Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Дмитриевич Бойков
ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА
МОСТ, ПРОВИНЦИЯ, ЛИНКОР
Николай Дмитриевич Бойков — автор нескольких книг поэзии, прозы, пьес, капитан дальнего плавания, романтик и публицист, автор многих идей по проектированию и применению морских катамаранов, сын морского офицера и мальчик из гарнизона, уехавший в первую свою экспедицию из Геленджика на Каспий после восьмого класса.
Первым его приключением стала дорога в школу: мимо казарм, стадиона, поля, по мосту через речку Бельбек, через качинское шоссе, на сопку по тропке, мимо двух дзотов с окопчиками на виду знаменитой севастопольской батареи, полчаса вверх, пока не откроется вид на далёкий рейд, с линкором и горизонтом, и школа над виноградниками совхоза имени Софьи Перовской — просто фантастика!
Почему так подробно? Все подробности — от старых татарских названий до труб линкора — всё отразилось в характере и мечтах, в порыве к движению, увлечённости, в провинциальном отсутствии всяких амбиций, легкости поворотов судьбы и занятий.
Поступал в медицинский, учился на мехмате и в горном институте, окончил литературный и мореходное училище. Работал техником-топографом, техником-геофизиком, судоводителем, стал капитаном дальнего плавания — все это с памятью о мальчишках из гарнизона, башнях батареи из окон школы, мечтах о далёких плаваниях и о белой луне на дневном небе.
Когда послал первые рассказы на творческий конкурс во ВГИК на сценарный и в Литературный институт одновременно, оказалось, что срок официального приёма во ВГИК закончился, но в письме за подписью Марка Захарова предлагалось приехать и поступать. Увы, выехать из экспедиции летом — большая проблема, думать положено быстро — выбрал литинститут, полагаясь на будущее. Будущее увело в провинцию, далёкую как ссылка, по морям-океанам, к письму и творчеству по законам морского жанра. Так пишут в судовом журнале — кратко и быстро, факт раздроблен пунктиром на обрывках времени…
Поэзия и проза, составившие первые книги, были не чётким отражением моря и морской романтики. На море не служат, а живут теми же муками и страстями, что и на берегу, только любовь с навигацией путают , и наколки рисуют мальчишеские — парус, якорь, чайка. Фантастика.
Первые рейсы проявили стремление видеть жизнь шире, чем байки на камбузе и команды на палубе, но владеть механизмом выкладывания слов и событий в буквы и строки на белом листе оказалось не просто. Сложился свой стиль — не торопливый, обрастающий массой подробностей, сочных как спелая вишня. Взгляд обрёл фокус двойного зрения, как дерево в свете заката: яркие краски с одной стороны, с другой — длинная тень мне под ноги… Пытался реконструировать тему приёмом другого жанра: переписывал собственные рассказы в вариантах пьес и киносценариев. Но и этого оказалось мало — попробовал жанр фантастики. А что не фантастика в нашей жизни? Россыпь талантов на свалке страны советов? Капитан и одесситка на Пересыпи? Моряки в африканских клетках? Абрикосовый сад в оранжевом цвете рассвета? Любовь и одиночество за одну ночь? Лёд Антарктиды в бокалах с виски и моряк в космическом корабле? Слова из далёкого детства — более честные и справедливые, чем законы цивилизованного правосудия? Все это из книг «Африканский капкан», «Берега и волны», «Залив белого призрака».
Фантастика реальной жизни и фантастического выживания. Космический робот Финк пытался понять людей, любопытно повторяя приём путешествий «из Петербурга в Москву» или «Гулливера», но потерял свою голову на усталой дороге. Чему удивляться? Сам Лев Николаевич Толстой с его «Анной Карениной» и «Воскресением» не выдержал и ушёл босиком на станцию, бросив труды и книги… Тысячи лет: белая луна в дневном небе, мост через речку, гарнизон, провинция, линкор… Фантастика!
Ничего нового. Антология одной жизни в стихах или в прозе, в морях и на сцене. Фантастика быть вдвоём, один на один — с автором, с книгой, с самим собой.
ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА
Моим друзьям в морях и вьюгах
Судно замедлило ход. Береговой бриз гнал нам навстречу мелкую рябь, обломки льдин и редкие барашки волн — всё остро холодное и противное нашему приближению. Залив, казалось, остывал на глазах, и воздух его замерзал и сковывал всякое движение, даже ветер вдруг сжался и стих, когда мы повернули в сторону ледника.
Берег смотрел на нас глазом воды, сине-зелёным, настороженным и предупреждающим.
— Он следит за нами, — заметил третий помощник.
— Кто? — Чиф[1] повернул голову.
— Берег.
— Ты ещё скажи, что он открыл глаза от нашего приближения?
— А что?
Третий принял вызов:
— Я читал, что в Якутии мамонтёнок почти ожил, когда его раскопали археологи.
— И побежал?
— Нет, — третий стушевался, — ноги разморозились, а головы у него не было.
— Ты не путай север с югом — здесь пингвины, а не мамонты, — улыбнулся чиф.
На мостике четверо: капитан, два помощника и матрос.
Звуков судового двигателя не слышно — только лёгкая вибрация под ногами. Звуки моря обрезаны контуром рубки — только горсть жестких снежинок в лобовые иллюминаторы бросил шквальный порыв, и они побежали по стеклу, шурша и подпрыгивая, как живые. Разговаривали в полголоса, будто дома:
— Температура воздуха быстро падает, — заметил третий помощник, — было минус двенадцать, а теперь — двадцать. Почему?
— Ледник. — Произнёс капитан одно слово, считая объяснение исчерпывающим.
Чиф глянул на эхолот и произнёс успокоительно:
— Дно ровное, как линия горизонта. Эхолот показывает 92 метра.
— Ледник проутюжил и выровнял. — Капитан посмотрел на горизонт, будто там это было видно, и пояснил кратко: — Здесь он сползает с берега, касается дна и колется ледяными полями, скользя в океанское плавание.
— Дистанция до берега две мили, — доложил старпом.
На мостик поднялся начальник экспедиции, услышав последнюю фразу, спросил капитана:
— Может, нам не надо подходить ближе? Расхождения берегов на картах до шести миль[2], будто они живые и ползают. Это не опасно?
— Не употребляйте незнакомых слов, сэр, — капитан снисходительно покачал головой, — это вредно.
— Капитан второго судна ближе трех миль к берегу не подходит. Соблюдает Кодекс[3] предосторожности.
— Безопасности.
— Да, точно. Разведчиков высаживаем на катер, к берегу они идут сами.
— Что вы говорите? Трёх человек в резиновой лодке вверяют воле волн? Странная предосторожность, вы не находите?
— Почему?
— Шлюпку на воде и в сотне метров не всегда увидишь, а на дистанции трех миль она для нас потеряна. Это, уважаемый, отсутствие хорошей морской практики, а не Кодекс безопасности.
— Им платят за риск.
— Извините, риск — это ответственность капитана. Я её на чужие плечи не перекладываю. Не зарплатой меряю, а людьми. К берегу постараемся подойти максимально близко, чтобы катер наблюдать и отслеживать, а в случае опасности — будем иметь шанс оказать разведчикам помощь.
— Они прошли спецкурс выживания: туман, пурга, холод… Риск — это их работа.
— Моя работа — беречь экипаж. По моей команде на риск идут, по моему разумению — возвращаются.
— Да-да, я помню: капитан на борту — бог. Я не вмешиваюсь. Спросил — ухожу. Я могу записать в журнал наш разговор?
— Разумеется, сэр.
— Спокойной вахты, как у вас говорят. — Начальник экспедиции привычно поправил рукой живот, направляя его с мостика.
— Сэр-начальник! — иронично промолвил чиф, когда дверь за сэром закрылась. Капитан посмотрел на помощника и тот понял, что комментарий не нужен. — Простите, мастер[4].
Прошло еще полчаса. Голос третьего помощника затрепетал, как флажок от ветра:
— Глубина пошла вниз! 120, 165… Вверх! 90, 95, 80… Вниз: 130,148,171… Вверх: 127, 70, 50… Горы какие-то.
— Такие же, как и на берегу. — Старпом повернулся к рулевому: — Будешь голосом эхолота! Сможешь?
Рулевой начал считывать показания глубины с интонацией автомата:
— …57, 75, 94, 111, 62, 78, 151…
Юра перешёл к штурманскому столу.
Капитан взял чашку кофе:
— Добро. Ход сбавить до среднего. Предупредить машину о возможности маневров… Боцмана — на бак! Пусть оденется потеплее. Сейчас повернём в залив.
— 150,140,130,105… Дно выравнивается…
Судно задрожало от порыва ветра, прилетевшего из-за мыса. Загудели мачта и ванты. По всему корпусу прошла реактивная дрожь и отлетела, как стая испуганных птиц.
— Зыбь метр-полтора, ровная.
— Это хорошо, чиф. — Капитан повернулся к старшему помощнику. — Теперь самое важное — вместе с Юрой замечайте на воде изменения цвета и водовороты.
— На карте подводных препятствий нет, — отреагировал третий, молодо и уверенно. — Промеры делали с борта английского эсминца. Это на карте написано.
— Юра, а вы прочитали в лоции, что в акваторию залива эсминец не заходил, съёмку прибрежной зоны выполняли по льду, выборочно, между торосами и полыньями.
— Не читал. А как же тогда мы подойдём ближе?
— Зыбь рвётся и крутится над мелководьем, понимаете, Юра?
— Не понимаю.
— Видите на берегу фигуры чёрных скал? Они говорят о местных особенностях геологии: столбами стоят над заснеженным полем. Вон тот, справа, метров сто высотой. Так они и под водой стоять могут.
— С берега в море не спустятся, — Юра улыбнулся и развёл руками для наглядности. — Нам не опасно.
— Сомневаюсь, что не опасно. Рельеф берега продолжает геологию дна. Продолжает и демонстрирует нам с вами: «Смотрите, господа штурмана, на эти восклицательные знаки! Смотрите и предполагайте стоячие фаллосы под волной». Вспомните, как далеко в море тянется белый прибой от скалистого мыса в штормовую погоду? Волны пляшут на мелководье, как ангелы над покойником. Поэтому мы и крутимся уже два часа, присматриваемся. К малоизвестному берегу безопаснее подходить не в штиль, а в хорошую зыбь, господа помощники.
— Нас такому не учили.
— Учитесь.
— Сомневаться в карте? — обиделся Юра.
— Сомнения рождают вопросы. — Капитан опять смолк, поднимая к глазам бинокль.
Молодой помощник не успокаивался. Разговор отвлекал от дурных предчувствий, он снова посмотрел на мастера, спрашивая почти шепотом:
— Разве капитанам позволено сомневаться?
— В сомнениях — наша суть.
— Чья?
— Ваша, моя, чифа… Но сейчас, Юра, вахта, берег, опасности. Не отвлекаться. Хорошо?
— Ясно. А вы — каким картам больше доверяете, господин капитан? Голландским? Британским? Русским? Или карте немецких подводников? Такая в них разница по координатам, видели? Сэр заметил…
Старший помощник строго глянул на третьего, будто хотел сказать: «Тебе же дали понять — не отвлекайся! Не понял?» Матрос на руле даже втянул голову в плечи, ожидая реакции капитана. Но капитан, видимо, услышал в вопросе молодого нечто важное для себя, а может, для всего экипажа, ведь давно известно — капитан на мостике только вздохнёт, а по каютам волнение с беспокойством… Капитан произнёс совершенно обыденно:
— В прибрежном плавании не координаты важны, а береговая привязка деталей. Штурманская тетрадь китобоев и охотников за морским зверем важнее и интереснее, может быть, чем карта Адмиралтейства. Многие сюда приходили, волновались, и такие же, Юра, вопросы задавали капитанам. Потому что хотели вернуться домой. Это нормально. — Капитан расправил плечи и добавил молодцевато. — Под берегом не забалуешь. Координатами не защитишься.
— В океане идти спокойнее, — сказал старший помощник, — разве только на кита наедем?
— Так он унырнёт от нас, — догадался третий.
— Прибрежное плавание, господа помощники, это самая лучшая практика для судоводителя. Рефлекс определяет сознание.
— Как это?
— Так это. Не уверен — не подходи. Рефлексом боишься, а сознанием делаешь. Со знанием! Слышишь смысл? Рефлекс — от природы, знание — от тебя.
— Со-зна-ние… — Юра запутался в вопросах и ответах. — А смерть?
Капитан опустил бинокль:
— Смерть тоже осознанна, к ней долго готовишься. И сознание нас защищает.
— От смерти? Как?
— Ты её не увидишь. Перед тем, как умрёшь, потеряешь сознание — ни боли, ни страха, ни смерти.
— А даты на камне?
— А тебе эти цифры зачем?
— А если…
— Смерть не стоит такого внимания, думать надо о жизни, — капитан сменил тон: — Вахту никто не отменял! Усилить наблюдение!
На мостике все притихли. Только рулевой продолжал озвучивать показания эхолота. По мере движения судна ледник смещался к корме. Из белого безмолвия прорисовался мыс, открывая перспективу маленькой бухточки, переполненной птичьими стаями и лежбищами морского зверя. Старший помощник метался с биноклем с крыла на крыло. Матрос на руле был опытный, успевал видеть всё. Молодой помощник заметно волновался, вглядываясь в холодные волны. Берег приближался, поднимаясь в небо, как японская улитка по склону Фудзи.
Юра оглянулся на стену ледяного поля.
Поделиться книгой: