно напоровшихся на опаснейшую хищницу, скрывающуюся под личиной безобидной гражданки в зеленом пальто. Но, ничего такого я позволить себе не мог, потому что на звуки выстрелов, ловко перелезая под вагонами товарняков и перепрыгивая через сцепки, уже спешили мои многочисленные охранники со стороны бронепоезда.

Глава 21

Эльза оставалась невозмутимой. Спрятав револьвер в свою простреленную сумочку, она достала папиросу, подожгла ее с помощью бензиновой зажигалки в серебряном корпусе с логотипом «IMCO», явно где-то экспроприированной, и закурила. Когда подбежали наши бойцы, она так и стояла между вагонов, глядя на трупы и стряхивая на них табачный пепел своими тонкими, но сильными пальцами. Ко мне с пистолетом Маузера в руке подскочил возбужденный командир воинов-дзержинцев. Он не успел ничего сказать, как Эльза обратилась к нему первая.

Женщина проговорила спокойно и четко, указывая на убитых:

— Они покушались на товарища Менжинского. И я их застрелила.

Скомандовав бойцам оцепить место и организовать охранение, командир воскликнул:

— Черт! Целых два трупа!

Взглянув на меня, тут же, все-таки, добавил:

— Простите, товарищ Менжинский, не сдержался. Не каждый день такое увидишь, чтобы женщина могла вот так…

— Я еще и не такое могу, — улыбнулась Эльза его словам, пуская дым ртом.

А я дал командиру своих дзержинцев с какой-то непролетарской фамилией Корольчик задание разобраться с происшествием, но не допускать огласки. Публичный скандал мне устраивать совсем не хотелось. Мое присутствие на месте происшествия надлежало сохранить в тайне. В целях конспирации я поручил Корольчику сообщить местным властям, что покойными было совершено нападение на часового.

Я понимал, что бандиты, похоже, расплодились у вокзала с молчаливого попустительства местной милиции. И сотрудникам ОГПУ Казани теперь предстояло много работы по выявлению виновных в этой халатности. Соответствующее распоряжение им будет направлено в ближайшее время. Выдав необходимые указания, я собирался вернуться в вагон, позвав с собой и Эльзу. Но, она все стояла над убитыми, словно зеленоглазая пантера, охраняющая дичь, загнанную только что. Закончив курить, она подняла кинжал, выпавший из рук одного из налетчиков, и рассматривала его.

— Хорошая сталь, булатная, — проговорила она, глядя на переливы муара на остром лезвии под лучами холодного январского солнца.

Моя секретарша все еще стояла там, когда я уже решительно пошел в сторону своего штабного вагона. Корольчик уже сбегал позвонить к вокзальному коменданту. И вскоре должны были подъехать местные чекисты, которые займутся расследованием засекреченного дела «о нападении на часового литерного поезда». А я не собирался светиться, скрывшись внутри бронепоезда.

Для меня инцидент был исчерпан. Но, после всего случившегося, осталось стойкое неприятное ощущение, словно вляпался в дерьмо. Вроде бы все закончилось хорошо, нападавшие ликвидированы, и чекистами будет проведено расследование. Но, пережитый стресс все-таки еще не рассосался. Я хоть и имел за плечами многолетний стаж оперативника, повидавшего всякое в девяностые, вот только убийства всегда вызывали неприятные чувства. Особенно, когда все это происходило прямо рядом, можно сказать, что перед самым носом! Пожалуй, это время не менее жестокое, чем те девяностые. И я еще раз только что убедился в этом. Окажись эти двое бандитов не обыкновенными грабителями, любителями легкой наживы, а профессиональными убийцами, они могли бы застрелить нас с Эльзой, не подходя вплотную. Так что риск погибнуть имелся немалый. Вот она, наверное, та самая турбулентность, о которой я услышал в своем сне!

Как бы там ни было, а я почувствовал себя вымотанным. Какое-то нехорошее предчувствие захлестнуло меня. Заперев дверь изнутри и распахнув настежь иллюминатор в своем бронированном купе, я какое-то время дышал морозным воздухом, успокаиваясь. Потом решил принять душ. Мое привилегированное положение большого начальника позволяло пользоваться туалетной комнатой на любой стоянке. Раздевшись, я стоял под теплой водой, подающейся из железнодорожного «титана», не в силах пошевелиться, и смотрел, как вода, стекая с меня, уходила в дырку в полу небольшой душевой кабинки. С наслаждением помывшись, я вытерся насухо и, открыв свой чемодан, достал оттуда чистое белье, переодевшись. Только после этого я и почувствовал некоторое облегчение.

Пока мылся, слышал, как хлопнула дверь в соседнем купе. Значит, Эльза тоже вернулась. Но, разговаривать с ней мне не хотелось. Я не желал прямо сейчас обсуждать происшествие. Одутловатые мерзкие рожи убитых все еще стояли перед моими глазами. Одеваясь, я почувствовал, что поезд тронулся. Одевшись в черный костюм-тройку и нацепив на ноги лакированные туфли, я покинул купе, пройдя в штабной кабинет-салон.

Там как раз суетился начальник поезда, который, в ответ на мой удивленный взгляд, сообщил, что приближается время обеда. Он, действительно, накрывал на стол, застелив его белой скатертью и расставляя поверх нее фарфоровые тарелки, раскладывая серебряные ложки, вилки и ножи. Сзади пахнуло знакомым запахом папирос. Это неслышно со стороны своего купе подкралась Эльза. И я даже вздрогнул от того, что она на миг показалась мне самой настоящей пантерой, а не обыкновенной женщиной. Впрочем, разогнавшись, поезд уже так стучал на рельсовых стыках, что ничего удивительного в том, что я не услышал ее шаги, не было.

На стоянке в Казани из-за происшествия мы потеряли слишком много времени. Когда сели обедать, день за иллюминаторами бронепоезда уже угасал. К тому же, небо снова заволокло тучами. И вскоре вокруг нас в сумраке угасающего короткого зимнего дня бушевал настоящий снежный буран. Но внутри было по-прежнему тепло. Начальник поезда и его подчиненные добросовестно выполняли свою работу, создавая весь этот передвижной железнодорожный уют.

Мы катили дальше на восток и одновременно поглощали пищу. Но, разговаривать мне с Эльзой по-прежнему не хотелось. А кому хочется разговаривать за обедом с убийцей? По этому поводу внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я понимал, что она действовала правильно с точки зрения телохранителя. Но, принять то, что эта милая зеленоглазая женщина умеет убивать людей настолько хладнокровно, я сходу не мог. И это противоречие заставляло меня есть молча. Потому что я не знал, что сказать ей. И она, похоже, почувствовала мое смятение.

Позвав начальника поезда, Эльза спросила его: