Помоги проекту - поделись книгой:
В ходе изучения мозга недавно умерших бездомных людей в тканях многих из них она обнаружила вещество, очень напоминающее героин. Это THIQ (тетрагидроизохинолин), который образуется при частичном разрушении героина. Когда человек употребляет героин, определенное его количество превращается в THIQ. Но ведь бездомные не были героиновыми наркоманами! Зато, как часто бывает с людьми, оказавшимися в подобном положении, многие из них были алкоголиками.
Если вы не алкоголик, то, употребляя алкоголь, ваш организм произведет обычный процесс расщепления этанола сначала до ацетальдегида, после – до уксусной кислоты, а далее превратит в воду и углекислый газ. В организме же человека зависимого небольшое количество ацетальдегида не распадается, а попадает в мозг, где проходит сложный биохимический процесс, а вещество трансформируется в THIQ.
Именно скопление THIQ в мозге образует так называемую зону тяги, которая никогда никуда из мозга уже не денется. Как только тяга активизируется – потребность выпить встает на первое место. Часто выше потребности удовлетворить голод или, простите, сходить в туалет. Проходили эксперименты на животных, которые показывали, что даже после нескольких лет воздержания зона тяги в мозгу оставалась неизменной.
При длительной ремиссии зона «затухает», перестает быть такой активной. Процесс можно сравнить с сиреной на подводной лодке, которая сначала мигает и орет с утра до вечера, но с каждым месяцем сигналы бедствия и полной боевой готовности звучат все реже. Вставший на путь выздоровления зависимый имеет дело с первобытной системой мотивации, которую должен контролировать. Это я к тому, что нужно еще выдержать сильнейшие сигналы глубоких, животных слоев мозга, чтобы на эту самую ремиссию как-то выйти.
Также выздоравливающие зависимые сталкиваются с тем, что после длительного, многолетнего воздержания срыв происходит такой скорости и силы, словно все это время человек продолжал употреблять и болезнь прогрессировала. Научного объяснения этому факту нет, но сам феномен упоминается в наркологической литературе.
Если отходить от спорной теории о конкретной зоне, так же как, собственно, нейронауки отошли от идеи строго ограниченных функций правого и левого полушарий или идеи, что мозг эволюционировал слоями (мозг рептилии – мозг млекопитающего – неокортекс), остается и сама идея необратимых изменений мозговых структур, невосстановимой поломки биохимии.
Помните, я упоминала об увеличении количества дофаминовых рецепторов? Вот это самое увеличение со временем никуда не исчезает, а скорее постепенно неиспользуемые рецепторы как бы «засыпают». И вот как можно метафорически описать это состояние «заснувших» дофаминовых рецепторов.
Представьте себе, что есть река, исток которой находится где-то в горах. Там тающие снега сотни лет стекают в определенном количестве в определенное время года, формируя русло этой самой реки.
Но вот однажды сходит лавина, несущая в себе слишком большое количество будущей воды. Русло переполняется, река выходит из берегов. Лавины сходят снова и снова, и постепенно вода пробивает в ландшафте новые ответвления. Река становится совсем другой. Из извилистой полоски она превращается в широкую ленту с большим количеством ответвлений.
А теперь представьте, что лавины снега – это влияние алкоголя на биохимию мозга. Высвобождение большого количества одних химических элементов и вытеснение других. Если зависимому удается взять употребление под контроль – он укрепляет берега первоначального русла (работает над границами и ответственностью), заботится о том, чтобы лавины большой силы не сходили (следит за честностью и ясностью с собой и другими, чтобы не допустить слишком большого внутреннего напряжения), выстраивает связи, чтобы обратиться за помощью в лавиноопасной ситуации. Река более-менее возвращается в свои первоначальные очертания. Но! Новообразовавшиеся когда-то ответвления никуда не исчезают. Да, какие-то неглубокие, возможно, стали незаметны, в каких-то выросли деревья и цветы, но стоит не удержать очередной мощный сход воды с гор – и весь ландшафт тут же примет уже известные ему очертания. За дни все вернется к тому, на что первоначально требовались годы.
Так вот в мозгу химически (!) зависимого есть необратимые изменения, называй их хоть зоной тяги, хоть временно затухшими дополнительно появившимися рецепторами, хоть поломкой эндокринной системы.
Оттого ремиссия – это бесконечная работа, забота о себе, растущая степень осознанности.
Но никто никогда не может сказать наверняка, в какой момент человек не справится с внутренней или внешней лавиной и его первобытная система мотивации возьмет верх над ограниченным контролем, на который способна кора головного мозга.
По этой же причине невозможно «бороться» с зависимостью. Нельзя выкинуть из себя бомбу. Можно только исследовать механизм, осознавать провоцирующие моменты, постоянно не упускать эту часть себя из виду. То есть по-хорошему не «бороться» с собой, а с точностью до наоборот: постоянно слушать себя, заботиться, смиряться с ограничениями и пополнять инструменты собственного «хорошо» без химии.
У выздоравливающих зависимых есть такая присказка, что выздоровление – это всегда движение вверх по эскалатору, движущемуся вниз. И если в какой-то момент ты расслабишься, засмотришься, решишь, что можно больше не прилагать усилий, – очень быстро ты окажешься в самом низу. Там, где начинал свой путь.
Глава 6. Вина
С ее возвращения из больницы прошла уже пара недель. Она была виновата. Виновата. Виновата. Виновата перед всеми в который раз. А потому терпеливо принимала и отстраненность мужа, и настороженность детей. Но потихоньку все налаживалось. Диалоги становились длиннее, а детские объятия крепче. Она знала, что все исправит. Ей нужен последний шанс, ведь больше она ни за что не обманет. Она справится.
Периодически – в укромных уголках дома и офиса – она находила пустые или недопитые бутылки коньяка и со стыдом незаметно выкидывала их в мусор. Любое напоминание о том, какая она бывает под действием вещества, – звон пустых фляжек под водительским сиденьем машины, фраза дочери: «Мама, а помнишь, когда ты была „сонная”…», звонок из школы, где она, оказывается, пропустила родительское собрание, – разрывало грудь стыдом и виной.
Говорят, что психика спасает алкоголиков от боли всего, что они творят, алкогольной амнезией. Ведь если я не помню, то это вовсе не со мной и происходило. Вот и ей просто хотелось не вспоминать, побыстрее прожить дальше, когда напоминаний уже не останется. Очень хотелось.
Хорошо, что муж обычно не напоминал. Давно, где-то в начале отношений, она думала, что он бережет ее чувства, когда не говорит о сложном, а потом поняла: он просто ее не видит. Помнится, несколько лет назад она обиделась на что-то и перестала его обнимать ночью… А он и не заметил. Ни через день, ни через месяц. Тогда-то она осознала, что ее для него нет. Безразличие. Пустота.
Так что кроме эпизодов запоя, когда он включался, остальное время они жили каждый своей жизнью. В ее жизни были ранние подъемы, дети и работа по 15 часов. В его – долгий сон, депрессия и забота о матери. Честно говоря, иногда ей искренне казалось, что у них есть негласный договор – она терпит его подавленность и отстраненность, он – ее пьянство… Наверное, это были не самые хорошие отношения, а может, другие тоже так жили. Обычно она была слишком виновата, чтобы задумываться о таких тонкостях.
Вернулась самая обычная жизнь, с которой день ото дня нужно было справляться. Успевать. Терпеть. Мочь. В детстве она мечтала о картинке с большим домом, красной машиной, двумя детьми и приличным мужчиной рядом. Сейчас она жила в этой картинке. Вот только, проезжая по утрам мимо еще закрытого магазина, к которому потихоньку уже сползались мятые и дурно пахнущие алкоголики из соседних дворов, она мечтала о другом. Об их жизни. Не сейчас. Потом. Когда дети вырастут. Когда она не будет им нужна. Однажды утром она выйдет из дома и больше не вернется. Она будет пить. Пить сколько захочется. Всласть. И вскоре тоже станет мятой и дурно пахнущей, но зато наконец отчаянно свободной…
«Иррациональность всегда превзойдет рациональность, поскольку не собирается бороться честно», – говорит доктор философии и клинический психотерапевт Рональд Поттер-Эфрон. Зависимость – яркий пример, как за внешней и первоначальной рациональностью скрывается огромная иррациональность, которая на самом деле управляет процессом.
Вина и стыд – самые преданные и неразлучные друзья любой аддикции.
Очевидно, что зависимый человек отчаянно стремится заполнить зависимостью (другим человеком, покупками, веществом, сексом) какую-то внутреннюю дыру, которую не научился заполнять по-другому. И закономерно предположить, что он не очень хорошо к себе относится, не считает себя достаточно ценным и частенько попадает в переживание вины и стыда за себя, такого как есть. Зависимым в целом свойственно иметь к себе завышенные, нарциссические требования и отсюда – часто им не соответствовать и разочаровываться. И когда человек в таком привычном напряжении неожиданно встречает вещество, которое снимает непосильный груз, то словно на время выпускает себя из клетки собственного давления – эта находка кажется освободительной.
Однако постепенно употребление начинает выходить из-под контроля и появляются новые вина и стыд, теперь уже за себя «сорвавшегося», «не удержавшегося» и тем более принесшего ущерб окружающим. Употребление, обещавшее принести столь желанное облегчение, со временем начинает усиливать внутренний конфликт. Смотреть на последствия своих поступков становится все более стыдно, но и отказаться от вещества кажется все менее возможным, ведь к этому времени оно уже основательно изменило под себя биохимию.
Попробуйте представить эти части, зависимую и контролирующую, которые разрывают личность изнутри. Настоящий душевный ад, из которого, как кажется (если ты не осведомлен о болезни), нет выхода. Единственное известное мозгу средство выйти из состояния напряжения – выпить. Но выпить нельзя, значит, нужно усилить напряжение сдерживания себя до максимума, до момента, когда мышцы психологического контроля раньше или позже лопнут и будет срыв. Который принесет еще больше вины и стыда…
В психологии этот процесс называют «воронкой вины», когда каждое твое последующее действие утягивает все глубже в водоворот бесконечного самобичевания. Со временем переживать это внутреннее сражение становится совсем невыносимо, и человек словно опускает руки, сдается зависимой части себя. И вот уже контролирующая часть внутри слышна все реже, становится проще лишний раз выпить, чем добровольно вернуться ко всевозрастающей (вместе с количеством ущерба от употребления) внутренней боли. Здравый смысл и критику оказывается проще вытеснить, вынести из себя вовне, чтобы психика могла как-то выжить в собственноручно инициированном хаосе.
Оттого важной частью помощи выздоравливающим зависимым являются группы Анонимных Алкоголиков или равные консультанты в реабилитационных центрах. Рядом с равными, такими же пережившими похожий опыт, стыд не так силен, и можно снова и снова проживать его, рассказывая о своих темных днях.
Существует метафора о том, что зависимый в этом смысле похож на подростка. Ему так же, как ребенку в разгар пубертата, невыносимо слышать критику, советы, ценные указания от значимых других (близких), но все то же самое он запросто может обсудить с другими подростками во дворе (на группе равных) и прислушаться к тем из них, кого считает авторитетом.
Чем большую власть захватывает зависимость внутри зависимого с течением времени, чем сильнее стыд, вина и следующие за ними расщепление и отрицание, тем больше зависимый выносит причину своего употребления вовне: на партнера, работодателя, друзей, родителей, страну, судьбу и так далее. Проблема созависимого заключается в том, что он зачастую (как осознанно, так и неосознанно) эту вину берет. Будучи таким же внутренне незрелым, как зависимый, созависимый обладает сильным детским ощущением своей сопричастности ко всему происходящему (когда-то с родителями, теперь с супругом / супругой). Руководствуясь этой виной, этим ощущением слияния со Вторым – а значит, мифической властью над чужими процессами, – созависимый начинает еще активнее контролировать, обвинять, винить себя, искать способы управления зависимостью (к примеру, старается не раздражать партнера) и одновременно активно принимать участие в сокрытии от посторонних происходящего в семье, ощущая это в том числе своим личным постыдным.
И вот из этой самой невозможности созависимого разделить, где его, а где чужое, над чем он властен, а в чем бессилен, в чем он виноват, а к чему категорически непричастен, – он, сам того не подозревая, становится главным сообщником зависимости.
Скрывая происходящее от других, он ослабляет возможный стыд зависимого, пытаясь контролировать – забирает и без того слабую опцию самоконтроля у партнера, давлением на вину – усугубляет отрицание. И при всем этом созависимый все меньше слышит себя и свои потребности.
На выходе мы получаем двух людей-половинок. Один потерял контроль своих импульсов, второй наполнился контролем и потерял из виду импульсы собственных желаний.
Глава 7. Одержимость
Порой она размышляла о том, как все это началось. С какого момента она пробует справиться со своей проблемой? Почему она одновременно и хочет остановиться, и категорически не желает? Что вообще с ней не так?
Впервые она поставила химзащиту (кажется, это так называлось) в двадцать четыре года. Было сложно и стыдно прийти к наркологу, вроде бы в тот раз на этом настояла мать. Ей сделали какой-то укол, от которого по телу растекся сильный жар, и сказали, что с этого момента пить нельзя, иначе будет очень плохо. Несмотря на все сложные переживания, связанные с визитом в наркодиспансер, выйдя из него, она почувствовала необычайную легкость. Словно оставила там какой-то невероятный груз и теперь можно не думать, не контролировать, не уговаривать, не останавливать, не обманывать себя, а главное – не испытывать невыносимой вины и стыда после употребления. Она стала свободной от выбора пить или не пить, и в этом было столько непривычной свободы. Казалось, солнце светит ярче, а сирень пахнет сильнее.
Продержалась она месяцев восемь из обещанного химзащитой года. А потом аккуратно выпила глоток пива на семейном выезде на дачу… тишина. Никаких неприятных симптомов. Тогда она выпила еще глоток… походила минут пять, прислушиваясь к себе… и тут же решительно утащила полупустую пластиковую «баклажку» пива туда, где ее никто не увидит.
Поначалу казалось, что ей удается контролировать ситуацию, что ее уже не так страшно тянет к спиртному. Но очень скоро стало очевидно, что не просто тянет, а теперь еще и с необходимостью утаивать количество выпитого. Вроде бы от других, но ведь на самом деле от себя самой.
Она начала выпивать до вечеринок с алкоголем, втихаря «догоняться» после, начала, как профессиональный коуч, мотивировать компанию сходить за еще одной дозой, а потом еще за одной. Начала опохмеляться по утрам. Просто так. Для возвращения приятной беззаботности предыдущего дня. При всем этом, надо заметить, ее организм никак не соглашался с количествами выпитого, и по утрам часто становилось очень плохо. Но эти полдня головной боли и рвоты казались ей вполне адекватной платой за предыдущий вечер и ночь. Она была готова платить такую цену за удовольствие, приносимое этиловым спиртом.
А через какое-то время она начала забывать всё, что с ней происходило, и периодически просыпаться на мокрых простынях… Казалось бы, очень страшно и стыдно утром обнаружить себя обмоченной, да еще и слушать нелицеприятные рассказы о своем вчерашнем поведении. Но где-то в тот период, когда происходящее в употреблении стало слишком невыносимым, чтобы его выдерживать, что-то щелкнуло внутри.
Она словно разделилась. С ней было все нормально. А тот человек, о котором ей рассказывали… это просто не она.
Ей не за что извиняться, не отчего краснеть. Она не помнила, она не чувствовала то странное существо частью себя. И даже если это и была она, то, во-первых, были причины, а во-вторых, что тут на самом деле такого уж страшного. Все пьют, с кем не бывает.
Потом у них родились дети. По-настоящему долгожданные. Сначала дочь, а через два года сын. Она очень хотела стать мамой, и, казалось, дети наконец дали смысл ее жизни. Чистая от вещества беременность, потом кормление грудью и снова беременность и кормление. В небольшой перерыв между завершением грудного вскармливания и следующей беременностью она вернулась к веществу и так быстро увидела бездну, к которой ее тянет, что забеременеть еще раз было отчасти не только желанием иметь больше детей, но и спасением от власти алкоголя.
Еще два чистых года. Дети подрастали. Она была хорошей мамой. Правда. Очень хорошей. При этом, будучи в декретах, умудрилась открыть новый бизнес, который стал достаточно прибыльным. Семья переехала из квартиры в загородный дом… и вот тут что-то окончательно надломилось… муж занялся обустройством дома и словно совсем ушел из отношений, дети подрастали, собственных денег было достаточно, на работе появился администратор, которому она всегда могла делегировать все свои обязанности…
Оказавшись без строгих обязательств, какие она чувствовала перед детьми, пока они были совсем маленькими, без опоры на мужа, ушедшего в домостроительство, с полной финансовой свободой, она ощутила, словно последние якоря, удерживающие ее на месте, оказались обрезаны. И ее лодку понесло в такой неуправляемый шторм, какого раньше она и представить не могла.
За два года десяток капельниц, примерно такое же количество стационаров, разные виды подшивок, каких-то уколов, стоящих бешеные деньги. Два года хаоса зависимости и, казалось, их совместных с мужем попыток с ним справиться, а промежутки между запоями лишь сокращались…
На самом деле она никогда не вспоминала все вот так последовательно. Скорее, отдельными фрагментами большого пазла. Но не складывала этот пазл целиком. Потому что оборачиваться назад и честно видеть все было слишком страшно. И страшно по двум причинам – с одной стороны, от невыносимости поднимающихся чувств, а с другой стороны, от необходимости признания истинных масштабов катастрофы, которую ей было абсолютно непонятно как остановить.
Ты можешь сколько угодно делать вид, что употребление не вернется. Ты можешь обещать, давать зарок перед иконами или клясться здоровьем детей. Ты можешь уходить в работу, строить планы или искать хобби.
Ты можешь думать, что змеи в груди больше нет, что она никогда не проснется. Только внутри ты знаешь, что проснется. Вернее, змея знает. Она – это ты.
Кто-то пьет каждый день и ходит на работу, кто-то пьет только пиво, кто-то пьет в основном по выходным, кто-то пьет запоями. У алкоголика – человека со сформированной психологической и физической тягой, необратимыми изменениями в головном мозге – богоподобные отношения с веществом (помните, «обреченный на рабство»).
Алкоголик служит алкоголю, подвластен ему, бессилен перед своей одержимостью. Он переживает весь мир через призму зависимости. Сколько выпить? Как выпить? Как не пить? Как остановиться или, наоборот, незаметно упиться? Сколько этот человек пьет? Какие напитки будут в гостях? Из-под чего та пустая бутылка в кустах? Чем пахнет от пассажира маршрутки? Где ближайший бар? Незаметный, но неизбывный алкогольный фон каждого дня. Но главное – жизнь без вещества представляется абсолютно невозможной, серой, безрадостной и глупой.
Запои имеют свою цикличность и продолжительность. Постепенно время употребления увеличивается, а «чистые дни» сокращаются. Промежутки между запоями – это, по сути, периоды абстиненции, а совсем не трезвость.
Абстиненция – самая страшная фаза цикла. Остановиться после четырех, пяти, десяти дней запойного употребления не так просто. Это не «плохо» после новогодней вечеринки. Это когда несколько суток тебя трясет внутри и снаружи, когда возникает тревога такой степени, что чудятся звуки и страшно выйти из дома, когда ты не можешь ничего делать, но и отдыхать невозможно. Когда ты знаешь заранее, что несколько ночей будешь лежать на мокрой от холодного пота простыне без сна, а сердце будет биться в груди и горле так сильно, что становится страшно, как бы оно не выбило ребра изнутри. В короткие минуты небытия тебе будет сниться, что под кожей, в ушах, во рту ползают змеи. Ты будешь хотеть спать до изнеможения. И еще сильнее бояться спать.
Наркоман не может умереть от ломки. Алкоголик от похмелья – может. Сердце не всегда выдерживает.
Алкоголь вмешивается в баланс ГАМК (тормозящий нейротрансмиттер) и глутамата (возбуждающий нейротрансмиттер), и возникает сильная, а порой смертельная сердечная аритмия. Риск умереть от острой абстиненции очень реален и высок и составляет от 6 до 25 %, в зависимости от симптомов[4].
Люди начинают выпивать, чтобы почувствовать эйфорию, расслабление, веселье, смелость. Немного этилового спирта в кровь, чтобы стало классно, лучше, чем обычно. Алкоголик пьет, чтобы было «нормально», «терпимо», «не так плохо». Его «обычно» – невыносимо.
На самом деле у зависимого все хорошо с силой воли. Воля, которая нужна, чтобы встать утром и через тремор и приступы рвоты дойти до магазина, колоссальна. Воля, чтобы выдержать абстиненцию, а тем более на ее фоне жить и работать, тоже нужна немалая. Просто дело тут совсем не в силе воли, не в нелюбви к остальным, не в эгоизме. Дело в силе намного большей, чем человеческий контроль. Дело в одержимости.
Можно привести такой пример. Вашему телу нужно пить воду, и, даже если вы твердо решите больше никогда это не делать, ничего не получится. Сначала вы почувствуете жажду, а потом постепенно придет одержимость. Вода займет весь ваш разум, вы будете видеть ее всюду, потребность будет нарастать, и рано или поздно вы попьете. Возможно, даже из лужи. Так же и здесь. Как приобретенный инстинкт, прошитый в головном мозге. Одержимость. Когда я полностью завишу от воли Другого. Бога. Вещества.
Вы испытываете отвращение, гнев, страх, жалость к алкоголику. Вам хочется его вразумить. Конечно, его зависимость приносит много боли, превращая жизни близких в ад. Но то отвращение, ненависть и страх, которые он испытывает сам к себе, не сравнятся с вашим. Потому что вы – живой беспокоящийся человек. А он относится к себе бесчеловечно, без капли сочувствия, без капли надежды и милосердия. И этой ненавистью к себе, желанием себя уничтожить он в какой-то мере тоже одержим.
Глава 8. Кроличья нора
Она проснулась утром и поняла, что не может встать. Словно превратилась в большую лужу, словно удерживающая ее оболочка исчезла и собрать себя в вертикально стоящее оформленное состояние стало невозможным… Вот же руки, вот ноги. Встать должно быть просто. Но сил нет. Таблетки. Это таблетки.
В клинике, подшив ей под лопатку какой-то очередной чудо-гель, при выписке дали рецепт на антидепрессанты. Неделю назад она наконец купила их и начала принимать. Половинка голубой утром, половинка белой за полчаса до сна. Считалось, что они легкие. Считалось, что у нее депрессия и от них станет не так безрадостно. Но с каждым днем вместо эмоционального подъема или какого-то облегчения она чувствовала себя все хуже. Словно потихоньку теряла возможность контролировать, двигаться, думать. Словно таблетки растворяли что-то самое важное, на чем крепилась вся ее конструкция. Почему она не обращалась за помощью? Почему не просила скорректировать лечение? Считала, что у антидепрессантов есть период накопления и привыкания, поэтому, по ее мнению, не оставалось ничего, кроме как терпеть и прорываться через каждый новый день, надеясь, что через три недели приема станет лучше. Нужно просто потерпеть, говорил психиатр. Уж что-что, а терпеть она умела…
У нее просто не было права хотеть для себя лучшего, быть с собой бережной и заботящейся о собственном внутреннем комфорте.
Нужно просто потерпеть. Вздохнула. Как будто на отходняках после тяжелых наркотиков. Уже не там и еще не здесь. На границе. Как пилот самолета, попавший в грозовую тучу и с трудом, из последних сил, в сильнейшем напряжении удерживающий штурвал. Сколько она еще так выдержит? Сколько еще терпеть?
С невероятными усилиями встала и пошла будить детей. Для каждой манипуляции требовалась двойная концентрация. Она проговаривала последовательность действий внутри. Чайник. Кнопка. Миски для завтраков. Хлопья. Чашки. Чашки… Чашки в шкафу над умывальником. Чашки.
Зашла в ванну умыться. Посмотрела в зеркало. От таблеток пропал аппетит. Единственное время, когда удавалось в себя что-то запихнуть вроде пары йогуртов, – поздно вечером. Каждое утро она видела в отражении еще больше похудевшую себя, с еще более прозрачным лицом и темными кругами под глазами. Посмотрела на руки – сквозь кожу проступали обычно невидимые, чернильного цвета вены. В этом было что-то приятное, как ни странно. Словно она любовалась, рассматривая, как тело сдувается, чахнет и обесточивается.
С трудом собрав себя и детей, вышла во двор завести машину. Впереди самое сложное – выдержать пятнадцатиминутную поездку до сада и школы. Когда каждую секунду кажется, что в следующую ты не вспомнишь, как рулить, как нажимать на педаль, как переключать скорость. И эта паника потери контроля, встречи с безумием от тебя на миллиметр. Здесь и сейчас. Только здесь и сейчас. Даже не думать о бездне рядом. Зажигание. Фары. Передача. Поехали.
Через день разделяющий реальности миллиметр исчез. Начались панические атаки. Еще через день вся жизнь разделилась на предчувствие скорой волны невообразимого ужаса смерти, саму атаку, когда в каком-то смысле ты каждый раз умираешь, поглощенный неописуемым животным тотальным страхом и ожиданием следующей волны. Ты не знаешь, в какой момент вдруг сорвешься и полетишь в темноту кроличьей норы. Оттого боишься всегда. А чем больше ты боишься – тем атака ближе. Весь мир сводится к этому страху полета в бездну и смертельному ужасу в самом полете. Есть вещи, которые невозможно понять, не пережив, они за границей обычной жизни. Есть вещи, которые врагу не пожелаешь. Конечно, ты знаешь, что не умрешь. Еще бы. Знаешь наверняка. И при этом каждый раз умираешь заново…
Единственное место, где можно было немного передохнуть, – в кровати под одеялом, накрывшись им с головой. Она старалась оказываться дома если не через два, то хотя бы через четыре часа. Чтобы, словно испуганный, истощенный, обессилевший зверек, полежать, свернувшись в калачик, под одеялом. С открытыми глазами. В темноте. В тишине. В безопасности. Хотя бы чертов час. Чтобы были силы встать. Одеться. Запереть дом. Машина. Зажигание. Фары. Передача. Не забыть, что еду за детьми… Садик. Школа. Дети. Лучше сдохнуть от водки, чем так жить. Красный свет. Тормоз. Лучше сдохнуть собой, чем неизвестно кем…
Через три недели приема антидепрессантов она позвонила мужу:
– Я больше не могу. Извини. Я не могу так. Не выдержу больше и дня. Буду сниматься с этого ада алкоголем. Хочу предупредить, что куплю сейчас выпить.
Не дожидаясь ответа, сбросила вызов.
В тот день она выпила бутылку шампанского. Кровь стала теплее и, казалось, быстрее побежала по венам. На следующий день ее выворачивало до потери сознания. Она искренне думала, что умрет.
Еще через день она выпила фляжку коньяка. Еще через пару – ушла в запой.
Алкогольная бездна была привычной. В нее было не страшно падать. Вниз. Расправив с улыбкой облегчения руки. Наконец. Вниз по кроличьей норе.
Любое неуправляемое вызывает страх и хочет быть объясненным. Людей пугают те, кто совершал попытки покончить с собой, те, кто болен психически, те, кто уходит в состояние измененного сознания через вещества. Уход за грань. Потеря контроля головой. Безумие. Нечто мощное, уводящее за пределы разума, не может не пугать. Оттого вокруг зависимости от алкоголя много мифов и догадок, пытающихся ее впихнуть в привычные представления.
1. Алкоголизм – это безволие. Если бы человек захотел, он бы бросил.
Нет, у алкоголика с волей все хорошо, особенно когда нужно найти, где утром опохмелиться, он продемонстрирует сильнейшую волю. Но с определенного момента не алкоголик управляет алкоголем, а, наоборот, алкоголик попадает в богоподобные отношения с веществом. Говорят, в США существует реабилитационной центр, где алкоголикам в процессе реабилитации помогают стать бизнесменами. Очень может быть, ведь стратегия основана на том, что зависимый сам по себе человек одержимый, страстный, просто это свойство характера дисфункционально используется. С чем на самом деле сложно, так это с мотивацией выздоравливать, так как внутри зависимости ты уверен, что без вещества жизнь потеряет смысл, скорее даже в целом трезвая жизнь кажется абсолютно невозможной. Оттого обратиться за помощью часто получается, лишь дойдя до своего личного дна, единолично признав, что дальше так продолжаться не может.
2. Алкоголизм – это наследственность.
Наследственный фактор, безусловно, играет определенную роль в развитии заболевания. Наследственность может быть связана как с неумением организма расщеплять алкоголь (как у народов Крайнего Севера) и отсюда с очень стремительной алкоголизацией, так и с переданным по наследству дефицитом каких-либо нейромедиаторов. К примеру, отец с пониженным содержанием дофамина встретил алкоголь, который принес неизвестное до той поры ощущение предвкушения, от которого жизнь заиграла новыми красками, а после и сын точно так же, по наследству отцовской биохимии находящийся в дефиците гормона предвкушения, узнал все возбуждающее чувство волны дофамина рядом с веществом.
Говоря о наследственности, в не меньшей степени важно говорить о среде, в которой рос будущий алкоголик, и если он является взрослым ребенком алкоголика, то риск заболевания у него, безусловно, выше. И одновременно ни особая биохимия, ни социальное окружение не ведут гарантированно к алкоголизму сами по себе.
3. Алкоголик просто в Бога не верит.
Алкоголик, как уже говорилось, по мере прогресса болезни попадает в богоподобные отношения с веществом. То есть мысли об алкоголе (где, как, сколько, с кем выпить, как скрыть, как не выпить, как продержаться и т. д.) охватывают все его сознание, он становится одержим веществом, в рабстве у вещества. И, как бы он ни верил в Бога, часто вещество оказывается сильнее. И часто именно осознание греховности и одновременно невозможность остановиться лишь еще сильнее затягивают удавку вины на шее человека.
4. Алкоголик пьет из-за друзей / жены / отсутствия работы.
Алкоголик пьет потому, что он болен. Пытаясь справиться с эмоциональными трудностями, в какой-то момент своей жизни он встретил алкоголь, который, как тогда казалось, хорошо анестезирует душевную боль, делает более смелым и живым. При хроническом алкоголизме алкоголик пьет и когда «хорошо», и когда «плохо». Он просто не может не пить, хотя, конечно, алкоголизм – болезнь всей семейной системы, и определенную роль окружение в течении заболевания играет.
5. Алкоголику нравится пить, иначе бы не пил.
То ощущение эйфории, расслабленности, радости, которое испытывает независимый человек при употреблении, алкоголику малодоступно. Со временем его радость от алкоголя все меньше, а вот ямы вне употребления все глубже (вспомним, что свои нейромедиаторы мозг вырабатывать перестает). Алкоголик пьет, чтобы было «нормально», «выносимо», «нравится»: значение слов, в каком мы их обычно употребляем, в данном случае не очень подходит.
Получается, что причин у алкоголизма может быть много: и наследственность, и неблагоприятные социальные условия, и отсутствие какой-то внутренней опоры, которую дает вера, и детские травмы, и много что еще. Но одновременно ни одна из них не является главной, и никто не может сказать наверняка, какой «коктейль» условий сработает для конкретного человека с его индивидуальными личностными характеристиками и биохимией.
Глава 9. Любовь
В этот раз ее никто не останавливал. Еще на одной из первых встреч психолог Дима сказал мужу перестать ее контролировать, перестать прятать алкоголь, перестать скрывать от всех ее проблемы, перестать требовать, уговаривать, спасать. Сначала она обрадовалась такой неожиданной свободе. Потом ненавидела Диму и умирала от стыда, когда муж стал всем честно говорить о ее алкоголизме. А потом испугалась. Потому что больше никто не держал ее за руку. Теперь некому было остановить ее полет в бездну.
Каждый раз, напиваясь, она в какой-то момент уходила из дома. К давнишним друзьям, к матери, к отцу, да хотя бы в гостиницу. Один раз, пьяная, пробовала уехать на машине в Карелию, в монастырь. Попала в аварию через десять километров. Бог уберег, что не сбила никого. Эта авария напугала ее. Но ненадолго. Словно всеми правдами и неправдами она хотела уйти подальше от своей жизни. Она старалась, держалась в ней сколько могла, а выпив – уходила. Во всех смыслах.
В этот раз она поехала к своему давнему приятелю Вове. С Вовой было весело. С Вовой не было стыдно за то, какая она. Как-то, завтракая в китайском ресторане, она заказала бутылку коньяка. С улыбкой предвкушения разлила алкоголь по двум рюмкам. Выпили. Она сразу налила еще. И только в этот момент Вова понял. Понял, какая беда с ней происходит. Понял, что все давно уже серьезно. Он не ругал, не останавливал, не уговаривал, а молча смотрел, как она напивается, и по его обычно улыбающемуся лицу текли слезы. Вова был добрым и любил ее. Любил даже такой, какую никто не любил. Какую она ненавидела.
Ей нравилось ездить к Вове. Он словно грел ее своей глупой, непонятной ей любовью. Ожидаемо однажды наступило утро, когда она проснулась в его постели. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Ей должно было быть стыдно. Она должна была чувствовать вину. Она была замужем. Но внутри была лишь пустота. Ей было все равно. Эта выжженная пустота год за годом все увеличивалась между ней и ее мужем, там давно не осталось ничего, кроме боли и ощущения своей ненужности и неправильности во всем. А тут она оказалась нужной. Тут она была достаточной. Тут она словно первый раз за долгие годы почувствовала себя живой. И этот глоток жизни был слишком ценным, чтобы чувствовать за него вину. А глоток оставшегося на кухне виски окончательно увел от сложных размышлений.
Они позавтракали и пошли бродить по городу. Нужно было вернуться домой. К мужу и детям. К детям… Глоток из горла. Еще один. И нет той жизни, где муж и дети. Есть только город, тепло от алкоголя в груди и веселая компания. Еще часик. Пожалуйста. Хотя бы еще один час.
К вечеру, уже сильно пьяная, она все же поехала через весь город домой. Вышла из маршрутки. Впереди было еще два километра по уже засыпанной снегом проселочной дороге к коттеджному поселку. Шла, немного покачиваясь, в темноте. Тот редкий вечер, когда в небе были видны звезды. Пахло зимой. Красивый вечер.
Изредка мимо проезжали машины, ослепляя ее светом фар. Неожиданно одна из них остановилась:
Поделиться книгой: