Помоги проекту - поделись книгой:
ЕВГЕНИЙ ЮНГА
КОЛУМБЫ РОССКИЕ
ОТ АВТОРА
Штилевым июньским вечером 1934 года краснознаменный ледорез «Федор Литке» поднимался на север Тихого океана к Берингову проливу, чтобы стартовать от мыса Дежнева в исторический сквозной поход по Северному Морскому пути с востока на запад в одну навигацию.
Вахтенный штурман, определив широту и долготу, перегнулся через планшир мостика и сообщил участникам экспедиции, вышедшим на ботдек подышать свежим воздухом:
— На траверзе Командоры.
Мы глянули в темнеющую даль. Расплывчато волнистой виднелась линия горизонта. За ним, невидимые, лежали Командорские острова, где закончил свой жизненный путь Витус Ионас Беринг.
— Колумб Росский, — торжественно произнес розовощекий младший механик. — Так назвал Беринга Ломоносов.
— Во множественном числе сказано Ломоносовым: Колумбы Росские, — подходя к нашей группе, отозвался на реплику юноши пожилой ученый. — А что вы знаете, друг мой, о товарище Беринга Алексее Ильиче Чирикове?
Механик смущенно признался, что ему неизвестно даже имя Чирикова.
Не более механика знали о соратнике прославленного капитан-командора и все мы, кто находился на ботдеке.
— История великих открытий насчитывает немало пасынков, — поучительно проговорил ученый. — Имени Чирикова нет на географических картах. Оно забыто, хотя и значится первым среди имен «птенцов гнезда Петрова» — Степана Малыгина, Алексея Нагаева, Василия Прончищева, Харитона и Дмитрия Лаптевых. Судьба, на чье коварство сетовал Беринг в последние годы своей жизни, послала ему в спутники талантливого исследователя-натуралиста, адъюнкта Академии Наук Стеллера. Последний обогатил плавание Беринга научными наблюдениями и обстоятельным дневником вояжа флагманского корабля. Не то было с походом Чирикова. На борту пакетбота, которым он командовал, подвизался называвший себя профессором астрономии невежда и алкоголик Делиль, зачисленный в экспедицию по протекции своего брата — географа. Дневник Стеллера несравним с отрывочными записями шканечного журнала пакетбота Чирикова. Причина понятна. Делиль беспробудно пьянствовал и не прикасался к перу, а морякам было некогда заниматься дневником: едва хватало сил на борьбу с цынгой и непогодами. Будь же Стеллер на месте невежественного хвастуна Делиля, сгоревшего от пьянства в день возвращения пакетбота из Америки на Камчатку, не сомневаюсь, что тень капитан-командора не заслоняла бы в течение двух столетий мужественное имя и дела Алексея Ильича Чирикова.
Страстная речь обычно молчаливого ученого изумила нас; он же, видя, что овладел общим вниманием, охотно продолжил рассказ о наших предшественниках на Тихом океане. Честь пятидесяти шести важнейших географических открытий в его широтах, в том числе Берингова пролива, Камчатки, Анадыря и т. и. Русской Америки (от мыса Хоп на Аляске до форта Росс в Калифорнии на параллели нынешнего Сан-Франциско), Сахалина, Командорских, Курильских, Алеутских, Шантарских и прочих островов северной части Тихого океана, Татарского пролива, побережий Охотского моря, Уссурийского края, Квантунского полуострова, наконец тропических «островов Россиян» в Южном полушарии и материка Антарктиды принадлежала нашим морякам, а количество их кругосветных вояжей превысило число таковых у двух крупнейших морских держав вместе взятых — Англии и Франции. Дальние походы русских кораблей были школой блестящих моряков XIX века — Крузенштерна, Лисянского, Беллинсгаузена, Лазарева, Нахимова, Коцебу, Литке, Невельского, Врангеля, Головнина, Макарова, чьи деяния поставили наш флот наравне с лучшими флотами мира. Мы увидели сквозь призму слов ученого о прошлом отечественного мореплавания героику русских людей, самоотверженно расширявших горизонты человечества, и с необычайной остротой ощутили тогда значимость сквозного похода, участниками коего являлись. Страна поручила нам проведать на всем протяжении Великий Северный Морской путь, чтобы затем превратить его в трассу нерушимого взаимодействия советских флотов Дальнего Востока и Запада и, одновременно, решить одну из тех транспортных проблем, которые знаменуют собой дальнейший прогресс человечества.
Сквозной поход «Литке» был успешно завершен. Мечта гениальных умов прошлых поколений — Петра Первого, Ломоносова, Менделеева — стала явью сталинской эпохи. Рассказ ученого — участника нашей экспедиции — я запомнил навсегда. Результат его — эта книга, первая часть хроники географических открытий, совершенных в XVIII и XIX веках русскими людьми на Тихом океане.
СУД ЧЕСТИ
…Вы горьку казнь себе изменой заслужили…
На рассвете ненастного январского дня 1714 года командиры линейных кораблей были призваны на кригсрехт[1] в мазанковую башню Адмиралтейства.
На середине подобного кают-компании зала, за длинным столом, накрытым зеленым сукном, глубоко уйдя в кресло, восседал тучный белобрысый моряк, опоясанный голубой лентой. Алмазы на его орденах и шпаге отливали пламенем свечей. То был герой штурма Выборга, генерал-адмирал флота, царев шурин и сват Федор Матвеевич Апраксин. Прищуренные глаза генерал-адмирала зорко глядели из-под косматых бровей на дверь, откуда кланяясь, входили озябшие командиры. Слева от Апраксина, уткнув подбородок в кружевные обшлага, дремал размякший после ночного кутежа капитан-командор Александр Ментиков. Рядом с ним, пытаясь придать добродушному лицу выражение строгости, чинно сидел безупречный — от буклей напудренного парика до кончиков ботфорт — капитан-лейтенант Витус Беринг, старший офицер флагманского корабля «Рига». Невдалеке от Беринга, почесывая концом гусиного пера щеку, примостился старый адмиралтейский канцелярист Гаврпло Семенов. Кресло оправа от Апраксина пустовало.
Командиры, отвесив поклоны генерал-адмиралу, расселись на лавках под зеркалами, закадили глиняными трубками-носогрейками и, ожидая открытия кригсрехта, чаще, чем следовало, посматривали в противоположную сторону зала, где у окна стоял высокий плотный человек, в мундире гвардейского офицера, без всяких отличий. Лицо человека было неясно в сумраке неосвещенной части зала, но тень на стене за столом повторяла конвульсивную дрожь кудрявой головы. По ней и по исполинской фигуре моряки угадали царя или, как ему было угодно именовать себя в стенах Адмиралтейства и на кораблях, шаутбенахта[2] Петра Алексеевича Михайлова.
Близилось зимнее невское утро. Часы на вышке мазанковой башни прозвонили пять раз.
Едва замер отзвук последнего протяжного удара, Апраксин, выйдя из-за стола, направился к угловому окну.
— Призванные господа командиры налицо, — тихо доложил он. — Не пора ли кригсрехт держать нам?
Петр, поворотясь к нему, сказал, растягивая слова:
— Вспомнил я, что покойный Федор Алексеевич[3] пред кончиной своей завещал. Наше Российское государство пред многими иными землями преизобилует и людьми способными, которые доныне втуне пребывают. Своих птенцов плодить надобно неустанно, дабы не кланяться вековечно тем ярыжкам заморским. Поручаю исполнение сего тебе, сваток. Вторую навигацкую школу на манер московской учредить на Неве, учить детей в классах математическим искусствам всяким, географии, знанию членов корабельного гола[4] и такелажа…
Приметя движение у двери, Петр оборвал разговор. Его круглое лицо сделалось скучным и злым, верхняя губа оттопырилась, выпятив короткие усики.
Он быстро шагнул к столу, куда приближались окруженные гвардейской стражей трое подсудимых: впереди, сурово глядя перед собой, шел высокий, чуть пониже Петра, вице-адмирал Корнелий Крюйс; следом сутулый и длиннорукий капитан-командор Вейбрант Шелтинг, с виноватой улыбкой озирающий моряков; последним, теребя рыжие бакенбарды, третий флагман флота, плешивый и надменный Авраам Рейс.
Стража подвела их к столу. Говор в зале прекратился. Минуту, пока Петр и Апраксин занимали места, длилось молчание.
— Изволь вычесть, Гаврило Семенов, об том, что учинено на прошлых кригсрехтах, — распорядился генерал-адмирал.
Канцелярист, вскочив, принялся читать протоколы тридцати девяти заседаний чрезвычайного суда над тремя флагманами.
Дело было конфузное. Полугодом ранее эскадра из восьми вымпелов, следуя от Кронштадта к Ревелю под флагом вице-адмирала Крюйса, обнаружила на траверзе острова Гогланд три неприятельских корабля. Шведы, завидя русских, повернули вспять. По сигналу Крюйса эскадра пустилась в погоню. Вблизи Гельсингфорса, когда противник находился на расстоянии пушечного выстрела, флагманский корабль «Рига» сел на камень. Та же участь постигла «Выборг», шедший под командованием Шелтинга, и «Эсперанс». Старшим на эскадре остался капитан-командор Рейс. Шведы были в его руках, стоило только взять их корабли на абордаж.
Однако Рейс прекратил преследование, а Крюйс и Шелтинг не отменили его приказа. Шведы, не теряя времени, сломя голову улепетнули в лабиринт шхер. Конфузил завершилась гибелью «Выборга» на каменьях: пятидесятипушечный корабль пришлось разоружить и сжечь. Петр, узнав обо всем, собрался было вздернуть флагманов под рею, но был удержан рассудительным Апраксиным. Генерал-адмирал упросил отложить расправу до закрытия летней кампании на Балтике. Так и порешили.
Тридцать девять суток не утихали жаркие споры в мазанковой башне. Флагманы отпирались, хотя вина их была несомненна. Рейс, как выяснилось, просто-напросто струсил. Шелтинг и Крюйс пренебрегли прямыми обязанностями, о чести флота не помышляли, служили ради жалованья и, копя деньгу, избегали рискованных баталий. Немало навредила Крюйсу вражда с шаутбенахтом галерного флота Боцисом. Оба ненавидели друг друга до такой степени, что Апраксин еще летом писал Петру: «Вице-адмирал и галерный шаутбенахт такую имеют противность, что уже письменно объявили один другого за изменника». Годом раньше истории на камнях Крюйс проворонил три шведских фрегата близ Выборга. Боцис подал о том рапорт, но, не ведая тонкостей лавировки под парусами, не сумел доказать вины вице-адмирала. Рапорт был предан забвению; теперь и его, на горе Крюйсу, извлекли из-под архивного спуда.
— …По сентенции оказались они виновными, — устало закончил канцелярист чтение последнего протокола.
Поднялся, держа лист с приговором, Апраксин.
— Вице-адмирал, — произнес он ледяным тоном. — многократно сказывал нам, что ничего противно Морскому Уставу не учинил, но в кампанию доказал не малыми случаями, что не исполнил долга своего. Посему… — Апраксин поднес лист ближе, беззвучно пошевелил губами, затем прочел вслух: — За сию конфузию и разные преступления обязанностей своих и по несостоятельности оправданий вице-адмирала Корнелиуса Крюйса приговорить на основании перваго артикула к потерянию жизни.
Крюйс гордо вскинул голову.
— Господа кригсрехт, подавайте голоса. — Апраксин вызвал младшего по чину судью. — Капитан-лейтенант Витус Беринг?
По залу скользнуло движение. Моряки знали о дружбе датчанина с вице-адмиралом. Вместе с ним и Апраксиным Беринг участвовал в Азовском походе против турок, был принят во флот в 1704 году унтер-лейтенантом по рекомендации Крюйса, а до того плавал под его начальством в Ост-Индию на голландских кораблях.
Перехватив усмешку на тонких губах Крюйса, капитан-лейтенант побелел.
— Господину вице-адмиралу уповать надлежит на милость его величества за прошлые немалые отличия, а за сию конфузию осуждения достоин.
Крюйс иронически поклонился.
Петр испытующе глянул на расстроенного капитан-лейтенанта и обежал взглядом зал. Командиры не шелохнулись, но глаза договаривали за них. Симпатии иностранных мореходов были на стороне осужденного вице-адмирала.
— Капитан-командор Александр Меншиков?
Царский любимец, высвободив подбородок из кружев, обвел рукой вокруг шеи. Жест был предельно ясен.
— Шаут-бей-нахт Петр Михайлов?
— Сказать смерть, — мрачно буркнул тот.
Крюйс вновь поклонился.
— Участь моя, — почтительно проговорил он, — всецело во власти вашего величества. Счастье и несчастье в баталии и жизни состоит в случае. Адмирал Шифель флота не нашего, о чем многие помнят, потерял свой корабль на клипе[5], да чуть что не всех и людей погубил.
— Окольничий Засекин свиным ухом подавился, а Ивана Ивановича Бутурлина палаты задавили, — насмешливо прервал его Петр и, уставясь в зал, вызывающе докончил: — Кому деньги дороже чести, тот оставь службу. А деньги брать и не служить — стыдно!
— Капитан-командора Шхелтинга, — продолжал Апраксин, — поелику оный получил от вице-адмирала ордер на командование эшквадрою, то записать его в младшие капитаны впредь до государевой милости.
Судьи согласно качнули париками.
— Капитан-командор Рейс, будучи вдвое сильнее свейских кораблей, убоялся абордировать их, нанеся тем бесчестье флоту нашему. — Апраксин, слыша рядом гневное дыхание, скосил глаза, ужаснулся дикому взору Петра, торопливо дочитал: — За неисполнение обязанности своей и за трусость вышереченнаго Рейса на основании восьмаго и двадцать девятаго артикулов должно препроводить к месту казни и там расстрелять.
Рейс, посерев, обеими руками вцепился в скатерть на судейском столе.
— Не имея сигнала вице-адмирала и не ведая храбрости матрозкой, не посмел я абордировать свейскую эшквадру!
— Но, но! — сипло предостерег Меншишв. — Много себе не позволяй врать, господин от конфузии командор.
— Шельм! — бешено выкрикнул Петр и стукнул кулаком по столу с такой силой, что пузырек с чернилами перед канцеляристом подпрыгнул. — Ты ль, собака, храбрее русскаго человека?!
Долго сдерживаемая ярость, наконец, прорвалась наружу. Петр, оттолкнув кресло, подскочил к флагману, схватил обомлевшего капитан-командора за грудь и с силой швырнул его к ногам перепуганной стражи.
— Прикажи, Федор Матвеевич!.. Казнить немедля!..
Расталкивая сторонящихся командиров, он выбежал из зала и только на дворе, потянув раздувающимися ноздрями морозный воздух, опомнился. Тотчас же его догнал посланный Апраксиным Таврило Семенов.
— Господин шаут-бей-нахт, не простынь за ради бога, — заботливо басил канцелярист, подавая треуголку и шинель.
Петр, не отвечая, порывисто надел шинель, нахлобучил треуголку и, размахивая руками, стремительно зашагал по двору к расположенным близ Невы стапелям[6].
Мглистое зимнее небо, суля снегопад, низко висело над незаконченным квадратом адмиралтейского двора. Всюду торчали ребристые остовы новых кораблей, высились горы навощенных и просмоленных канатов, штабеля досок, груды якорей. По обе стороны двора, за частоколом среди заснеженных пустырей Адмиралтейского острова, пестрели расписанные яркими красками амбары с пенькой, лесом и смолой, бревенчатые корпуса прядильного, канатного и сухарного заводов, стояли опрятные флигели флотских служителей, провиантские магазины на сваях, лекальные[7] сараи и простенькая деревянная церковка Исакия Далматского, граничащая с Адмиралтейством.
Сухо скрипел снег под ботфортами.
— Ну, погодите, ярыжки заморские, хвастуны!.. — Петр презрительно фыркнул. Его бесила враждебная сдержанность, с какой приняли приговор командиры. — Забыли, что ради нужды в мореходах взяты в службу из кабаков амстердамских? Плачу вам жалованье вдвое против своих, за что?..
Злость на родовитую знать, из-за чьей косности приходилось нянчиться с проходимцами вроде Рейса, сызнова овладела им, как в тот день, когда экзаменовал дворянских недорослей, ездивших за границу учиться морскому искусству. Немногие из них вернулись сведущими в мореходных азах, большинство даже не знало компаса. Петр в сердцах не одного великовозрастного недоросля попотчевал дубинкой, выдрал за уши, отдал в матросы, но толку не добился. Флот рос с каждом весной, а свои мореходы были наперечет. Основанная в Москве в Сухаревой башне «школа математических и навигацких, то есть мореходных хитростно искусств» не выручала. Кораблями по-прежнему командовали морские бродяги, набранные из всех портов мира, привыкшие служить, да и то без особого усердия, лишь тому, кто хорошо платил. Редкие из сонма заезжих искателей длинного рубля — покойный Лефорт, Бредаль, Сиверс, Беринг — заодно со шпагой отдали русскому флоту свои чаяния, честь и сердце.
У крайнего стапеля Петр задержался. Плотники сорвали шапки. Он, здороваясь, велел не прерывать дела и, тщательно осмотрев скелет корабля, прошел к следующему элингу.[8]
Неподалеку от обшитой досками почти готовой скампавеи, беззаботно перекликаясь, собирали вязанки щепок дети адмиралтейских мастеровых, живших за частоколом в казенных казармах. Несколько мальчишек, обтрепанных и худых, как бездомные котята, обступили долговязого веснущатого подростка в мешковатом, видимо с отцовских плеч, зипуне и, толкаясь, слушали его бойкую речь. Не замечая подошедшего сзади царя, подросток обстоятельно объяснял типы кораблей.
— Сие судно прозвано скампавея, а еще каторга. На нем ставят один машт с парусом, також ходют на веслах и… — он, запинаясь, вымолвил подхваченное у матросов слово, — абордуют свейские корабли.
— А сие, Алешка? — допытывался, тыча на соседний элинг, большеголовый мальчуган с платком вместо шапки.
— Бомбардирский корабль с пушками. Батя с дядей Федосеем строят, — гордо прибавил веснущатый Алешка.
— А чай страшно на море-то! Мамка сказывала, вода там под небеса хлещет. Пропадешь!
— А чаво страшно? Матрозы ведь ходют.
— Господин шаут-бей-нахт! — разнеслось на весь двор.
Петр недовольно обернулся. Подростки воробьями метнулись прочь.
От мазанковой башни рысцой трусил, придерживая шпагу, генерал-адмирал. Франтоватый Меншиков едва поспевал за ним.
— Как велишь с Корнелиусом Крюйсом? — подбегая, спросил запыхавшийся Апраксин. — Зело просит не казнить его в одночасье с капитан-командором. Смилуйся над ним, Петр Алексеич!
— И славных дел немало за вице-адмиралом числится. Вели, мин херц, заместо смерти в абшит[9] его писать, — в свою очередь упрашивал Меншиков.
Петр словно окаменел.
На дворе стало людно. Стража вывела осужденных. Позади бравого гвардейского поручика спокойно семенил опальный вице-адмирал и, шатаясь, плелся Рейс. Поодаль гурьбой двигались хмурые командиры. Апраксин приказал им присутствовать при исполнении приговора.
Рейс, хныча, пал на колени.
— Пощаду молю, ваше миропомазанное величество!
— Трус, трус! — брезгливо отодвигаясь, пробормотал Петр и вполголоса, — никто, кроме генерал-адмирала, не разобрал, — обронил:
— Сказать ему смерть и привязать к столбу, потом свободить от смерти и послать в каторгу.
Стража, подхватив упирающегося капитан-командора, поволокла его на берег Невы к позорному столбу, у которого ежедневно стегали батогами штрафованных мастеровых. Два усатых гвардейца прикрутили Рейса к столбу. Капитан-командор, обессилев от ужаса, повис на веревках. Офицер завязал ему глаза платком.
На адмиралтейском дворе воцарилась непривычная тишина.
Снег под ногами Беринга не скрипнул, а выстрелил. Выйдя из толпы, капитан-лейтенант почтительно и твердо сказал:
— Прошу о милости Корнелиусу Крюйсу.
Петр пристально взирал на датчанина с тем выражением, от коего становилось не по себе многим людям.
— Не по чину смел, Витус Беринг! — сердито крикнул Апраксин.
Властным жестом Петр успокоил генерал-адмирала.
— Капитан-командора Рейса, — проговорил он, — лишив чинов, сослать в Тобольск навечно; вице-адмиралу ехать в Казань на жительство, никуда из того места не отлучаясь.
Командиры облегченно завздыхали. Крюйс признательно склонил голову.[10]
По знаку генерал-адмирала, гвардейский офицер подошел к Рейсу и, сняв с его глаз повязку, передал волю царя.
Капитан-командор кулем сполз вдоль столба и, не веря помилованию, не разжимая зажмуренных век, визгливо завопил:
— Лутше пали, золдат, лутше пали!..
Моряки отвернулись: вид перетрусившего капитан-командора был отвратителен.
Петр отрывисто хохотнул.
— Ну, трус! А ведь флагманом числился.
— Имеет быть сей флагман ехать в Сибирь ловить соболей, — сострил Мешпиков. — Не поздно ль, мин херц, помиловал. Он со страху пошти преставился.
— Не сорочь, Данилыч! — Петр зло оскалился. — Милую, чтоб протчие не разбежались. Еще не срок без них обходиться. Своих прежде завести надлежит вдосталь и поставить над сими ярыжками, дабы в крепких руках держали.
Поделиться книгой: