Мне кажется, никогда в жизни я не висел ни у кого на хвосте так незаметно и в то же время так цепко. Человек Куо меня не заметил. Сначала он привел меня к большому жилому дому в прибрежной части города, где я спокойно припарковал «тойоту», а потом, полчаса спустя, вывел и на Куо: монгол вышел из здания в сопровождении двоих телохранителей. Он первым сел в машину, а те двое с большой осторожностью передали ему что-то завернутое в золотистую материю.

Соблазн прекратить пока слежку был велик. Можно было отстать, отпустить их и избежать таким образом всякого риска быть обнаруженным, а потом, более коротким маршрутом, быстрыми бросками добраться до Ботанического музея раньше Куо, успеть подняться по лестнице и там его подождать. Но страх снова потерять Куо все перевешивал; шанс, что они едут в другое место, все-таки оставался. А вдруг этого места я не знаю?

В конце концов я пошел на компромисс. Водитель автомобиля, в котором они ехали, почувствовал слежку минут через десять. Он начал по два-три раза огибать кварталы, нарочно тянул, а затем старался проскочить на желтый, по Люмпини-парку выжал из мотора все что можно — теперь бесполезно, решил я, до тех пор, пока он видит меня в зеркале, никуда не приведет. Куо наверняка приказал избавиться от слежки во что бы то ни стало, и ему безразлично, сколько времени это займет.

Я сбросил газ, отстал немного, затем притворился, что на углу Сукумвит и Рамы IV попал в затор, далее изобразил лихорадочную погоню: по Сукумвит на Дхэб-Празит-Лейн и обратно, снова на Раму IV, оттуда на полной скорости через Люмпини-парк на запад — больше мне просто-напросто ничего не оставалось. Однако шансы свои я оценивал выше, чем fifty-fifty, скорее — семьдесят на тридцать.

В моем зеркале они не появились. Ботанический музей располагался в районе Линк-роуд. Я оставил «тойоту» во дворе и, прихватив «юпитер», вошел в музей.

В Ботаническом музее есть лестница, которая поднимается вдоль одной из стен, на каждой площадке имеется по одному маленькому окошечку. За последние восемь дней я побывал там несколько раз. Я поднимался якобы на верхний этаж, в читальный зал, стараясь, чтобы девушка в холле внизу, встречающая посетителей, не слышала, как на третьей лестничной площадке мои шаги стихают, и не удивлялась бы этому (эхо в здании очень сильное). На площадке я подкрадывался к окошечку и смотрел на возвышающийся над Линк-роуд храм Пхра-Чула-Чеди.

Они подъехали минут через пять. Я навел бинокль.

Кто-то, но не Куо, один вышел из автомобиля и, пройдя в ворота храма, вернулся вскоре в сопровождении человека в желтом одеянии, священника или жреца. Тот наклонился к окну, что-то сказал (в объективе 8x60 я видел, как шевелятся его губы), выпрямился и принял из машины золотистый сверток. Торжественно, с благоговением он понес сверток по саду. Автомобиль развернулся и уехал.

Мне нелегко внушить отвращение, но самым мерзким было то, что Куо стремился облечь убийство в форму ритуала. Это было священнодействие.

Глава 8

DIABOLUS

Все едва не развалилось.

При наших с ним отношениях этого следовало ожидать: с самого начала мы оба прекрасно знали, что друг с другом нам не ужиться, как знали также и то, что волей-неволей терпеть друг друга придется. Но на сей раз дело носило не личный характер — это был вопрос политики.

Первой реакцией Ломана было:

— Такое санкционировать я не могу.

Он ни секунды не стоял на месте, все ходил и ходил по комнате, время от времени замедляя шаги то перед палисандровым Буддой, то у коробки с образцами самоцветов, то перед висящим на стене календарем компании «Пан-Ориент Джюэл». Я страдал, но терпел возникающие при этом долгие паузы.

— Просто не понимаю, как я могу такое санкционировать.

Я плюнул, закрыл глаза и не открывал их даже тогда, когда он ко мне обращался. Но и обращаясь ко мне, Ломан наполовину разговаривал с собой, излагал вслух мысли, словно пытаясь за что-то зацепиться. Спать хотелось страшно. Если бы я не чувствовал себя сидящим на бомбе с часовым механизмом — уснул бы прямо на стуле.

— Это самая хрупкая операция, с какой я когда-либо сталкивался.

Услышав, что его шаги снова замерли — прямо передо мной — я открыл глаза и сказал:

— Тебе нужна была схема. Я дал ее. Ничто другое здесь не сработает. Есть, конечно, и еще варианты, но все они сопряжены с риском. Ты о них думал, я о них думал, в каждом из них есть изъяны, за исключением этого, так что давай не будем тратить зря время…

— Но в этой схеме все не так.

— И в то же время в ней все правильно.

Я видел, что, в нем происходит борьба. В предложенной мной операции действительно было много такого, от чего дрогнуло бы сердце не у одного бывалого агента, — да что там, вся схема, как колесо на оси, крутилась буквально на острие иглы. Но были в моем плане и преимущества, и большие, больше, чем в любом другом, о котором могла идти речь. И Ломан хотел запустить его, он многое бы дал, чтобы посмотреть, как этот план сработает; имея за плечами солидный опыт службы в качестве направляющего директора, Ломан не мог им не восхищаться, план возбуждал его, притягивал, как магнит, и щекотал нервы. Да, он был хрупок, но изящен. Метания Ломана по комнате, отсутствующий взгляд — за этим крылось только одно: он уговаривал себя сказать «да».

Я не мешал Ломану. Пусть его решение созреет. Меня занимали другие мысли. Для себя я уже решил: если Ломан согласится и одобрит операцию, я доведу ее до конца и выйду из нее либо со щитом, либо на щите; если же нет — я умываю руки и покидаю Бангкок. Никаких полумер. Убеждать меня в возможности осуществления какой-то другой схемы — пустой номер.

Второй причиной моей инстинктивной тяги к храму в районе Линк-роуд (первая причина, как я уже говорил, — механизм Мальца), было то, что он являлся отправной точкой одного из переданных мною Ломану альтернативных планов. Схема организации и осуществления покушения, которую я разработал по его просьбе, предусматривала непременное использование этого великолепного монументального сооружения с красивыми фресками на белых стенах, с золотой башней и сказочным садом. Для Куо Пхра-Чула-Чеди был выгодной позицией, дающей все преимущества — засевший там стрелок контролировал всю длину Линк-роуд.

Именно туда Куо собственноручно доставил обернутый в золотистую ткань предмет и вручил его на сохранение человеку, облаченному в одеяние жреца. Вокруг были люди, по тротуару шли прохожие, но это не имело ровно никакого значения. Гобелены, священные занавеси, драпировка — золотая материя в храмах не редкость. В длину сверток был фута три с небольшим, а вес — если судить по тому, как его передавали и несли, — фунтов десять — двенадцать. Золотое шитье само по себе немало весит, значит, содержимое свертка потянет фунтов на пять или шесть.

Снующие мимо обыватели в расчет не принимались. Хотя в определенном смысле без них ритуал многое бы потерял. Это и был стиль Куо, его пробирное клеймо. Взять орудие Каина и доставить его в место поклонения Господу на виду у всех, средь бела дня; орудие, удар которого повергнет в траур и скорбь весь город, всю Англию. Куо удовлетворял этим свою извращенную натуру.

В его исполнении акция не могла не иметь этого ореола священнодействия. Монгол Куо. Невысокого роста, плотного телосложения, уверенная ровная походка, лицо скрыто под дымчатыми очками… Это его портрет. Но куда более точное представление о Куо создавал совершаемый им ритуал. В одном-единственном жесте, он раскрывался полностью. Монгол Куо, Diabolus.

Я открыл глаза. Ломан стоял в метре передо мной.

— Ты отлично знаешь, что ни при каких обстоятельствах я не могу санкционировать убийство, — сказал он.

— Я и не прошу.

— Но все задание сводится к тому, что…

— Ради Бога, Ломан, избавь меня от пустых сотрясений воздуха. — Он мне надоел. Я встал. — Кто-то из них должен умереть, не так ли? Кого тебе больше жаль?

Он снова начал расхаживать туда-сюда, как тигр в клетке, наконец я его остановил и заставил говорить. Он говорил не переставая. Прошло полчаса. Он договорился до того, что совершенно запутался и оказался в полнейшем тупике. Потребовалось еще полчаса, чтобы пробить хоть какую-то брешь. От разговора ему становилось легче, нам обоим становилось легче. Мы начинали привыкать к операции, и она нас уже не пугала.

— Мы все время подходим к одной и той же проблеме, Квиллер. Недостаток периферийной поддержки. Мы не располагаем второстепенными агентами, которые взвалили бы на себя неизбежную черновую работу — следить, дежурить, передавать информацию и так далее. Все вожди и ни одного индейца на побегушках. Почему ты упустил Куо в «Лотос-баре»? Потому что второй выход никто не прикрывал. Ждать помощи от полиции нельзя, я уже объяснял тебе. Полковник Рамин откажется иметь со мной дело и будет прав. Как следствие — у нас недостаточно информации. Множество обрывочных данных, но нет никого, кто бы мог свести их воедино и проанализировать. У нас нет целостной картины. По той же причине нам практически неизвестны планы бангкокской «Метрополитен», а впрочем, уж если на то пошло, и нашей собственной Безопасности. На них давит груз ответственности, и они ревностно ограждают себя от чьих-либо посягательств. — Ломан впился в меня стальным взглядом. — Все это я говорю лишь для того, чтобы объяснить: если мы начнем операцию, то полагаться придется только на самих себя. Исключительно на свои силы.

Я ответил:

— Да ведь я только так и могу работать. Ты знаешь. — В этом я должен был ему уступить. Задание устраивало меня, но не устраивало его. Он специализировался по операциям с масштабной и хорошо организованной сетью обеспечения, с непременным доступом ко всей информации и первоклассной связью. То, что я предлагал, — был не его профиль. И не мой — если бы Куо намеревался действовать иначе.

Говорить Ломану, что это он втянул Бюро, а вместе с Бюро и меня, что это целиком его заслуга, — бесполезно. Я должен был склонить его на свою сторону с помощью положительной, а не отрицательной аргументации.

— Недостаточная периферийная поддержка в данном случае большой роли не играет, — возразил я, — потому что мы предоставлены сами себе и, следовательно, можем работать, как нам заблагорассудится. За результат отвечаем только перед Центром, а благие помыслы там не учитывают. Перед нами никто ни за что не отвечает, и нет ни одного вспомогательного агента, который мог бы пострадать от взрыва, когда мы подожжем запал. В этом-то и состоит суть работы с Бюро. Сам же говорил: нас не существует. Бюро позволяет нам делать вещи, за которые не возьмется ни одно другое подразделение. — Я стоял к нему очень близко. — Ты не можешь проиграть, Ломан. Охрану жизни Персоны обеспечивают сопровождающие его службы безопасности, а они свое дело знают. Если они не смогут остановить Куо, сработает местная сеть — таиландское МВД, спецчасти и «Метрополитен». И все будет в порядке, если удача хоть сколько-нибудь будет им сопутствовать. Но если он пробьется сквозь все эти заслоны… если удача повернется к нему… на подхвате окажемся мы, Ломан. Я и ты. Мы заткнем эту дырку. — Мы стояли друг к другу так близко, что я видел в его глазах собственное отражение. Полушепотом я сказал: — Мы способны провернуть это. И мы провернем. Кто потом будет спрашивать — как? Центр? Центр никогда не спрашивает. Зачем Центру держать агентов, если они должны еще и отчитываться за методы? Нам дано добро, нам не мешают, и у нас есть план. Все.

Я отстранился и отвел глаза, давая ему пять секунд на размышление. Ему нужны были эти секунды, чтобы заглянуть в себя, посоветоваться со своим внутренним судьей. Я ему дал даже больше, чем пять секунд, ибо завершающий укол должен быть выверен по времени до десятой доли мгновения.

— И в конце концов, план просто красив… разве нет?

Хрупок, изящен, прост, жесток и справедлив. Классика. Пес пожирает пса.

Абсурд. Сколько времени он угрохал, чтобы уговорить меня принять задание, а теперь уговаривал, и тратил время я.

— Что тебе нужно? — спросил он.

Я понял: сделка состоялась.

— Три вещи: база, фотолаборатория, знакомство с автомобилем.

— Больше ничего?

— Твое общее руководство. Я слишком мало сплю. Боюсь, что могу допустить ошибку. Времени для сна не будет. Но твое руководство мне нужно в любом случае. Со мной все в порядке, Джек, — как ты?

— Какого рода база тебе нужна?

Ломан говорил унылым речитативом, так бубнят пьяные себе под нос. Он только что дал свое согласие, а подумать над тем, что это означает, еще не успел. Я искренне желал, чтобы ночные часы пролетели для него как можно легче и незаметнее.

— На пересечении Линк-роуд и Рамы IV фасадом на восток стоит офисное здание, с вывеской на входе: «Тейлор-Спиарз». Здание списано под снос, но работы начнутся не раньше середины следующего месяца. Они там не укладываются в график: повредили электрокабель под навесом трамвайного разворотного депо, которое недавно убрали. Это английская компания, найдешь в справочнике. Так вот: не нужна одна из комнат на верхнем этаже с фасадной части. Само собой разумеется, знать про меня там никто не должен.

Ломану это не понравилось.

— Полковник Рамин, — сказал он, — сообщил мне, что полиция, начиная с раннего, утра двадцать девятого, должна провести осмотр трехсот незаселенных комнат, выходящих на улицы, по которым проследует кортеж. А сейчас они уже проверяют тысячи и тысячи людей, проживающих в помещениях, из окон которых можно будет видеть проезжающих.

— Я готов примириться с этим. Внутри я уже был.

Ломану все равно что-то не нравилось.

— «Тейлор-Спиарз» наверняка откроют вход в здание, и их работники повиснут на подоконниках, чтобы хоть что-то увидеть. День прибытия объявлен национальным праздником. Там будет полно народу.

Я сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы именно это ты и уладил. Никто, кроме полиции, в этот день в здание войти не должен. Это британская фирма, а у тебя целый набор официальных удостоверений — используй любое. Гос-подам из «Тейлор-Спиарз» выпал наконец шанс продемонстрировать на деле свою верность Ее Величеству, под чьим покровительством они уже которое столетие… и так далее, Ломан, ты знаешь, что говорить.

— Я объясню им по-своему, — сварливо огрызнулся он.

— Вот-вот, наш лозунг в том и состоит — любые средства оправданы.

— Что за лабораторию ты имел в виду?

— Самую обычную. Комната, лишенная доступа света, где даже в яркий полдень я бы смог использовать фотоувеличитель. Естественно, как можно ближе к названному мной зданию. Показываться на улицах Бангкока лишний раз мне бы не хотелось.

— А сама камера? Принадлежности?

— Выберу на свой вкус.

— Когда желаешь взглянуть на автомобиль?

— Как только ты договоришься.

Голоса наши звучали глухо и невыразительно. Каждое слово, каждая фраза все ближе и ближе подводили нас к тому, что мы задумали.

— Я не могу терять ни минуты, — напомнил я.

— Я знаю.

Он первым направился к выходу, я должен был подождать пять минут. Перед тем как он вышел, я сказал:

— Я забыл одну вещь, Ломан. — Он обернулся. — Устрой мне гостевой пропуск в «Райфл-клуб». А бы хотел потренироваться часок-другой на их полигоне. Там как раз стреляют на тысячу ярдов, а нам предстоит длинный выстрел. И промахнуться было бы глупо и обидно.

Глава 9

НИША

Бангкок — это город, чьи храмы увенчаны башнями из золота, чьи отели поднимаются над изумрудной зеленью пальм белоснежным алебастром. Фонтаны здесь журчат, переливаясь, во мраморных двориках, женщины ходят в шелках, их волосы украшают самоцветы, а воздух настоян на ароматах, собранных со всей Аравии. Это райский уголок, созданный для праздной роскоши принцев; в свете дня его укромные аллеи купаются в розовых лучах солнца, а синий сумрак ночи оплетен паутиной чарующих мелодий…

Бродяга скрючившись спал в углу на расстеленном на пыльном полу драном коврике. Штукатурка крошилась со стен, и мелкие ее кусочки опадали неторопливо, словно умирающие мотыльки. Пахло гнилью и плесенью. Крыша и потолок протекали, вода от последнего дождя сочилась в образовавшиеся трещины, балки и доски потолочных перекрытий пропитались влагой, высохнуть которой было уже не суждено. Скоро здесь раздадутся удары, и все сооружение рухнет, как бык на скотобойне.

Ломан сработал быстро, следует отдать ему должное. В руководстве «Тейлор-Спиарз» проявили патриотизм и верность знамени, и этот разваливающийся остов здания стал моим логовищем до конца своих дней. Слетевшиеся на запах смерти призраки готовились править бал.

Иногда я спал, но часто просыпался от мысли, которую все никак не мог додумать: «Кто она? Важно ли мне знать это? Может быть, Эм-Ай-6 или другая группа задумали параллельную операцию? Если так, то это не случайное совпадение. А если не случайное совпадение, то что? В чем состоит их замысел?»

Фотолабораторию Ломан нашел в соседнем квартале. Мне было позволено использовать ее, когда потребуется. Ему удалось даже убедить в чистоте своих намерений службу охраны дворца, и нас доставили туда в полицейской машине, любезно позволив посетить королевские гаражи. Правда, перед этим дважды проверили документы.

Автомобиль являл собой весьма примечательный экземпляр: «кадиллак» модели «флитвуд эльдорадо» цвета слоновой кости с золотой гарнитурой и обивкой из желтой кожи. Двигатель на 340 лошадиных сил способен был разогнать почти двухтонную громадину до ста двадцати миль в час, кузов реконструирован таким образом, что в нем свободно размещались шесть пассажиров, два средних сиденья складывались, превращаясь в кушетку, а заднее для лучшего обзора было приподнято на девять дюймов. Радиосвязь с эскортом и полицейской машиной осуществлялась с помощью четырех антенн. Конструкционно усиленные ступеньки по бокам напоминали маленькие платформы, покрытые ребристой белой резиной. Стоящие на них охранники могли ехать спокойно и, если потребуется, без промедления исполнить свой первейший долг — подставить тело под пулю, выпущенную в человека, которого они защищают. Специальное оборудование включало в себя встроенную полицейскую сирену, огни аварийного предупреждения, огнетушители, медицинскую аптечку и пуленепробиваемые покрышки.

Крыша кузова состояла из пяти снимаемых сегментов, один — из листовой стали, остальные четыре — из пуленепробиваемого прозрачного пластика.

Я сказал Ломану:

— Важно знать, какие сегменты крыши будут установлены, — если их вообще решат устанавливать.

— Это может вызвать определенную трудность. Никакой заведенной системы здесь нет. Наши из службы безопасности и их местные коллеги наверняка захотят, чтобы пластиковые щитки стояли. Сам высокий гость, а его характер известен, потребует не ставить их вовсе. Принц Удом будет сидеть в автомобиле вместе с Персоной, а это означает, что указания из дворца будут весьма определенны. И при этом никто никоим образом не хочет показать, что есть опасения; что безопасность на улицах Бангкока могут гарантировать только пуленепробиваемые стекла.

— Если можешь, Ломан, выясни поточнее. Это все, чего я прошу.

Действительно, это было крайне важно. Положение прозрачных пластиковых щитов составляло неотъемлемый элемент схемы в целом и определяло, наряду с другими факторами, расстояние, траекторию, тригонометрию и баллистику. Не будь одного из них — и все уже надо менять, вплоть до перенесения позиции снайпера. А нам приходилось работать, исходя из предпосылки, что все, известное нам, способен разузнать и Куо.

Куо — это не какой-нибудь бандит с обрезом. В толпе по пути следования кортежа его не будет. Такие не стоят в ожидании, когда им подвернется возможность нажать на курок, а потом под шумок смотаться. На везение и удачу Куо никогда не рассчитывает. Он — профессионал. В этом смысле он сродни Ломану: предпочитает работать и добивается лучших результатов с отлично вымуштрованной командой, при полной информации и безупречном взаимодействии. С момента появления в городе он с максимальной точностью проинструктировал каждого, и если только информация есть, они ее добудут. Узнают схему обеспечения безопасности, найдут в ней слабое место и воспользуются им.

Нужно исходить из того, что Куо знает все. Абсолютно все.

За исключением, разумеется, того, что я нахожусь там, где нахожусь, и сижу сейчас, забившись в свою конуру, как собака. Пес, выжидающий другого пса, чтобы разорвать ему глотку.

135x2x8=2160

Даже отклонение планеты от своей оси имело значение.

В квадратном маленьком окошке моей комнаты виднелся храм Пхра-Чула-Чеди, в лучах утреннего солнца он поражал великолепием: белые стены, наполовину скрытые зеленью громадные золотые двери; над стенами полукруглый купол, тоже мерцающий золотом, и от купола вверх — красивый тонкий шпиль башни. Между куполом и башней шел ряд ничем не закрытых ниш, напоминавших альковы, — они располагались вокруг основания шпиля, образуя кольцо. Находясь в одной из этих ниш, меткий стрелок мог держать под прицелом Линк-роуд.

Я находился приблизительно на одном уровне с нишами. Меня отделяло от них не более двух сотен ярдов. Но было лето, солнце стояло высоко. В любое время дня в глубине этих альковов таилась тень. Полевой бинокль против этого был бессилен. Разглядеть, что там внутри, не помогла бы никакая подзорная труба, здесь бесполезно было любое увеличение. Только — фотоаппарат.

Если выдержка установлена на бесконечность и пленка экспонируется достаточно долгое время, то с помощью фотографии можно получить детальное изображение даже очень темной комнаты; такой, интерьер которой невооруженным глазом просто невозможно разглядеть. Фотокамера — это прибор для улавливания света.

В том местечке, что Ломан подыскал мне в соседнем квартале, большого разнообразия фотоаппаратуры не было; в основном там занимались обработкой пленок и изготовлением снимков на заказ, и двенадцатикратное увеличение было пределом того, что они могли предложить. Милей дальше по Раме IV располагался еще один фотомагазин, но я не мог позволить себе высовываться так далеко. Получив разрешение как следует порыться у них на полках, я подобрал то, что лучше всего отвечало поставленной задаче: «пентакс Х-15», 25-миллиметровый, с одинарным отражением; объектив с фокусным расстоянием 135 миллиметров, конвертер и адаптер для бинокля. Объектив, плюс конвертер, плюс мой «юпитер» (135х2х8) — в итоге я имел суммарное фокусное расстояние в 2160 миллиметров и увеличение в 16 раз.

Установив фотоаппарат на треногу с поворачивающейся подставкой, я проверил жесткость. Здание было старое, от движения по улице внизу доходила вибрация, поэтому из всех пленок я выбрал «Пан-плюс-Экс», тридцать шесть кадров. Глубина резкости значения не имела, в окуляры «юпитера» стенка в глубине средней ниши казалась удаленной от наружного края алькова максимум футов на шесть. Чтобы не мешала образовавшаяся в разогретом воздухе дымка, я воспользовался желтым светофильтром «Виво-Аш-4»; а преодолеть отсвечивание золотистого купола помог самодельный сменный кожух, изготовленный из картонного ящика, в каких пересылают фотопринадлежности и реактивы.

Ворота, ведущие в сад храма, были скрыты в облаке цветущих магнолий, и со своей позиции я видел только верхнюю часть проема в стене; высота дверей была футов пятнадцать, значит, входящих в храм людей я не увижу. Ничего не оставалось, кроме как сконцентрировать все внимание на расположенных кольцом полукруглых нишах.

Прежде чем я заметил какое-то движение, прошло два часа. Меняя диафрагму с 2,8 до 11, я сделал шесть снимков на одной пятидесятой, причем, учитывая вибрацию, относительно низкую скорость срабатывания механизма и критическое фокусное расстояние, я использовал тросиковый привод.

До обеда движение в нишах наблюдалось дважды. У меня на это ушло еще десять кадров, выдержка варьировалась от одной второй до одной тридцатой, значения диафрагм были те же. Поднимающаяся с улицы раскаленная дымка сгустилась. Решив прервать наблюдение, я отправился в фотомагазин и с полчаса провозился в лаборатории; труды мои вознаградились — даже влажные негативы, выглядели многообещающе, а два или три из них можно было печатать не раздумывая. Начатую работу следовало закончить. Все равно лучшего результата при такой жаре сегодня не получить, подумал я, и еще через два часа первые снимки уже висели на просушке. Из шестнадцати попыток успешными я бы назвал пять, а одна фотография оказалась просто идеальной: на ней четко просматривались голова и плечи прячущегося в нише человека. Можно было узнать даже форму дымчатых очков.

Большего мне и не требовалось. С этого момента наступала схватка нервов. Сомнений не оставалось. Если у офицеров безопасности ничего не получится, потому что их слишком много, и если ничего не получится у их коллег из Бангкока, потому что полковник Рамин ошибочно считает, будто все предусмотрел, то выстрел будет сделан оттуда — из средней ниши храма Пхра-Чула-Че-ди — святыни, места поклонения Всевышнему, единственному, кто вправе дарить или отнимать жизнь. И неважно, что потом в качестве доказательства я представлю снимок, на котбром явственно виден Diabolus.

Поединок нервов начался с этой минуты. Я принял на себя обязательства. Рандеву назначено, и ничто не должно помешать мне на него явиться. Дата известна — двадцать девятое, то есть через три дня. Час пока не установлен, но ясно, что все произойдет за несколько мгновений: самое большее, на что я могу рассчитывать, — это секунд десять.

Ломан сказал: «Это самая хрупкая операция, с какой я когда-либо сталкивался».