Помоги проекту - поделись книгой:
4) для проведения аварийного ремонта жилья и обеспечения основных коммунальных услуг.
18. Контрольным советом будут предприняты соответствующие шаги для осуществления контроля и права распоряжения принадлежащими Германии внешними активами, еще не находящимися под контролем Объединенных Наций, принявших участие в войне против Германии.
19. Выплата репараций должна оставлять достаточно ресурсов, чтобы дать возможность немецкому народу прожить без внешней помощи. При выработке экономического баланса Германии должны быть предусмотрены необходимые средства для оплаты импорта, одобренного Контрольным советом в Германии. Для оплаты такого импорта в первую очередь должны использоваться поступления от экспорта из текущего производства и запасов.
Вышеуказанное положение не будет применяться к оборудованию и продукции, упомянутым в пункте соглашения о репарациях (см. ниже).
Комментария заслуживают три момента. Во-первых, высказывались призывы к проведению согласованной политики (пункт 14), но она так и не была согласована. Разумеется, предполагалось, что все эти меры должны определяться Контрольным советом. Но это был четырехсторонний орган, который мог действовать лишь при согласии всех четырех членов, а на практике оказалось невозможным выработать общую политику по ряду вопросов (например, по валютной реформе), поскольку Совет не смог прийти к согласию. Западные державы не хотели действовать самостоятельно в вопросах, отнесенных Потсдамскими решениями к компетенции центральной власти, и поэтому на некоторое время ряд насущных проблем пришлось отложить. Но к моменту принятия Потсдамских решений русские без консультаций с союзниками уже взяли на себя обязательства по земельной реформе, репарациям и линии Одер-Нейсе. Если они собирались так действовать и дальше, то предположение о том, что Контрольный совет сможет согласовать общую политику, выглядело довольно смелым.
Во-вторых, пункт, призывающий к проведению единой политики, заканчивается тем, что, при всей видимости разумности, предусматривается, что при ее применении «при необходимости учитываются различные местные условия». Это одна из тех удобных фраз, которые один американский политик однажды назвал «уклончивыми» и которые, в руках умелых адвокатов, могут быть использованы для того, чтобы уйти от тех обязательств, которые в противном случае казались бы «железобетонными». Включение такого положения в любое соглашение, где добросовестность всех сторон не может считаться само собой разумеющейся, чревато неприятностями.
В-третьих, внимательное изучение покажет, что действие этих пунктов зависит от расплывчатой концепции уровня жизни, который должен быть разрешен для Германии, и в этом решающем пункте используемые формулировки выглядят наиболее неудовлетворительными.
После указания в директиве JCS № 1067 о том, что основные стандарты жизни не должны оказаться «на более высоком уровне, чем тот, который существует в любой из соседних Объединенных Наций», контрольным органам предписывается
б) Решения о репарациях. Как всегда, русские больше всего были озабочены репарациями, и Бирнс сказал, что эта тема оказалась одним из нерешенных вопросов Потсдамской конференции. Проект текста, который должен был послужить основой для обсуждения, как говорят, был привезен из Москвы Комиссией по репарациям, созданной в Ялте. Но он мог принести относительно мало пользы потому, что Комиссия не смогла достичь какого-либо соглашения по данному вопросу, и потому, что только по прибытии в Потсдам, да и вообще по ходу конференции, англичане и американцы осознали масштабы изъятий.
Они обвиняли русских не только в этом, но и в том, что передача Польше столь значительной территории повлияет на потенциал Германии. Как, спрашивал президент Трумэн, может быть решен вопрос о репарациях, «если часть немецкой территории исчезнет до того, как мы достигнем соглашения о том, какими должны быть эти репарации». Что касается второй жалобы, то русские отрицали, что оба вопроса связаны между собой. В первом случае Майский попытался сформулировать определение военных трофеев, которое оправдывало бы изъятие таких вещей, как ванная сантехника и столовое серебро, но проявил так мало необходимой изобретательности, что впал в немилость к Сталину и навсегда исчез из международной жизни. Затем Молотов откровенно признался в том, что происходит, и предложил в виде компенсации сократить объем претензий. Американцы утверждали, что односторонние действия России сделали невозможным общее решение проблемы репараций. Они утверждали, что справедливое разделение между союзниками стало невозможным теперь, когда один из них уже обошелся без участия остальных и не ведет учет своих приобретений. Единственным удовлетворительным решением в таких обстоятельствах было то, что каждая страна должна была изымать репарации из своей собственной зоны. Это облегчалось тем, что 40 % имеющихся заводов, как считалось, находилось в русской зоне. Если 10-я часть из 60 % предприятий, находящихся в западных зонах, будут дополнительно переданы русским, то их требование о половине от общего объема будет удовлетворено.
Но что собой представляла эта сумма? Сталин и Молотов настаивали на установлении точной суммы и утверждали, что в Ялте была согласована цифра в 20 млрд долларов. Возникла опасность достичь согласия путем ловкого составления чернового проекта. Ведь Комиссии по репарациям было всего лишь поручено взять эту цифру «за основу в своих исследованиях». Бирнс пытался объяснить, что «если вы берете что-то за основу для обсуждения, то не обязательно обязуетесь принять это». Особого успеха он не добился. Однако ему удалось убедить Сталина, что в Потсдаме, по крайней мере, американцы и британцы не собирались называть какую-либо определенную цифру.
«Затем генералиссимус… – говорит Бирнс, – начал торговаться. Сначала он предложил фантастическое увеличение репараций. Затем предложил увеличить с 12 % до 15 % количество капитального оборудования, которое должно быть вывезено из западной зоны в обмен на такие товары, как продовольствие, уголь, лес и так далее. Я сказал, что если он снимет другие свои требования и согласится с двумя другими спорными предложениями, то мы согласимся на 15 %. Он согласился, и вскоре после этого конференция закончилась».
Соглашение о репарациях содержит:
РЕПАРАЦИИ ГЕРМАНИИ
1. Репарационные требования СССР подлежат удовлетворению за счет вывоза из зоны Германии, оккупированной СССР, и за счет соответствующих внешних активов Германии.
2. Репарационные требования Польши СССР обязуется удовлетворить из собственной доли репараций.
3. Репарационные требования Соединенных Штатов, Великобритании и других стран, имеющих право на репарации, подлежат удовлетворению за счет западных зон и соответствующих внешних активов Германии.
4. В дополнение к репарациям, которые должны быть изъяты СССР из своей собственной зоны оккупации, дополнительно из западных зон СССР получает:
1) 15 % пригодного к эксплуатации и комплектного промышленного оборудования, в первую очередь металлургической, химической и машиностроительной промышленности, которое не требуется для германской экономики мирного времени и должно быть вывезено из западных зон Германии, в обмен на эквивалентную стоимость продовольствия, угля, поташа, цинка, древесины, глиняных изделий, нефтепродуктов и прочих товаров, которые могут быть согласованы сторонами.
2) 10 % такого промышленного капитального оборудования, которое не требуется для германской экономики мирного времени и должно быть вывезено из западных зон и передано советскому правительству в счет репараций без оплаты или обмена в любом виде.
Демонтаж оборудования, предусмотренный в подпунктах 1) и 2) выше, должен производиться одновременно.
5. Количество оборудования, подлежащего вывозу из западных зон в счет репараций, должно быть определено не позднее чем через шесть месяцев.
6. Вывоз промышленного капитального оборудования начнется как можно скорее и должен быть завершен в течение двух лет с момента определения, указанного в пункте 5. Поставка продукции, предусмотренной пунктом 4, 1, начнется как можно скорее и будет осуществлена СССР согласованными частями в течение пяти лет со дня заключения настоящего соглашения. Определение количества и характера промышленного капитального оборудования, ненужного для германской экономики мирного времени и потому подлежащего репарациям, производится Контрольным советом в соответствии с политикой Союзной комиссии по репарациям с участием Франции, при условии окончательного утверждения командующим зоной в той зоне, из которой должно быть вывезено данное оборудование.
7. До установления общего количества оборудования, подлежащего вывозу, должны производиться предварительные поставки такого оборудования, которое будет определено как имеющее право на поставку в соответствии с процедурой, изложенной в последнем предложении пункта 6.
8. Советское правительство отказывается от всех претензий в отношении репараций на акции германских предприятий, находящихся в западных оккупационных зонах Германии, а также на германские иностранные активы во всех странах, кроме указанных в пункте 9 ниже.
9. Правительства Великобритании и США отказываются от всех претензий в отношении репараций на акции германских предприятий, находящихся в восточной зоне оккупации Германии, а также на германские иностранные активы в Болгарии, Финляндии, Венгрии, Румынии и Восточной Австрии.
10. Советское правительство не претендует на золото, захваченное союзными войсками в Германии.
Суть Потсдамской схемы заключалась в том, чтобы поставить количество промышленного оборудования, доступного для репараций (в том, что касается западных зон), в зависимость от формулировки общего экономического плана. В Германии необходимо было обеспечить средний уровень жизни не выше среднеевропейского, а в производстве в первую очередь должна использоваться экспортная продукция, необходимая для оплаты импортных товаров, необходимых для того, чтобы немецкий народ мог прожить на этом уровне без внешней помощи. Лишнее промышленное оборудование должно было стать доступным для репараций, и оно должно было включать в себя все военные мощности, подлежавшие ликвидации, и значительную часть отраслей с военным потенциалом, подлежавших жесткому контролю. Оставалось выяснить, сможет ли Германия, разрушенная войной и задыхающаяся от наплыва беженцев, позволить себе потерять промышленность в предусмотренных масштабах и при этом достичь обещанного уровня жизни (если вообще был обещан какой-либо уровень жизни). Судя по имеющимся документам, не проводилось никакой реалистичной оценки осуществимости этих принципов до того, как они были приняты. На конференции согласовали формулу, а не решение – что, вполне возможно, и стало причиной того, что вообще удалось о чем-то договориться. Она была описана как «импровизация, предпринятая в последний момент в отчаянной попытке выйти из затянувшегося тупика». Спорный процесс выяснения того, что данная формула означает на практике, был оставлен Контрольному совету в качестве его первой задачи.
Следует отметить еще два момента. Во-первых, созданная в Ялте Комиссия по репарациям была уполномочена рассмотреть вопрос об использовании труда в качестве средства репараций, но так и не продвинулась в этом направлении, и, похоже, этот вопрос в Потсдаме ни разу не поднимался.
Во-вторых, что более важно, в соглашении не было четкой ссылки на вопрос о репарациях из текущего производства, хотя на дискуссиях в Комиссии по репарациям уже предполагали, что этот вопрос станет спорным. Ялтинский протокол прямо допускал репарации за счет текущего производства, а в преамбуле к германской главе Потсдамского протокола говорилось, что «целью настоящего соглашения является выполнение Крымской декларации по Германии». С другой стороны, пункт 1 Потсдамского соглашения о репарациях говорит лишь о «вывозе» из советской зоны, и не совсем однозначный смысл этого слова дает возможность включить сюда и товары текущего производства[30]. Однако на первый взгляд решающим является заявление в параграфе 19 Экономических принципов о том, что «выплата репараций должна оставить достаточно ресурсов, чтобы немецкий народ мог прожить без внешней помощи» и что «в первую очередь для оплаты такого импорта должны быть доступны доходы от экспорта товаров текущего производства и запасов». Естественным толкованием этого положения может показаться то, что текущее производство не должно использоваться для выплаты репараций до тех пор, пока не будет оплачен утвержденный импорт. Однако впоследствии русские утверждали, что второе положение не применяется до тех пор, пока не будут выплачены репарации. Когда на это возразили, что раз так, то немцы не могут надеяться достичь обещанного уровня жизни, они прибегли к загадочным словам «не превышая» и отрицали, что обещался какой-либо стандарт. Более того, когда Поули, член Комиссии по репарациям от США, вернулся домой после конференции, он сделал заявление, что о размере и сроках репараций из текущего производства не может быть принято никакого решения, «пока характер и объемы изъятия промышленного оборудования не будут определены союзным Контрольным советом и не будет более четко определена будущая экономика Германии». Он, во всяком случае, не придерживался тогда более позднего американского мнения, что возможность репараций из текущего производства исключалась Потсдамским соглашением.
Потсдамское соглашение представляло собой неудовлетворительный документ, поскольку в одном или двух наиболее важных пунктах оно было либо двусмысленным, либо, в лучшем случае, допускало неверное толкование[31]. Отсутствовала согласованность между вторым разделом, заранее составленным официальными лицами США, и разделом о репарациях, выработанным в ходе политических переговоров на конференции, а ведь важное значение имела именно глава о репарациях.
Действительно, есть подозрение, что русские так легко согласились с первым разделом потому, что получили достаточно из того, чего хотели во втором разделе, и потому, что не собирались уделять много внимания в своей зоне положениям первого раздела, а также потому, что могли блокировать нежелательную политику, голосуя против нее в Контрольном совете.
в) Урегулирование западной границы Польши. Черчилль и Бирнс рассказывают о решительных усилиях американской и британской делегаций заставить русских осознать опасность передачи полякам такой большой части Восточной Германии и затруднительное положение, в котором окажутся власти, ответственные за Западную Германию, из-за такого потока беженцев. В ответ им твердили, что все немцы бежали из мест, где, кроме поляков, некому будет производить продовольствие. Если Германия нуждается в продовольствии, она должна покупать его у Польши. Сталин сказал, что лучше создать трудности для немцев, нежели для поляков, и чем меньше будет промышленности в Германии, тем больше окажется рынков для той же Великобритании. Бевин, сменив Идена, решительно выступал против новых границ. Но ничто не могло заставить русских и поляков уступить. Западные державы могли только настаивать на том, что окончательная делимитация западной границы Польши должна происходить только после мирного урегулирования. Между тем, однако, они чувствовали, что им придется на время смириться с тем фактом, что эта часть советской зоны находится под польским управлением, и соглашение об этом было зафиксировано в протоколе. Однако, как услуга за услугу, они, похоже, получили согласие русских на раздел «Упорядоченное перемещение немецкого населения» в следующих формулировках:
«Правительства трех стран, рассмотрев этот вопрос во всех аспектах, признают, что необходимо осуществить переправку в Германию немецкого населения или его частей, оставшихся в Польше, Чехословакии и Венгрии. Они согласны с тем, что любая такая переправка должна осуществляться организованно и гуманно.
Поскольку приток большого числа немцев в Германию увеличит нагрузку оккупационных властей, они считают, что Контрольный совет в Германии должен в первую очередь изучить эту проблему, уделяя особое внимание вопросу справедливого распределения этих немцев между несколькими зонами оккупации. В связи с этим они поручают своим соответствующим представителям в Контрольном совете как можно скорее доложить своим правительствам о том, в какой степени обозначенные лица уже проникли в Германию из Польши, Чехословакии и Венгрии, и представить оценку времени и темпов, с которыми можно было бы осуществить дальнейшую переправку, принимая во внимание нынешнюю ситуацию в Германии.
Чехословацкое правительство, Временное правительство Польши и Контрольный совет в Венгрии одновременно информируются об этом и просят тем временем приостановить дальнейшую высылку до рассмотрения соответствующими правительствами доклада их представителей в Контрольном совете».
Результаты Потсдамской конференции, выявленные в последующие годы, оказались глубоко неудовлетворительными, и любой мало-мальски разумный человек может разглядеть семена проблем в самой формулировке Соглашения. Неизбежно возникает вопрос, почему не действовали более решительно. Несомненно, в чем-то это было связано с кадровыми изменениями, которые у британской стороны произошли в самый критический момент конференции. Трумэн и Эттли не могли обладать опытом Рузвельта и Черчилля, хотя следует полагать, что последний, который в случае Трумэна видел трудности, связанные с передачей власти, и который намеренно пригласил Эттли в Потсдам, чтобы обеспечить преемственность, ясно дал понять своему преемнику, что именно считает ключевыми вопросами, стоящими на кону.
«Проблемы, решение которых требует сосредоточенного внимания опытных чиновников и изучения дипломатических отчетов, в сочетании со спокойным размышлением государственных деятелей дома, в своих кабинетах, теперь „решаются“ между завтраком и обедом, или обедом и ужином, или даже после ужина, поспешно, под давлением ограниченного пребывания в каком-нибудь иностранном городе, на основе мимолетных впечатлений и поверхностных бесед, скверно переведенных напуганными и растерянными переводчиками… и все так же в атмосфере секретности и скрытности. Результаты оказались такими, каких и следовало ожидать».
Однако было бы глупо полагать, что более длительная конференция смогла бы хоть как-то сгладить разногласия между Востоком и Западом. И в самом деле возникает подозрение, что многое могло остаться неясным лишь потому, что попытка прояснить ситуацию выявила бы расхождения и поставила под угрозу шансы на достижение соглашения. Если бы Запад проявил твердость, Потсдам мог бы напоминать Розовый дворец, а попытка управлять Германией через Контрольный совет, возможно, вообще бы не состоялась. Возможно, так было бы лучше. Возможно, предпочтительнее, чтобы народы мира сразу же оказались бы лицом к лицу с истинными фактами. Черчилль заявил, что попытался бы этого добиться; действительно, добейся он этого, западные державы приехали бы в Потсдам (если предположить, что в данных обстоятельствах конференция вообще состоялась), все еще удерживая большую часть русской зоны в качестве предмета торга.
Пока еще слишком рано пытаться судить об относительной мудрости соответствующих планов; будет лучше, если мы попытаемся оценить чувства любого государственного деятеля, которому в час победы придется решать, отложить или ускорить решение вопроса.
Глава 6. Механизм контроля
Союзный Контрольный совет, высший орган союзного правительства Германии, получил свои полномочия в соответствии с третьей из деклараций, подписанных британским, американским, советским и французским командованиями в Берлине 5 июня 1945 года[32]. Совет впервые собрался 30 июля и объявил о своем образовании немецкой общественности в декларации № 1 от 30 августа, которая также продолжала действовать в соответствии с законами, декларациями, приказами, распоряжениями, уведомлениями, постановлениями и директивами, уже изданными в каждой из зон оккупации соответствующими главнокомандующими.
Совет, состоявший из четырех человек, совмещавших обязанности главнокомандующих и военных губернаторов[33], собирался 10, 20 и 30-го числа каждого месяца в здании Берлинского апелляционного суда в американском секторе Берлина, где в течение предыдущих двенадцати месяцев Фрейслер, нацистский судья, отправил на смерть многих участников покушения 20 июля 1944 года и сам потом погиб от бомбы союзников. Было решено, что каждая держава будет поочередно председательствовать в Совете в течение месяца, причем ведущую роль (по настоянию России) возьмут на себя американцы. Хотя каждая из стран предоставила своего секретаря, ответственность за составление официального протокола менялась от председателя к председателю. И решения, и текст протокола должны были приниматься единогласно. После каждого заседания в прессе публиковалось краткое коммюнике, которое также требовало единодушного согласия, а в случае затруднений его составление поручалось подкомитету. После спорных заседаний иногда не удавалось даже согласовать коммюнике, и каждой делегации приходилось неофициально информировать своих собственных корреспондентов. (Вопрос об информировании немецкой прессы не возникал, поскольку агентства печати, обслуживающие газеты в каждой зоне, находились в ведении союзников и были представлены в Берлине соответствующими офицерами.) После каждого заседания держава, выдвигающая кандидатуру председателя на месяц, предлагала остальным угощение, которое, хотя и считалось номинально «легким», имело постоянную тенденцию становиться «тяжелее», причем «вес» добавляли, как правило, русские.
Через определенные промежутки времени принимались «резолюции о расходах», но они никогда не имели более чем временного эффекта. Такая практика давала возможность для неформального обсуждения, хотя нельзя сказать, чтобы она стимулировала достижение согласия.
Контрольный совет, как правило, представлял собой орган довольно формальный. Вопросы не рассматривались до тех пор, пока не были согласованы или пока не обнаруживались настолько серьезные разногласия, что достижение единодушия становилось маловероятным. Если договориться не удавалось, то на следующем этапе вопрос передавался на рассмотрение правительствам отдельных стран. В некоторых случаях это позволяло достичь согласия, когда это не удавалось на более низких уровнях, но не провоцировало больших дебатов или переговоров. Вопреки первоначальному замыслу, основная часть работы выполнялась на следующем, более низком уровне – в Координационном комитете. В то время как военные губернаторы являлись также главнокомандующими, выбранными, прежде всего, за их боевые заслуги, Координационный комитет состоял из четырех заместителей военных губернаторов, которые все свое время отдавали работе по управлению Германией и держали все нити в своих руках[34]. Комитет, значение которого трудно переоценить, собирался дважды в неделю для подготовки повестки дня Совета. Он придерживался тех же общих правил процедуры, за исключением того, что информация о его заседаниях обычно не публиковалась.
Ниже Координационного комитета располагалась Контрольная комиссия, которая была разделена на двенадцать управлений: Военное; Военно-морское; Военно-воздушное; Политическое; Транспортное; Экономическое; Финансовое; Репараций, поставок и реституций; Внутренних дел и коммуникаций; Юридическое; Военнопленных и перемещенных лиц; Кадров. Такое деление и распределение обязанностей между управлениями было запланировано Европейской консультативной комиссией за шесть месяцев до окончания военных действий и, главным образом, основывалось на германских министерствах, которые должны были существовать на момент капитуляции[35]. Каждый национальный элемент[36] был разбит на отделы, соответствующие управлениям и обеспечивающие для них национальные делегации[37].
Процедура внутри управления в целом соответствовала процедуре в Координационном комитете, причем председательствующим в каждом из них был представитель той страны, которая обеспечивала председателя Контрольного совета в том месяце.
Разделение функций не было полностью удовлетворительным. Имелись определенные аномалии, связанные с германской практикой (например, жилищный отдел относился к управлению трудовых ресурсов). В силу обстоятельств того времени некоторые управления, такие как Управление экономики и Управление внутренних дел, оказались перегруженными. Экономическое управление, например, должно было не только заниматься обеспечением продовольствием и топливом, но и разрабатывать план развития промышленности. Управление внутренних дел занималось вопросами общественной безопасности (что делало его ответственным за денацификацию, поскольку это считалось функцией полиции), здравоохранения, образования и почтовой службы, не говоря уже о религиозных вопросах и изобразительном искусстве. Для выполнения своей работы каждое управление создавало комитеты и подкомитеты; на пике деятельности Комиссии зимой 1945/46 года их было более 175. Но некоторые из их функций пересекались, а координация между управлениями ниже уровня Координационного комитета была недостаточной. В Британском элементе позднее была предпринята попытка решить эту проблему путем объединения отделов в «правительственную» и «экономическую подкомиссию», но это так и не было применено к четырехсторонней организации[38].
Обсуждение на четырехсторонних встречах вряд ли проходило быстро. Средств для синхронного перевода не было, и, даже если бы они были, сомнительно, что набралось бы достаточное количество компетентных переводчиков, чтобы использовать их в широких масштабах. За исключением политического управления (где переводили только на русский и с русского), каждое выступление приходилось переводить дважды. Это давало всем время на обдумывание своих ответов (особенно если он знал два языка из трех) и делало почти невозможным быстрый обмен мнениями. Согласно обычной практике, представители стран излагали свою точку зрения в речи, которая могла длиться от трех до десяти минут, и при этом каждый получал возможность – пусть и не всегда в одном и том же порядке, – выступить несколько раз, пока не рождалось что-то похожее на соглашение. Чтобы быть конструктивным, важно придерживаться основных линий аргументации и избегать уточнений, которые либо остаются незамеченными, либо оказываются «отвлекающим маневром».
Все стороны могли порой тратить время на какие-нибудь мелочи, хотя, пожалуй, пальму первенства в этом отношении держали русские, кто-то из них однажды почти час настаивал на обсуждении вопроса о том, следует ли включать в продовольственные ресурсы Германии кроличье мясо, орехи и ягоды, пусть даже и признав, что никаких данных по ним нет.
К сожалению, споры возникали, и довольно часто, – в ответ на полемику с другой стороны, но обычно это ставило под вопрос любую степень согласия. В здании Совета располагался ресторан, и комитеты часто практиковали совместные обеды. Умелый председатель откладывал полуденный перерыв до тех пор, пока спорный вопрос не получал предварительного обсуждения, а затем делал паузу в надежде, что более непринужденная атмосфера обеденного стола вдохновит на решение, которое может быть официально предложено при возобновлении работы. Но это был не единственный способ стратегического использования времени для приема пищи. Ведь русские вставали позже англичан и американцев, плотно завтракали и не спешили начинать встречу раньше 11 часов. Следующий прием пищи у них был запланирован не раньше 16 часов, и поэтому они оказывались лучше подготовлены к тому, чтобы спорить до полудня, в то время как муки голода в сочетании с более рациональными соображениями порой заставляли других уступить.
По замыслу тех, кто планировал создание Комиссии, каждое управление должно было иметь соответствующую немецкую администрацию, которой оно поручало бы проведение намеченной политики. Несмотря на то что Потсдамская конференция приняла решение против учреждения какого-либо центрального правительства, она также предусматривала создание центральных ведомств в области финансов, транспорта, связи, внешней торговли и промышленности. Но по причинам, которые нам еще предстоит объяснить, они так и не были созданы, а на западе немецкие организации развивались медленно даже на зональной основе. Это возложило на союзные элементы гораздо более тяжелое бремя, чем предполагалось, поскольку они стали ответственны за передачу местным властям всех достигнутых соглашений, равно как и контроль за их выполнением. Отсутствие немецких отделов также означало для большинства держав, что у них не было хранилища экспертных немецких технических знаний, к которым они могли бы обратиться за информацией или советом; когда дело доходило до подготовки документов для заседаний управления и т. п., им приходилось готовить их из собственных ресурсов, а это означало содержание более крупного, чем необходимо, штата в Берлине. Правда, русские создали центральные административные органы для своей зоны уже в июле 1945 года, что значительно упростило их задачу, но тогда действовали и другие факторы, которые делали подозрительными любые факты или цифры, подготовленные русскими.
В итоге для британцев и американцев возникла значительная проблема как организационного, так и психологического характера, связанная с взаимоотношениями между исполнительными штабами в зонах и стратегическим штабом, расположенным в 100 милях от них в Берлине.
Британская организация была устроена следующим образом. Заместитель военного губернатора
Зональные штаб-квартиры (переименованные после переезда в Берлин в зональные исполнительные канцелярии) были созданы в группе небольших прилегающих городов в Вестфалии, из которых выделялись Люббеке, Бюнде, Херфорд и Минден[41]. Отчасти это было случайностью. После окончания боевых действий штаб 21-й группы армий был создан в том городке, до которого они в итоге добрались, а именно в Бад-Ойнхаузене. Считалось желательным размещать штаб военного правительства рядом с главнокомандующим. Не было ни одного города, достаточного по размерам для того, чтобы разместить все штабы, поэтому их разделили между несколькими. Преимущество этого местечка заключалось в том, что оно находилось примерно в центре зоны и на главном пересечении железнодорожных путей и автобанов, соединяющих юго-запад с северо-востоком. Более того, любая попытка разместить зональный штаб в крупном городе привела бы к серьезнейшей проблеме размещения сотрудников, поскольку все крупные города подвергались сильным бомбардировкам; либо пришлось бы массово выселять отсюда немцев, не предоставляя им никакого другого жилья взамен, либо строить для этого специально здания. «Рыночные города» Вестфалии практически не пострадали, и место там можно было найти, потеснив местное население.
Однако пребывание в таких условиях за пределами разрушенных бомбардировками было неудовлетворительным; это было все равно что пытаться управлять Англией из Малверна, Ледбери, Тьюксбери, Вустера, Першора и Ившема. Люди, контролировавшие правительство, получили неоправданно радужное представление о германском образе жизни и встретили сравнительно мало немцев, имеющих хоть какое-то положение. Необходимость садиться в машину и мчаться за десять-двадцать миль, чтобы обсудить планы с другим подразделением, не способствовала координации действий. Наконец, вестфальский центр был крайне неудобен для тех отделов, которые по роду своей деятельности должны были размещать свои основные подразделения там, где имелось определенное оборудование. Возможно, было бы более удовлетворительно – хотя и менее комфортно, – если бы летом 1945 года в Гамбурге или его окрестностях на скорую руку – из палаток и шалашей – был бы сооружен зональный штаб[42]. В 1946 году была начата работа над проектом строительства в Гамбурге постоянного зонального штаба, помещения которого немцы могли бы впоследствии использовать под разного рода конторы или квартиры. План подвергся ожесточенной критике в Англии на том основании, что эти материалы следовало направить на улучшение жилищных условий немцев; он был отложен в связи с сокращением состава Комиссии. Фактические предложения по строительству, возможно, были грандиозными и весьма заметными. Но их завершение в начале 1948 года позволило бы вернуть немцам другое жилье, а критики проекта игнорировали трудности, которые он призван был решить.
Сначала на уровне ниже зональных штабов располагались штабы корпусов, которых было три: VIII корпус в Шлезвиг-Гольштейне и Гамбурге, XXX корпус в районе Ганновера и I корпус в Изерлоне. Каждый командир корпуса одновременно являлся военным губернатором своего района (границы которого определялись, прежде всего, военными соображениями) и имел в качестве заместителей двух бригадиров, один – по вопросам службы, другой – по вопросам военного управления. Опять же, низшие подразделения военного правительства первоначально прикреплялись к военным формированиям без какой-либо оглядки на немецкие границы. Но вскоре на уровне земель, или провинций, начали формироваться эмбриональные немецкие администрации[43], и работа штабов военного правительства на уровне корпусов, естественно, сосредоточилась вокруг этих органов.
Соответственно, союзные группы были размещены таким образом, чтобы контролировать германские администрации, подчиненные земельным правительствам. Короче говоря, произошел переход от системы военного правительства, основанной на организации британской армии, к системе Контрольной комиссии, основанной на организации немецких местных органов власти. Ключевое изменение в этом переходе произошло 1 мая 1946 года, когда командиры корпусов[44] были освобождены от всех обязанностей членов военного правительства и были заменены гражданскими земельными комиссарами, чья должность чем-то напоминала роль, которую играли региональные комиссары в Великобритании во время войны. Но они несли ответственность за отношения с немецкими земельными правительствами четырех территорий, на которые была разделена британская зона. К ним перешли штаты военного правительства на уровне корпуса, а также на более низких уровнях в пределах своей зоны. Они имели прямой доступ к заместителю военного губернатора, с которым (а также с председателями подкомиссий) раз в месяц проводили совещание; вскоре это совещание стало самым важным в зоне, хотя многие рутинные вопросы продолжали решаться через штаб зоны.
Большинство отделов Британского элемента Комиссии имели своих представителей во всех штабах вплоть до уровня
Но для полноты картины такой организации необходимо помнить, что зона оккупации была усеяна специальными подразделениями, ответственными только перед штабом зоны, Берлином, Лондоном – или даже, как иногда казалось, перед самими собой.
Существовали Северогерманский угольный контроль в Эссене, Северогерманский контроль древесины и лесоматериалов в Гамбурге, многочисленные органы контроля других отраслей промышленности, железнодорожный штаб в Билефельде, отдел по изучению немецких персоналий, отдел по изучению общественного мнения, отделы контроля радиовещания в Гамбурге и Кёльне, отдел канцелярских товаров и печати в Билефельде, отделы сбора исторических документов, отделы сбора промышленной информации, продовольственные обзоры и многие другие, не говоря уже о международных организациях, таких как ЮНРРА и Красный Крест, и, уж конечно, обо всех подразделениях, связанных с армией, а не с Контрольной комиссией. Каждое из них требовалось обеспечить жильем, питанием и транспортом, а зачастую и другими удобствами; если со снабжением возникали трудности, подразделения проявляли собственную инициативу. В организации, которая практически из ничего через несколько недель превратилась в правительство 23 млн человек, трудно было уследить за всей этой плеядой специалистов, не говоря уже о том, чтобы руководить ими. Любой, кто попытался бы составить полную и последовательную организационную схему (если бы был в состоянии идти в ногу со всеми изменениями), создал бы нечто удивительно похожее на мостовую без подбора и подгонки камня; большинство, включая и большинство самих немцев, было склонно принять ситуацию такой как есть.
В Лондоне военное правительство, как организация военная, находилось в ведении военного министра и управлялось через отдел гражданских дел военного министерства. Но вскоре стало ясно, что столь тесные военные отношения будут неуместны, а Министерство иностранных дел не хотело добавлять к своим многочисленным обязанностям управление организацией, численность которой приближается к 50 000 человек. Поэтому в октябре 1945 года было принято решение возложить ответственность на Дж. Б. Хайнда, занимавшего должность канцлера герцогства Ланкастер, и создать под его руководством «Контрольное управление по Германии и Австрии» (которое вскоре стало называться «штаб-квартирой Хайнда»). Проблема Германии и контроля над ней, безусловно, являлась достаточно масштабной, чтобы требовать создания специального департамента и министра, но принятая мера имела определенные недостатки.
«Канцлер герцогства Ланкастер является младшим министром… ему поручено руководить деятельностью Союзной контрольной комиссии по Германии, которая частично решает и чисто военные проблемы. весьма быстро входит в круг обязанностей и стратегии Министерства иностранных дел. Этот младший министр должен. поддерживать баланс между конфликтующими интересами в Уайтхолле. Есть и другие государственные департаменты, в частности Казначейство, которые должны вмешаться в ситуацию на очень ранней стадии. Этот почтенный джентльмен должен. ощущать себя чем-то вроде мелкой рыбешки, плавающей среди китов»[45].
В марте 1947 года субординация была значительно упрощена, когда лорд Пакенхэм, назначенный вместо Хайнда канцлером герцогства Ланкастерского, получил кабинет в Министерстве иностранных дел и был введен в более тесный контакт с министром иностранных дел[46]. Между тем создание нового департамента вызвало массу принципиальных вопросов, требующих разрешения, и, таким образом, не сразу уменьшило путаницу, которую оно призвано было устранить.
Основной задачей, стоявшей перед Контрольным управлением, было обеспечение гражданского персонала для британского элемента Комиссии. Подразделения военного правительства, естественно, почти полностью состояли из кадровых офицеров, но многие из них подлежали демобилизации, и, хотя можно было принять меры для отсрочки, это было нелегко сделать вопреки желанию человека и нельзя было затягивать до бесконечности. Ряд офицеров были готовы перейти в Комиссию, но для других требовалось подыскать замену, причем речь шла о людях нужной квалификации[47]. В Германии и Англии были созданы комиссии для проведения собеседований, но, как и с большинством новых процедур, здесь столкнулись с проблемами. Требовалось не только найти кандидатов и провести с ними собеседование (это должны были сделать те, кто имел представление о необходимых качествах набираемых сотрудников); переговоры по условиям контракта часто занимали несколько недель, а приобретение снаряжения и организация поездки – еще несколько. Этот срок еще более увеличился, когда было принято небезосновательное распоряжение о том, что все, кто вступает в Комиссию, должны сначала пройти курс начального обучения; в это число вошли даже те, кто побывал в Германии, поскольку они могли помочь многое объяснить новичкам. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств и при самых добрых намерениях (а это качество встречается не у всех и не всегда) офицеру было трудно быстрее, чем за шесть недель успеть вернуться из Германии, демобилизоваться, быть принятым в Комиссию и отправленным обратно в качестве гражданского лица на свою прежнюю должность. Возможно, Оливер Литтлтон несколько преувеличил, заявив, что «система набора… превосходит по медлительности почти любой другой правительственный процесс, и это о чем-то говорит». Но из 3613 человек, ожидавших отправки в Германию 19 октября 1946 года, 1964 уже более шести недель числились в списках на получение зарплаты.
В общем и целом трансформация из преимущественно военного в преимущественно гражданское население прошла успешно, но в то же время тем в Германии, кто «делал сорок семь различных вещей, чтобы вновь запустить этот бург», не помогала неуверенность в том, прибудут ли замены ключевых офицеров до того, как эти офицеры исчезнут, и будут ли они удовлетворительными, когда эти замены прибудут. И, несмотря на современные средства связи, редко удавалось получить точные сведения из Лондона о том, когда прибудут замены, поскольку ответственность за организацию этих перемещений была разделена между многими подразделениями.
Главной трудностью в получении персонала была, конечно, неопределенность перспектив, которые сулила работа в Германии. Хотя в те дни многие охотно говорили о двадцатипятилетней оккупации, Министерство финансов (возможно, к счастью) было настроено более скептически, и, несмотря на многочисленные попытки заключить хотя бы несколько долгосрочных контрактов, предлагаемый срок редко превышал семь лет, и даже в течение этого периода не было полной уверенности, которая сопутствует должности на государственной службе. Часто предлагалось, что решением проблемы является прикомандирование штатных сотрудников из обычных департаментов. В ряде случаев так и было сделано, и многие ключевые должности были заняты первоклассными специалистами; те отделы, где имелся костяк из постоянных гражданских служащих (например, политический и кадровый), оказались одними из самых успешных, но откомандировать можно было только тех, кто сам был готов поехать, а отделы, столкнувшиеся с многочисленными проблемами дома, не всегда стремились отдать своих лучших людей в страну бывшего врага. Жизнь в Германии имела свои недостатки, а преимущества (например, щедрые пособия), которыми она обладала в качестве получаемого жалованья, не всегда могли привлечь нужных людей; в то время как многие, кто был за границей с 1939 года, не хотели там оставаться, другие стремились вернуться домой и не желали упускать шансы, находясь вдали от дома, в то время как в самой Британии имелось так много гражданских рабочих мест[48]. Беспокойство о будущем, вероятно, несколько преувеличивалось; любой, кто отличился в Германии, скорее всего, мог претендовать на ряд должностей, предложенных ему в той или иной организации. Но оно, беспокойство, все-таки существовало, и все это усугубляло трудности с обеспечением персонала, обладающего необходимыми навыками для эффективного решения проблем контроля.
В любом случае новой организации требуется время, чтобы освоиться; несмотря на бдительность отборочных комиссий, в нее проникают некоторые «неудачники», которых приходится вытеснять. Всегда ведь найдутся мало пригодные для данной работы, да к тому же несовместимые по темпераменту люди; определенные формы организации оказываются неприспособленными к поставленной цели, и их приходится менять. Но времени на то, чтобы все обустроить, как надо, у Комиссии не было; насущные проблемы были неотложными и постоянно менялись. Персонал находился в состоянии вечной текучки, и, учитывая меняющиеся условия, а также (после 1946 года) сокращение штатов, точный характер организации постоянно приходилось менять. И британцы, похоже, решали свои кадровые проблемы с тем же успехом, как и другие союзники.
Британский элемент Комиссии часто подвергался критике из-за его размера, который значительно превышал штаты трех остальных держав. Однако русские методы и французские условия настолько отличались от британских, что справедливое сравнение можно попытаться провести только с американцами, и даже здесь необходимо не забывать о некоторых моментах. Верно, что численность штатов Контрольной комиссии по Германии по состоянию на 1946 год составляла 25 813 человек против 12 000 в американской зоне в декабре 1945 года, которая к апрелю следующего года сократилась до 7600[49]. Но в то время как администрированием и обслуживанием Американского элемента занималась армия США, Британский элемент имел свой собственный персонал для этой работы, насчитывающий более 6500 человек. У британцев еще был разведывательный отдел численностью 3780 человек, а у американцев эти функции до сих пор считались обязанностью армии. Вычеты по данным статьям уменьшают британские цифры примерно до 15 000 человек. Притом следует помнить, что Британия располагала наиболее развитой в промышленном отношении и наиболее пострадавшей зоной, в то время как размер американского штаба был отчасти обусловлен быстрым истощением людских ресурсов и в меньшей степени – продуманной политикой. Для тех, кто критиковал британцев за излишнюю осторожность в том, что они слишком долго сохраняли функции управления в своих руках и не передавали их немцам, нашлись те, кто критиковал американцев за то, что те передали их до того, как немцы начали демонстрировать какую-то эффективность, и за то, что они оказались в положении, в котором не могли обеспечить проведение собственной линии. Если взглянуть на этот вопрос спустя всего десять лет, то он уже начинает казаться несущественным, поскольку начиная с 1947 года численность британцев неуклонно падала.
В американской зоне метод организации выглядел очень похожим, поскольку британские и американские планы по управлению Германией были разработаны совместно в
В каждом из двух военных округов зоны Соединенных Штатов, а также в американском секторе Берлина располагались штабы военного правительства, прикрепленные к командующим войсками и подчинявшиеся через них Франкфурту. Некоторые из этих командующих были энергичными людьми с независимыми взглядами, которые автоматически применяли к военному правительству широкую свободу решений, которую штабная доктрина Соединенных Штатов предоставляет командирам на местах. Следовательно, отделы, определяющие политику в Берлине, мало контролировали то, что происходило в зоне. Все, что они могли сделать, – это направить во Франкфурт рекомендацию с просьбой передать ее дальше. Помимо трудностей, с которыми столкнулся Франкфурт при попытке заставить нижестоящие подразделения принять его директивы, не переписывая их, сотрудники франкфуртского управления с самого начала считали себя, а не Берлин, источником политического курса, получая инструкции из Вашингтона и передавая их либо генералу Клею для использования в четырехсторонних переговорах, либо командирам на местах для исполнения в зоне. При этом игнорировался тот факт, что международным соглашением формирование политики было возложено на Контрольный совет. В октябре 1945 года штабы военных правительств были отделены от армейских командований и подчинены управлениям военных правительств
В Вашингтоне Военное министерство по-прежнему отвечало за американское военное правительство в Германии. Но политический советник главнокомандующего и политический отдел были ответственны перед Государственным департаментом, и в Вашингтоне на некоторое время возникла путаница из-за неспособности скоординировать инструкции, которые рассылал каждый департамент. В нескольких случаях их соответствующие представители в Германии получали несовместимые приказы по одному и тому же вопросу. Трудность была в значительной степени преодолена благодаря тому, что все инструкции направлялись через Военное министерство, а те, что направлялись политическому советнику, рассматривались лишь как предложения. В Германии также была разработана процедура сравнения сообщений и, при необходимости, обращения за разъяснениями. Это было тем более необходимо, что в Вашингтоне Государственный департамент работал в основном с комитетами по иностранным делам конгресса, а Военный департамент – с комитетами по ассигнованиям.
Предложение о том, что Государственный департамент должен взять на себя ответственность, обсуждалось часто, но не получило поддержки со стороны Бирнса.
Американский элемент Комиссии пострадал от демобилизации осенью 1945 года еще больше, чем Британский: к ноябрю домой вернулись 2 из 3 млн военнослужащих. А уже описанные трудности с набором персонала увеличились из-за большей удаленности от родной базы. «Почти каждое подразделение в
Военная администрация в советской зоне оккупации была сформирована 9 июня 1945 года. Она также не имела промежуточного уровня между берлинским штабом в Карлсхорсте и пятью землями по той простой причине, что Берлин сам по себе находился в центре русской зоны. Но, как и в случае с американцами, центральная власть вначале была слабой. В первые дни Москва имела дело непосредственно с командирами, осуществлявшими контроль над землями. Наиболее разительное отличие в русской организации заключалось в германском центральном управлении, которое русские начали создавать в июле 1945 года, возможно, в надежде, что когда будут формироваться центральные управления, предусмотренные Потсдамским соглашением, организации в русской зоне будут взяты за основу.
Прошло несколько месяцев, прежде чем в британской и американской зонах начали создаваться германские зональные органы власти, и даже когда этот процесс начался, упор делался на консультативные, а не на исполнительные органы. С другой стороны, русские очень скоро начали отдавать свои директивы германским властям в центре, а те передавали необходимые инструкции в земли. Это автоматически ограничивало свободу местных советских командиров. Они по-прежнему отвечали за военное управление, но вместо того, чтобы указывать, что им делать (такому указанию они могли и не подчиниться), их просто информировали об инструкциях, которые направлялись их немецким коллегам, и просили следить за тем, выполняются ли эти инструкции. Москва также перестала иметь с ними дело. Тем не менее она сохранила прямые контакты с рядом независимых органов, действующих в зоне, которые в основном занимались вопросами промышленности и репараций; их автономия по-прежнему ограничивала авторитет Карлсхорста. Красная армия несла гораздо более непосредственную ответственность за военное правительство, чем это происходило в других зонах, но система комиссаров делала саму армию чем-то вроде политического инструмента. Также, по-видимому, было мало подразделений ниже уровня земли. Имея под рукой надежный инструмент в виде земельных правительств, русские не нуждались в тщательном контроле. Мало что указывает на то, что они испытывали те же кадровые проблемы, что и другие союзники, но масштабы военных потерь и потребности восстановления делают это вполне вероятным. В первые месяцы им, безусловно, не хватало людей, а некоторые из их самых важных чиновников добрались до Берлина только в ноябре или декабре 1945 года. С другой стороны, они, предположительно, могли приказом направить служить в Германию всех, кого нужно.
Французская организация в Германии была основана на укоренившемся у французов неприятии всего, что напоминало бы центральное немецкое правительство. Соответственно, их главный штаб оставался в Баден-Бадене. Штаб в Берлине не имел никакой власти над штабом в зоне; и то и другое контролировалось непосредственно из Парижа. Генерал Кёниг приезжал в Берлин как можно реже, даже если нужно было присутствовать на очередном заседании Контрольного совета. В результате французский штаб в Берлине был небольшим, относительно «юным» и не обладал достаточным авторитетом; из всех оккупационных держав он внес наименьший вклад в четырехсторонние дискуссии (возможно, в конечном итоге это означало, что он потерял меньше времени, чем другие). Они проживали во Фронау, на северной границе своего сектора, и испытывали постоянные трудности с поставками, особенно это касалось транспорта.
В структуру зоны входили Главное управление по административным вопросам, Главное управление финансов и экономики и отдельные управления по вопросам права и общественной безопасности, все – в Баден-Бадене.
Контрольные органы в каждом земельном штабе были объединены в
Картина организации союзников была бы неполной без упоминания ситуации в Берлине. Город управлялся микрокосмосом Контрольного совета; командующие войсками, занимавшими четыре сектора, заседали вместе в органе, известном под названием «Комендатура». Каждый командующий имел двух заместителей, один из которых отвечал за гарнизон, а другой – за военное правительство. Эти депутаты военного правительства составляли подчиненный комитет, который играл по отношению к Комендатуре ту же роль, что и Координационный комитет – по отношению к Контрольному совету; ниже располагались отдельные комитеты по каждой из основных муниципальных служб. С немецкой стороны Берлин управлялся собранием (
Конечно, неспособность договориться по таким вопросам проявилась бы быстрее и конкретнее, чем результаты разногласий в Контрольном совете, и в те первые месяцы ни одна из союзных держав не была готова взять на себя вину за срывы. Позже обстановка изменилась.
Глава 7. Германия: взгляд со стороны
Любая попытка понять и оценить оккупацию Германии союзниками окажется неудачной, если не принять во внимание обстановку в этой стране и вокруг нее. В предыдущих разделах была предпринята попытка предоставить разнообразную справочную информацию; в последующих мы продолжим рассказ. Однако все это напоминает попытку объяснить чисто научными данными очарование какого-нибудь полотна Брейгеля; при этом за кадром останется сам цвет этой необыкновенной сцены. Однако передать верное впечатление тому, кто никогда сам с таким не сталкивался, – задача не из легких; для этого необходимо сочетание пера Ивлина Во и Артура Кестлера, карандаша Грэма Сазерленда и Осберта Ланкастера. Ведь одной из самых поразительных особенностей жизни во время оккупации было сосуществование комедии с трагедией, щедрости и сострадания с жестокостью и преступлением. Никогда не знаешь, когда Джоксер Дейли, твердящий о том, что «весь мир пребывает в ужасном хаосе», может прервать слезы миссис Бойл, оплакивающей своего погибшего сына. Последующие страницы могут в лучшем случае лишь приблизительно восполнить этот пробел.
Пожалуй, первое, что следует отметить, – это то, что на данный момент свое прежнее значение утратили деньги. На стороне союзников их заменил чин, или занимаемое положение, от которого зависели два жизненно важных товара – жилье и транспорт. Дома мы шутим над тем, как, поднимаясь по служебной лестнице, человек переходит от стола к столу, от графина с водой к креслу, от ковра к картине. Но в Германии практически вся жизнь определялась таким принципом. Военное или полувоенное звание определяло, где человек живет, где он ест, сколько у него прислуги, как он путешествует, в какой гостинице останавливается, есть ли у него право на место в спальном вагоне. Все обеспечивалось властями, в основном из запасов, привезенных для этой цели из-за пределов Германии. Сложилась ситуация, когда для того, чтобы объехать зону с инспекцией и консультациями и обеспечить выдающемуся, но невоенному импресарио комфорт, на который тот имел право, необходимым условием было принятие его в качестве «равного генерал-майору», после чего все остальное следовало автоматически.
Каждый в Германии имел свое «эквивалентное звание», хотя гражданские не носили никаких знаков отличия, а когда речь зашла о женах, то «фрау унтер-регирунгсрат Шмидт» по немецкой традиции стала сочетаться с «миссис подполковник Робинсон». Даже молодежь начала осознавать свое положение; один маленький мальчик сказал своему товарищу по играм: «Кто у тебя папа? Мой – важная шишка»[51]. За столовую и билеты, конечно, взималась плата, но она была невелика по сравнению с расходами или жалованьем; выпивку и табак приходилось покупать, но и то и другое не облагалось пошлиной. В повседневной жизни практически не было повода тратить деньги; даже места в театрах и кинотеатрах обычно были бесплатными. В немецких магазинах мало что можно было купить, а если и можно, то в столовых такое же предлагалось по сниженным ценам. Кассиров называли «самыми одинокими людьми в Германии»: так редко приходилось вытягивать из них деньги.
То, чего добились, на самом деле было логическим завершением теории «каждому по потребностям» (или, скорее, по функциям). А поскольку все рутинные работы выполнялись немцами, в сообществе Контрольной комиссии не было низших классов. Правда, «другие чины» не могли (во всяком случае, до 1947 года) пользоваться офицерскими клубами, но даже «другим чинам» кто-то выполнял работу по дому. Англичане и американцы воссоздали в Германии существование среднего класса, которое война приостановила в их странах; иногда возникало подозрение, что русские, напротив, переживали все это впервые.
Такая зависимость от ранга для получения льгот от властей неизбежно приводила к злоупотреблениям. Люди, из добрых или недобрых побуждений стремящиеся заполучить привилегии, на которые они не имели права, добивались благосклонности тех, кто мог их предоставить. Младшие офицеры, занимающие административные должности, получая те или иные просьбы от своих друзей или начальства, испытывали значительное смущение, если не искушение. Слишком большое значение приобретала «сеть старых друзей»; способность что-то «достать» или «уладить» становилась предметом неоправданного уважения. И, как ни парадоксально, шаги, направленные на устранение злоупотреблений, зачастую имели обратный эффект, потому что всегда трудно сформулировать в общих чертах правило, по которому можно четко отделить плохое от хорошего. Чтобы не мешать полезной работе, административным работникам все чаще требовалась полная свобода действий. Как бы то ни было, попытки проводить ту или иную политику, не нарушая ни одного правила, требовали немалой изобретательности.
Главные центры были сильно удалены друг от друга, поэтому большое значение имела быстрота сообщения между ними, но немецкий транспорт пока нельзя было использовать в обычном режиме, а машины союзников, к тому времени уже изрядно потрепанные, быстро портились в руках немецких водителей и механиков. Таким образом, задача добраться из одного места в другое к определенному времени стала чем-то вроде игры «змеи и лестницы».
Чем заполнить свободное время? Это представляло собой еще одну проблему – особенно для тех, кто находился вдали от больших городов. Жизнь многих из них была далеко не радостной. Помещения для расквартирования, как правило, оказывались неудобными, зимой в них было холодно; столовые оставляли желать лучшего. Так, одну армейскую столовую под Гамбургом описывали как место, где «холоднее, чем в лагере для военнопленных». Книг на английском языке и возможностей для развлечений было немного. Благородную попытку восполнить этот пробел предприняли англоязычные кинотеатры и театры, предоставляемые различными благотворительными ассоциациями
Эта эмигрантская община жила в основном для себя и практически не общалась с немцами. На нижних уровнях, конечно, офицерам приходилось регулярно иметь дело с немцами в сфере бизнеса, но в высших штабах германские коллеги появились лишь позднее. Общение на этих уровнях почти полностью велось между англичанами (или американцами) на английском языке; работа заключалась в согласовании действий с другими заинтересованными подразделениями (включая те, что находились на родине) и составлении необходимых инструкций для передачи вниз по цепочке.
Контакты с немцами вне официальных часов слишком часто ограничивались официантами, водителями и прочим обслуживающим персоналом. Причин тому было несколько, и официальный запрет на тесные связи с местными (который, так или иначе, был отменен 14 июля 1945 года) был одной из наименее важных. Лишь немногие офицеры свободно говорили на немецком языке (хуже всего им владели административные работники, хотя именно в нем испытывали самую большую, притом ежедневную, потребность). Многие терпеть не могли немцев, считая их виновниками войны и многочисленных зверств нацистского режима; они и сами не желали более тесных контактов. Те, кто приезжал в Германию позднее и не видел следов немецких преступлений в Европе, испытывали не такие сильные эмоции. В некоторых районах (в частности, в районе зональной штаб-квартиры) местные жители состояли в основном из крестьян и мелких лавочников, среди них также было немало немцев, которые по тем или иным причинам не хотели общаться с союзниками. Поскольку англичане и американцы привозили собственные продукты, пришлось ввести строгий запрет на передачу немцам союзнических пайков (за исключением тех, кто на них работал), и это, в сочетании с уважением к чувствам антигерманских элементов, привело к запрету на развлечения для немцев в столовых или клубах союзников. Существовал аналогичный запрет на перевозку немцев в транспорте союзников. Ввиду нехватки у немцев продовольствия и стесненные жилищные условия, посещение их собственных домов могло приводить к неловким ситуациям и считалось нежелательным, а посещение немецких ресторанов и кафе по очевидным причинам запрещалось. Обычных удобств, сглаживающих социальное общение, не существовало, и вместо того, чтобы приложить усилия, необходимые для продолжения жизни без них, гораздо проще было уединиться в изолированном кругу сообщества Контрольной комиссии. Возможно, властям, которые с самого начала одобряли общение в принципе, следовало предпринять практические шаги, чтобы сделать его более простым; со временем главные препятствия были устранены. Но всеобщее послабление, несомненно, привело бы к злоупотреблениям, которые было бы трудно выявлять. Между тем отсутствие респектабельных социальных контактов еще больше облегчало и делало неизбежными некоторые неблаговидные связи.
Если в мире союзников деньги были заменены чинами и званиями, то в германском мире они перестали выполнять свои функции и все больше заменялись натуральными сделками.
«[В Западной Германии] практика „подавления“ инфляции была доведена до абсурда, вплоть до удушения экономической деятельности. Военные администрации принесли с собой респектабельную догму о том, что инфляция при любых условиях порочна и антисоциальна. Однако в условиях голода и отсутствия хорошо отлаженного государственного аппарата попытка управлять экономикой различных оккупационных зон с помощью детальных военных приказов лишь усилила паралич экономики. Деньги в значительной степени перестали функционировать как средство обращения и как мера экономических расчетов. На смену им пришли индивидуальный бартер, компенсационная торговля, натуральная оплата труда и прочие атавистические формы экономического общения. Результат оказался двояким: крайне медленное восстановление промышленного производства и большая диспропорция между возможностью кое-как прокормиться в деревне и голодом в городах. Социальное неравенство, возникшее в результате такой политики, было, вероятно, даже хуже, чем то, к которому мог бы привести инфляционный механизм цен».
Экономические аспекты этого будут рассмотрены ниже, сейчас же нас интересуют социальные последствия. Ведь нарушение функции денег подрывало один из главных фундаментов, на котором построена западная цивилизация, и на его место ничего не поставлено не было. Городской уклад предполагает, что фермеры готовы доставлять свою продукцию в город и продать ее за наличные. Стоит убрать эту предпосылку, и тогда получается, что горожане смогут прожить, лишь выезжая в деревню и предлагая какие-то вещи в обмен на еду. Время, доступное для работы, быстро сокращается, если работникам приходится ездить на фермы, чтобы самим добывать там продовольствие, и в любом случае нет смысла работать за деньги, которые нигде не принимают. И как только добросовестный труд перестал быть привлекательным, был нанесен еще один удар по немецким нормам морали, и без того ослабленным разочарованием от двух поражений, инфляции и двенадцати лет нацистского правления. Вопрос о средствах к существованию встал настолько остро, что было не важно, оправдывает ли их поставленная цель. Гражданская совесть пошатнулась; это была сфера, ответственность за которую взяли на себя союзники. Как и у Сийеса во время революции, единственной заботой каждого немца стало умение сказать:
Такая ситуация, в свою очередь, сильно напрягала моральные устои союзников. И неизбежно приводила к появлению в их среде тех, кто жаждал чем-то поживиться. Гораздо больше было тех, кто контролировал все то, что было необходимо немцам – бензин, продукты питания, одежду, топливо, сигареты – и за что немцы готовы были обменивать такие товары, как фотоаппараты, часы, ювелирные изделия или те же банкноты рейхсмарок. Большинство немцев не видели в этом ничего плохого; деморализация завоевателя вполне может рассматриваться как одна из форм патриотизма. У союзников было уже куда меньше той сплоченности и единства, которые обеспечивали высокий уровень самодисциплины во время войны. Принципы, поставленные на карту, также не всегда были столь очевидны, как в случае открытого бартера на черном рынке. Для того чтобы понять доводы против сбыта (вместо курения) собственного пайка сигарет, требовалась определенная способность к экономическому анализу; немало людей удивленно протерли глаза, когда через несколько лет британским и американским налогоплательщикам был выставлен приличный счет. Пока казалось, что пострадают только немцы, многие считали себя вправе рассчитывать на некоторую личную компенсацию за то, что война нарушила их жизнь.
В октябре 1945 года американские войска в Берлине, меняя немецкую валюту, приобретенную по бартеру, смогли отправить домой на 4 млн долларов больше, чем получили в качестве жалованья, и это после покрытия всех местных расходов. Возражения против чаевых официанту, выдаваемых вместо марок сигаретами, звучали еще более изворотливо. А если настаивать на том, чтобы в качестве оплаты за множество мелких работ, необходимых в повседневной жизни, предлагать только деньги, то они, эти работы, скорее всего, останутся невыполненными. Практически нельзя было не оказаться в той или иной степени втянутым в обмен товаров на услуги, и момент, когда именно бартер превращается в черный маркетинг, определить было непросто. Высшая власть может осуждать последнее, но сама зависит от первого – даже если она не всегда понимает, что творится у нее за спиной – от ее же имени. Однако называть всю организацию коррумпированной, как и было сделано, – значит вводить в заблуждение, клеветать и отвлекать внимание от весьма значительного объема самоотверженного труда, затраченного на спасение Германии от гражданской войны, голода и болезней, – той Германии, которую ее собственные предыдущие правители сознательно пытались разрушить. Перед большинством членов британского и американского штабов по контролю стояла неблагодарная задача, которую они выполняли добросовестно и (с учетом того, что было возможно в данных обстоятельствах) со значительным успехом. Безусловно, на решения высшего уровня никогда не влияли соображения личной выгоды.
Одна из трудностей в создавшейся ситуации заключалась в отсутствии общественного мнения, которое могло бы оценивать поведение официальных лиц со стороны, поскольку единственными «частными гражданами» были сами немцы, чье мнение учитывалось в последнюю очередь. Общественное мнение на родине, естественно, опиралось на свои, домашние критерии, которые не всегда были применимы. Русские и французы, проживавшие в сельской местности, мало беспокоились о том, чтобы «церемониться с немцами», и не скрывали, что хотят получить здесь все, что можно. В результате им не нужно было так тщательно сегрегировать себя, и те контакты, которые они предпочитали иметь с немцами, получались более естественными. Поскольку от них ничего особого и не ждали, то, с нравственной точки зрения, их подвергали меньшей критике.
Чужое правительство, учрежденное путем завоевания, должно продемонстрировать свое право на уважение, прежде чем оно сможет завоевать нечто большее, чем пассивное признание со стороны подданного населения. Но немцы ревностно пытались разглядеть то самое превосходство, которое всячески подчеркивала военная пропаганда союзников; они не теряли времени, указывая на неудачи и недостатки своих новых хозяев. Более того, поглощенные своими собственными проблемами, они не обращали внимания на обстановку в мире; даже те, кто не был убежден, что оккупационные державы намеренно морят Германию голодом и разрушают ее промышленность, чтобы избавиться от конкуренции, отказывались верить, что для облегчения их страданий простого средства не существует.
Поэтому, несмотря на привычку немцев к послушанию, авторитет правительства был в их глазах не так уж высок; то, что происходило у них за спиной, никого не касалось. Отсутствие морального авторитета усиливалось несовершенством коммуникаций. В результате в стране могло происходить и происходило почти все, что угодно. Почти все можно было получить тем, кто мог предложить достаточно привлекательную сделку. И можно было отправиться почти куда угодно. Теоретически перемещение из одной зоны в другую было запрещено, и, чтобы облегчить проблемы жилищных властей, в декабре 1945 года немцам запретили без разрешения ночевать более трех ночей вне своего места жительства. На практике новая полиция не могла обеспечить соблюдение этих правил, а те, кто хотел, всегда могли найти способ проскользнуть через границы зон.
К тому же Германия была страной, население которой в основном пребывало в движении: толпы беженцев скитались повсюду в поисках мало-мальски приличного жилья; вернувшиеся с фронта солдаты нашли разрушенные дома, многих война разлучила с родными, и теперь они разыскивали их по всей стране; родители искали потерявшихся детей; иногда, наоборот, дети разыскивали родителей; преступники и черные торговцы рыскали в поисках наживы; горожане отправлялись к друзьям в деревню за кульком еды; бывшие нацисты переезжали в места, где их могли не узнать; промышленники колесили в поисках материалов или запасных частей, чтобы наладить ремонт поврежденных машин и оборудования; мужчины и женщины в поисках работы – в основном в оккупационных войсках. Куда бы вы ни поехали, везде натыкались на огромное количество мигрантов, теснящихся в кузовах грузовиков или в старинных автомобилях, созданных, по-видимому, еще Эмметом или Хитом Робинсоном. Они кочевали по дорогам; они протискивались в поезда, переполняя вагоны, а те, кто там не помещался, забирались на крыши, буфера и подножки. И хотя, без сомнения, повсюду царили алчность, жестокость и лицемерие, трагедий тоже хватало. Разбитые дома, разрушенные карьеры, потеря имущества, сбережений всей жизни, скрупулезных накоплений взыскательного вкуса. Легко было завернуться в волшебный «ковер», на котором жили оккупационные войска, и забыть, что люди вокруг пытаются выжить в совершенно иных условиях. И лишь потрясение, вызванное каким-нибудь событием или просто личным наблюдением, внезапно заставляло осознать, каково это – жить в тесноте, как это – не иметь никакого личного пространства, что такое скудная и однообразная пища, что такое не иметь за душой ничего, за исключением разве что скудной одежды в чемодане, когда нет возможности обсохнуть, если вымок до нитки, или согреться, если замерз.
Поделиться книгой: