Джон Найтингейл. Страницы из дорожного блокнота

Я повернулся и торопливо приподнял шляпу, приветствуя женщину в национальном домотканом платье.

— Я сбился с пути, подскажите, где я? Мне надо в Маргейт-Лоу на ярмарку.

— В Маргейт-Лоу? Далеко же Вы забрались, мистер, — она хрипло рассмеялась, — Если сейчас пойдете, то и к утру не доберетесь. Оставайтесь-ка здесь, а на заре парни подбросят Вас до Маргейт-Лоу.

У меня не оставалось иного выхода, как принять столь щедрое предложение.

Спасительницу мою звали Эйслин О"Доннел. Вслед за ней я вошел в самый крепкий и богатый дом из всех виденных мною в деревне, и все равно мне пришлось пригнуться в дверях, чтобы не удариться о притолоку. Хозяйка жила с сестрой, тихой скромной девушкой, еле слышно пролепетавшей приветственные слова и тут же скрывшейся в своей комнате.

— Неужели вы с сестрой живете одни? Где ваши родители? — спросил я, наблюдая, как споро Эйслин накрывает на стол.

Вблизи и при свете восковых свечей ее лицо утратило свежесть и юную привлекательность, что поразили меня при первой встрече. Только взгляд ее в свете лучин сиял все так же молодо и живо.

— Не побрезгуйте угощением, господин, — с улыбкой обратилась ко мне женщина, словно бы и не услышав мой вопрос, — Чем богаты, то и на стол ставим.

Я с удовольствием воздал должное густому овощному супу и дымящемуся ароматному рагу из картофеля с мясом.

— В жизни не ел ничего чудеснее! — от души похвалил я хозяйку, заметив, что та не притронулась к своей тарелке, не сводя с меня напряженного взгляда. Судя по всему, гости нечасто забредают в эти края.

— О, Вы еще не отведали нашего традиционного ирландского чая, — Эйслинн поднялась из-за стола, так и не отужинав, и я поспешил предложить свою помощь, однако получил отказ.

Оставшись в одиночестве, я обратил внимание на пустые ведра на лавке в дальнем углу, а во дворе заприметил старинный колодец, сложенный из огромных серых валунов. Это был мой шанс оказаться полезным и как-то отплатить сестрам за гостеприимство. Подхватив ведра, я вышел на улицу.

Огни заполнили деревню. Возле каждого дома горел свой костер, устремляя в звездное осеннее небо тонкие столбы дыма. В народе говорят — к ясной погоде. Повернувшись к деревне спиной, я склонился над колодцем и с удивлением обнаружил, что тот абсолютно сух!

— К соседям ходим, — Эйслин возникла за моим плечом буквально из воздуха, я не слышал ни шагов, ни скрипа задней двери, — Идемте в дом. Холодно.

Как и всякая неудавшаяся инициатива, мой поход за водой оставил после себя неприятное чувство неловкости и смущения. Пару раз мне показалось, что мимо окон кто-то проходил, отбрасывая на слюду, заменявшую стекла, длинные тени, но, испугавшись насмешки, я скрыл свои наблюдения. Эйслин заварила чай в чайнике с забавным вязанным чехлом, который называется "tea cosy". Женщина предложила мне самому выбрать чайную ложечку, объяснив это еще одной национальной традицией. Наконец, все условности были соблюдены, и я пригубил обжигающе-горячего напитка из расписной глиняной чашки.

Вкус был странным. Кроме непередаваемой крепости в чае чувствовалось что-то еще, горькие нотки, вяжущее ощущение на кончике языка. А потом лицо обдало жаром, я покраснел и закашлялся.

— Мы трижды вымачиваем чайные листья в виски, — с гордостью пояснила хозяйка, — Пока доска под ними не пропитается насквозь.

Справившись с дыханием, я рискнул допить чай до дна, но осторожными мелкими глотками. И все же кроме алкоголя мне не давала покоя кислинка, едва уловимая, но не очень приятная. Не уверен, что она имеет отношение к ирландскому виски...

Внезапный спазм отбросил меня на спинку стула, скрутив внутренности в один тугой комок. Я захрипел придушенно, цепляясь за столешницу скрюченными пальцами, и бросил на Эйслин полный ужаса взгляд, однако женщина не выглядела напуганной или удивленной. Скорее сторонний наблюдатель, окажись такой поблизости, поразился бы торжеству и неприкрытому ликованию, что читались на ее лице, и я понял вдруг, что был самым подлым образом отравлен. Без причины, просто в силу случайности, приведшей меня в Богом забытое селение.

Однако мне не суждено было погибнуть мучительной смертью на чужбине, вдали от родного дома и семьи. Боль притупилась, ей на смену пришла вялость и апатия. Я повалился на стол и замер так, не в силах пошевелиться. Беспомощность переполняла душу мою гневом и отчаянием. Отравительница низко и хрипло расхохоталась, и от звука ее дьявольского смеха, сердце забилось сильнее.

Мне сложно здраво судить о событиях, развернувшихся следом, ибо яд туманил мой разум, а тело не желало подчиняться.

Меня вынесли на мороз и долго несли на руках, насколько я мог понять, в гору. Видел я лишь небо и клубы пара, срывающиеся с моих губ. Меня окружала толпа, но я скорее чувствовал это, чем слышал, потому как поднимались мы неестественно тихо, будто бы не люди, а тени. Сознание периодически покидало меня, и очнулся я уже привязанным к столбу напротив груды хвороста и веток. Если это был костер, то просто огромный, размером с небольшой домик.

— Благословенный огонь да снизойдет на землю! — воскликнул женский голос, — Да будет так!

— Да будет так! — вторил ей нестройный хор. Жуткая мистерия, увы, не рассеялась подобно пьяному бреду, а напротив, приобретала все более реальные и осмысленные черты. Роль наблюдателя, навязанная мне против воли, была противна всему моему существу, однако я неустанно благодарил небеса за то, что остался жив.

Вне всякого сомнения, я угодил в гнездо язычников-кельтов и присутствовал, пусть и не по собственному желанию, на одном из их диких празднеств. Догадка сия отнюдь не прибавила мне храбрости, ибо каждому известна кровожадность подобных гульбищ. И все же смотреть и запоминать — это все, на что я был способен.

Пусть скептически настроенные читатели сочтут меня фантазером и лжецом, из-под пера моего не вышло ни слова лжи.

Итак, праздник начался. Костер вспыхнул точно спичка, и тут же стало светло как ясным днем, и жар от огня коснулся моего лица. Толпа обезумевших босых и простоволосых женщин всех возрастов, взявшись за руки, завели хоровод вокруг него, распевая песни на сложном отрывистом языке, не известном ни мне, ни, вероятно, кому бы то ни было еще. Прислушавшись, я со страхом почувствовал, как ритм затягивает меня, дурманит рассудок. Но ночь только началась, и самое жуткое еще ждало впереди.

Дикие пляски продолжались до полуночи. Я понял это, руководствуясь отнюдь не боем часов, да и откуда в подобной глуши взяться часам, а по тому, как стихли песни и замерли язычницы. Все они смотрели в одном направлении, и я, по счастью или нет, тоже. Пламя костра то вспыхивало высоко, то затухало, и в эти короткие моменты между всполохами огня, я отчетливо видел деревню у подножия высокого холма, на котором находился. И леденящий холод сковал мое и без того непослушное тело, когда в долине зажегся первый смутный огонек, неверный как дрожащая свеча, как мерцание игнесс фатуи на болотах Девоншира. За ним загорелся второй, третий, четвертый... И вот длинная вереница призрачных огней растянулась вдоль центральной улицы, и я с нарастающим ужасом понял, что они движутся сюда. Несмотря на жар костра, могильный холод сковал меня. Эйслин издала ликующий вопль и упала ниц, а за нею следом и все остальные. Я словно бы остался один на один с ожившим кошмаром глухой октябрьской ночи.

Они шли прямо в огонь. Безликие тени в колыхающихся длиннополых плащах, и от них исходили волны запредельной жути. Призраки несли с собой тонкие шесты с привязанными к ним фонарями. Фонари качались на ветру и скрипели, и то был единственный звук, нарушавший противоестественную тишину, воцарившуюся на вершине холма. Вот первый призрак шагнул в костер, пламя взметнулось до небес, поглотив неприкаянную душу, но то, что увидел я под капюшоном так близко от себя, навсегда запечатлелось моей памяти. Захотелось поскорее сбросить путы и убежать так далеко, как только смогу, но, скованный по рукам и ногам, я страдал от бессилия и страха, разрывающего меня изнутри.

Ужасающая процессия пошла к концу, и женщины, коих я не мог называть иначе, как ведьмами и колдуньями, продолжили свой шабаш. В огонь полетели дары — венки из сухих цветов, яблоки и выпечка. Тело мое к тому моменту терзала чудовищная боль в занемевших конечностях.

— Пришло время жертвы! — внезапно выкрикнула та, кого я знал под именем Эйслин О"Доннел, а ныне уже и не знал, кем считать, и на мне, наконец, разрезали веревки, однако ноги не удержали меня, и лишь поддержка с двух сторон помогла мне устоять. Передо мной возникла юная девушка, в которой я узнал младшую из сестер О"Доннел. В руке она сжимала кинжал.

— Нет! — вырвалось у меня, — Нет! Не надо, прошу!

Я готов был умолять их на коленях, но знал, что не смогу достучаться до погрязших во тьме душ. Страх смерти переполнил мое существо. Сколь бы храбрыми и повидавшими в жизни всяческих ужасов не были бы люди, все они одинаково боятся смерти, неважно, придет ли она за вами на поле битвы, в окружении скорбящих родственников или появится из-за угла на опасном перекрестке, она одинаково глупа и кошмарна. Не бывает благородной смерти, и та, что угрожала мне тогда, внушала только отвращение и ужас.

Едва не теряющий сознание, я услышал треск ткани и почувствовал холод стали на коже, и острая боль пронзила руку.

— Прими наш дар, Samhnag, Священный Огонь!

Руку мою простерли над затухающим костром, и кровь закапала на угли, и с каждой каплей мне все тяжелее было держать голову.

Мир перевернулся с ног на голову, крики и песни сотрясали морозный воздух, тлеющие ветки разлетались по округе, ведьмы кружились в танце, окруженные искрами. Я не мог более вынести свалившихся на меня испытаний, и, доверившись судьбе, прикрыл веки...

Солнечные лучи раскаленными стрелами кололи глаза.

Утренний мороз припорошил инеем притоптанную траву и остывшие угли. Тело мое промерзло до костей, и я с превеликим трудом заставил себя подняться на ноги. Первой мыслью, что пришла мне в голову, было воспоминание о прошедшей ночи. Ободренный надеждой, я решил, что омерзительный шабаш мне приснился, но рукав сорочки загрубел от пролитой крови, а рана напомнила о себе пульсирующей болью. Реальность случившегося навалилась на меня подобно гранитной плите. Промерзший и разбитый, я пересек поляну, дабы взглянуть на деревню днем, и какого же оказалось мое удивление, когда вместо одинаковых старых домиков я увидел поросший бурьяном пустырь! Не помня себя от изумления, я спустился в долину, нашел под кустом орешника свой саквояж, пальто и шляпу, и побрел бесцельно, пока не вышел на дорогу.

— Эй, парень! — окрикнул меня крестьянин, проезжавший мимо на груженой телеге, — Садись, подвезу. Тебе куда?

— В Маргейт-Лоу, — ответил я.

Крестьянин присвистнул:

— Далеко же ты забрался, да и выглядишь неважно. В лесу что ли ночевал?

— Нет, — и я, забравшись на козлы, поведал коротко о деревеньке без названия и сестрах, приютивших меня. Мужик осенил себя крестом:

— Нет там никакой деревни! Была, да и ту уж века три как сожгли, за колдовство. Темные были времена, да, — он подстегнул лошадку и добавил тихо, — Гнилое место ты выбрал для ночлега, парень, гнилое. Слава Богу, что живым выбрался. Знаешь, какая ночь была?

Я помотал головой, думая о своем.

— Самайн, — понизив голос, произнес он. Я насторожился, — Праздник начала зимы, когда вся нечисть наружу прёт. Эх, — махнул он рукой, — Да что с вас, англичан-то, взять...

История с мертвой деревней тяжело сказалась на моем здоровье, от переохлаждения я на неделю слег с простудой, и почти ни с кем не общался, кроме служанки, приносившей мне еду, и сельского доктора. Никому из них я не обмолвился о своей тайне, ибо не мог решить, что из того было правдой, а что моими фантазиями. Только спустя время, я пришел к неутешительному выводу, что пал жертвой самых настоящих чар и побывал на колдовском шабаше в ночь Мертвых.

Напоследок напутствую вам, тем, кто читает сей дневник, и заклинаю, в канун Самайна заприте двери и окна и дожидайтесь спасительного рассвета под защитой родных стен, ибо над Злом не властно даже время.

Страница третья.

Случайный попутчик.

Путешествие мое, начинавшееся как увеселительное и даже лечебное, дало, тем не менее, совершенно противоположный результат, и дни, проведенные в стране зеленых холмов*, запомнились мне как череда в высшей степени странных происшествий, некоторые из которых и побудили меня на первой же станции купить писчую бумагу — карандаш как удобную альтернативу перу и чернильнице, я повсюду носил с собой — и начать новый дневник. Его я назвал "дорожным блокнотом".

Разумеется, записи я делал исключительно для себя, урывками, в дешевых гостиницах и тесных купе, и так уж вышло, что они все же стали достоянием общественности, о чем я по прошествии времени ничуть не жалею.

Решение вернуться домой посетило меня внезапно. Проснувшись среди ночи, я с удивлением спросил себя, что делаю здесь, зачем ючусь по чужим комнатушкам и сплю в чужих постелях? Нет, если признаться честно, обстановка, в которой мне доводилось ночевать, в самом деле не была столь уж убогой и мрачной, чтобы вызвать подобные мысли, однако, думается мне, чувство потерянности, что я испытал в тот момент, посещало многих людей, вынужденных надолго покидать родной дом. Я в данном случае имел в виду даже не усадьбу "Старый дуб" в графстве Нортумберленд, сколько свои апартаменты в доме мадам Деларош в Лондоне, где я имел частную медицинскую практику. Воспоминания закружили меня, и уже к утру я не сомневался в своем желании немедленно вернуться в Англию.

Не стану утомлять случайного читателя ненужными подробностями утомительной поездки через половину страны по железной дороге, а начну свой рассказ с того момента, как купил билет на дилижанс, через Нортумберленд, надеясь сделать матушке приятный сюрприз. Ирландию я покинул без сожаления, однако, уверен, что буду вспоминать ее зеленые холмистые равнины с теплотой, пусть и сейчас они выцвели и посерели под натиском непогоды, но душа моя рвалась обратно, на родину.

Дорога предстояла долгая, в том числе и в ночное время, и потому важную роль в такого рода путешествиях играла компания, а она, скажу я вам, с первого взгляда показалась мне весьма скучной. Место мне досталось между молодым человеком в офицерской форме и с напомаженными усами и дородным джентльменом, что постоянно промокал обширный лоб не менее обширным платком, к тому же он имевшим странную привычку бормотать себе под нос, отчего складывалось впечатление, будто он за что-то оправдывается. Место напротив пустовало, остальные же были заняты белокурой девушкой, путешествующей с компаньонкой ненамного старшее ее самой, леди в глухом строгом платье, судя по черной вуали, вдовой, и рыжим господином в ничем не примечательном дорожном костюме. Я был бы рад завязать разговор, но решительно не знал, какую тему затронуть, чтобы заинтересовать всех попутчиков и никого из них не обидеть. За окошками проплывали голые деревья и маленькие хуторки, чье местоположение угадывалось по тянущимся к тусклому небу столбам печного дыма. Под мерную качку дилижанса меня клонило ко сну...

— Я слышала, эти места кишат привидениями, — громко и совершенно неожиданно для всех заметила мисс Виннер вечером третьего дня. В начале и в конце салона установлены были газовые рожки, однако ввиду малого числа пассажиров один из них никогда не зажигался и дамы в известный час вынуждены были откладывать рукоделие в сторону. К тому времени мы все успели познакомиться и вяло обсуждали ничего не значащие темы вроде урожая зерновых в минувшем году и предстоящего рождественского бала в Букингемском дворце, тем более внезапно прозвучали слова мисс Виннер. Стоит также упомянуть, что день подошел к концу, и часы исправно показывали довольно позднее время, весьма, к слову, подходящее для подобных разговоров. Миссис Джонсон, вдова преуспевающего торговца из провинции, быстро перекрестилась в своем углу; готов поспорить, новая тема пришлась ей не по душе.

— Как и многие другие, мисс, — легкомысленно отмахнулся курсант с напомаженными усами. Я постоянно забывал его имя, то ли Крейг, то ли Дрейк. — Уверен, каждый знает с дюжину таких историй и притом невымышленных. Никто лучше нас, англичан, не рассказывает историй о привидениях. Так ведь?

Мой сосед справа нервно промокнул абсолютно сухой лоб и пробормотал нечто, чего я не сумел разобрать, но интонация его намекала о легком недовольстве.

— Простите, — мистер Максли, а именно так его звали, робко поднял руку, — но может не стоит пугать дам на ночь глядя?

Наблюдая за дискуссией, я едва сдерживал улыбку, ибо единственным напуганным человеком среди присутствующих был именно он, а вовсе не дамы, которые, напротив, проявили к словам курсанта горячий интерес, за исключением разве что почтенной вдовы.

— В ваших словах есть доля правды, Крейг, однако сейчас не Рождество и мы сидим не у камина, — иронично усмехнулся мистер Смит, мужчина в дорожном костюме и гетрах. — Но может вы и начнете наш вечер страшных историй?

С первого дня я проникся к Смиту искренней симпатией, несмотря на то, что перемолвился с ним едва ли и парой фраз. В его облике, голосе, манере поведения читалась уверенность, стабильность и приземленность обычной жизни, коей у меня не было уже давно.

Меж тем молодой человек принял вызов, пригладил усы и попытался придать лицу серьёзное выражение, долженствующее, по его мнению, убедить нас в правдивости его будущих слов, а мне же оно показалось несколько пафосным и наигранным, впрочем, молодости многое простительно.

— Эту историю мне рассказал знакомый офицер. Он служил в 12-ом кавалерийском полку, который в то время, а было это ровно три года назад, квартировал в селении Сэндлот, что в Хэмпшире. Офицер тот, имя его я сохраню в тайне — назовет его Паркер, слыл честным и порядочным человеком и доблестным солдатом Ее Величества.

Так вот однажды, собираясь с товарищами в местный паб, он повстречался на улице со старой уродливой женщиной. "Выглядела она жутко, — говорил он мне. — Кожа сморщенная, точно изюм, и такая же темная". Старуха велела ему немедля отправляться обратно в казарму и не выходить оттуда до самого утра, однако офицер был не из робкого десятка и не послушал странного предостережения. И той же ночью в пабе приключилась кровавая драка, Паркер получил серьезное ранение и чудом выжил.

— Выходит, ваш друг встретил ведьму? — дрожащим голоском спросила мисс Виннер.

— Так ведь это ещё не конец истории. Самое интересное случилось после. Выписавшись из лазарета, офицер Паркер поспешил найти ту добрую старую женщину, но к ужасу своему узнал, что она мертва уже больше десятка лет и была настоящей колдуньей. Такая вот история, дамы и господа.

Признаться, меня она не впечатлила, особенно если вспомнить ночь в мертвой деревне с ее ведьмами и священным костром. Право слово, мне было бы что рассказать, однако я вновь промолчал, и бравый курсант Крейг остался при мнении, что сумел все нас удивить и напугать.

— Какие однако жуткие вещи вы говорите! — от волнения мисс Виннер не произносила слова, а буквально выкрикивала. — Призрак ведьмы, вы подумайте только!

Ободренный реакцией юной леди, Крейг гордо выпятил грудь и хотел было еще что-то сказать, но был прерван взявшим на себя роль этакого présentateur** мистер Смит:

— Предоставим слово нашим прекрасным дамам? Смелее, уверен, вы сумеете нас поразить.

В который раз отметив про себя его прекрасные манеры и язык, я вместе с остальными обратил взгляд к прекрасной половине нашей вынужденной компании.

Я предполагал услышать романтичную сказку о невинной деве и ее неверном возлюбленном, и, в принципе, не сильно ошибся.

— Это произошло в семье одной моей хорошей подруги, — начала мисс Виннер несколько неуверенно. — Если быть точнее, то с ее прабабкой. У них было имение в Дербишире. Или в Ланкашире? — девушка замялась и мило покраснела. — Кажется, все же в Дербишире. Ее звали Деборой, прабабушку, я имею в виду.

Рассказчица робела и путалась в словах, и мне стало неловко и стыдно за то, как нелестно я оценил ее старания, не выслушав даже самого начала. Я стал циничен и надменен. Несомненно, на то были свои причины, и при том весьма и весьма веские, и все же нельзя судить обо всех людях, исходя из собственного, пусть и очень богатого, жизненного опыта, как из единственно верного критерия. Что видело в жизни это юное прелестное создание? Уверен, что она путешествовала впервые, и беседа наравне с мужчинами будоражит и смущает ее одновременно. От молчаливой компаньонки не слышно было ни слова поддержки, и я, пожалуй, в первый раз напрямую обратился к девушке:

— Что же было дальше? Не томите слушателей, мисс, мы в нетерпении.

Приободренная, она продолжила, тепло мне улыбнувшись:

— Дебора была всей душой влюблена в одного юношу, имени его я, увы, не помню. Дело шло к свадьбе, родители невесты дали свое благословение, но поставили условие — молодой человек должен был отдать долг короне, отслужив в регулярной армии ровно год и ни днем меньше. Времена тогда были мирными, Дебора ждала жениха и готовилась к свадьбе, пока однажды не увидела странный сон...

Я услышал рядом тяжкий вздох курсанта, и неприятная мысль поразила меня. Неужели и я вел себя подобным образом и также возмутительно откровенно демонстрировал свое презрение к чужим словам? У меня точно открылись глаза, и я увидел себя со стороны, наблюдающего за происходящим с надменным видом человека, знающего то, чего не знают другие. И до того отвратителен оказался тот образ, что я ужаснулся и поспешил прогнать его прочь и пропустил изрядную часть рассказа мисс Винер.

Переспрашивать было неудобно, да и скоро мне все и так стало ясно. Юноша погиб на чужбине, так и не вернувшись к невесте, а ей явился его призрак, чтобы попрощаться навсегда.

Мисс Виннер сама до того растрогалась, что едва ли не рыдала, заканчивая говорить. Я мог бы стать следующим рассказчиком, но, по счастью, Крейг обратился к мистеру Смиту:

— Может, и вы нас порадуете, а? Ваша очередь пришла, мистер.

За пределами дилижанса уже давно стемнело, наступила ночь, и от тихого голоса мистера Смита по спине у меня пробежала дрожь.

— Не возьмусь пересказывать с чужих слов. История, что я представлю на ваш суд, произошла со мной лично и в правдивости ее я могу поклясться, только вот как ее объяснить, тут уж на ваше усмотрение. Пути Господни, как говорится, неисповедимы.

Мы с моим компаньоном и другом вместе открыли контору по оказанию юридических услуг. Дела наши в самом начале шли неважно, частенько приходилось задерживаться допоздна за бумажной работой. Одним таким промозглым осенним вечером я вышел из конторы за полночь. Погода, как я уже упоминал, стояла преотвратная, а кебы, казалось, сквозь землю провалились. Не знаю, сколько времени я провел в ожидании, пока не услышал цокот лошадиных копыт.

Я слушал, затаив дыхание, до того незамысловатый рассказ Смита напомнил мне о собственных приключениях. Виновата ли в том его манера говорить или то, что сам он стал героем такой истории, мне было не важно, и, судя по серьезным лицам вокруг, я был не одинок в своей заинтересованности.

— Подле меня остановилась черная карета без вензелей и гербов и возница кивнул мне на дверь. Вы скажете, возможно, что я поступил легкомысленно, ведь то был не кеб вовсе, а чей-то экипаж, однако же начинался дождь, а я устал и продрог. Мы ехали очень быстро, и на все мои протесты возница лишь подстегивал лошадей. Сообразив, какой опасности подверг себя, сев в карету к незнакомцу, я подумывал выпрыгнуть на ходу, но не успел. Экипаж подбросило и резко качнуло, я почувствовал удар и открыл глаза уже сидя на земле. Кареты нигде не было видно и даже следов от нее не осталось. Вещи мои пропали, и я нашел их позже разбросанными по всему городу. Но самое интересное то, что за пять минут езды я преодолел расстояние из одного конца Лондона в другой, что, само собой, просто невозможно. Я бы и сам не поверил, если бы это не случилось со мной.

Рассказ произвел гнетущее впечатление. Никто не решался нарушить молчание, как вдруг дилижанс вздрогнул и остановился. Сквозь недовольное конское ржание послышались голоса. Дамы испуганно зашептались, но никто не собирался нападать на беззащитных путников. Дверь открылась, и в салон поднялся новый пассажир.

— Прошу прощения за неудобства, — обратился он к нам, церемонно приподняв шляпу. — Вас послала мне сама судьба, иначе туго бы мне пришлось в здешних местах ночью.

Меня неприятно задели его последние слова. Мужчина занял место напротив, и я смог как следует его разглядеть. Долговязый, болезненно худой с роскошными бакенбардами и тонкими усиками над верхней губой. Но особенно мне не понравились глаза — такие пронзительно-зеленые, что, казалось, они чужие на этом унылом лице.

— Присоединяйтесь к беседе, мистер... — курсант выразительно замолк.

— Вандерер. А о чем же вы беседовали?

— О призраках и привидениях.