Помоги проекту - поделись книгой:
Сам Лермонтов в ходе следствия рассказал:
«Я был еще болен, когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее ко мне, обезображенную разными прибавлениями. Одни – приверженцы нашего лучшего поэта – рассказывали с живейшей печалью, какими мелкими мучениями, насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сделать шаг, противный законам земным и небесным, защищая честь своей жены в глазах старого света. Другие, особенно дамы, оправдывали противника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что Пушкин не имел права требовать любви от жены своей, потому что он был ревнив, дурен собою – они говорили также, что Пушкин негодный человек и проч. Не имея, может быть, возможности защищать нравственную сторону его характера, – никто не отвечал на эти последние обвинения.
Невольное, но сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей, которые нападали на человека, уже сраженного рукою божией, не сделавшего им никакого зла и некогда ими восхваляемого».
Лермонтов своим стихотворением стремился опровергнуть всякого рода клеветнические толки, связанные с гибелью Пушкина, и дать оценку ее причин. В «Смерти поэта» эти причины раскрыты с такой полнотой, которая могла быть достигнута лишь многими десятилетиями спустя. Главная причина – столкновение Пушкина с враждебной средой («восстал он против мнений света»), главные виновники – властители и те, кто им служили, – «свободы, гения и славы палачи», кто «жадною толпой» стояли у трона, а не только Дантес. Обличаются здесь и клеветники и лицемеры с их «жалким лепетом оправдания»: это они способствовали приближению трагического конца, раздувая «чуть затаившийся пожар». Наконец, не забыта здесь и драма ревности (аналогия с Ленским – «добыча ревности глухой»). Таким образом, здесь сказано почти о всех обстоятельствах, подготовивших гибель Пушкина. И, что особенно важно, в обстановке, когда создавалась легенда о просветленной христианским всепрощением кончине поэта, Лермонтов говорил, что он умер, не примиренным, а с «жаждой мести», непреклонный, «поникнув гордой головой». Этот мотив повторяется и во второй части стихотворения: умер «с напрасной жаждой мщенья»…
Перевод поэтического произведения на язык прозы, когда это приходится делать при исследовании реальных исторических ситуаций, неизбежно обедняет глубину и многозначность его содержания. Но для понимания действительных причин гибели Пушкина роль стихов Лермонтова исключительно важна. Немного найдется произведений, в которых аналитическое и поэтическое начала соединялись бы с таким совершенством: каждый из мотивов лермонтовского стихотворения можно иллюстрировать теперь историческими фактами, документами, мемуарами современников.
Ни один из поэтов этой эпохи не мог, конечно, соревноваться с Лермонтовым, но идеи этого стихотворения отразились и в других стихах, которые также нельзя было тогда печатать. Среди них – «На смерть поэта» Н. Огарева, близкое по мотивам Лермонтову. Кроме того, Огарев прямо называл царя виновником трагедии:
Другой поэт – А. Креницин – восклицал, клеймя Дантеса («пришелец», «барона пажик развращенный») и рисуя героический облик Пушкина:
А. Гвоздев в форме ответа Лермонтову на его стихи продолжил обличие «бездушного света», стаи «вран у ног царя». Э. Губер повторил мотивы о «суде веков» над убийцей «с клеймом проклятья на челе». Стихи И. Данилевского, комбинируя мотивы и образы пушкинских стихов, проклинали тех, кто «безвинным омрачит укором» тень поэта, воздавали хвалу певцу свободы, окруженному всенародной любовью.
Напечатать стихотворения, содержавшие хотя бы слабые намеки на истинных виновников гибели поэта, было невозможно, даже в случаях компромисса с цензурой, когда вынужденно смягчалась острота скорби и негодования. А. Полежаев рассчитывал открыть свой сборник стихов поэмой «Венок на смерть Пушкину». Исполинскую фигуру поэта он видит в кругу исторических деятелей России, начиная от Петра. О подвиге Пушкина он мог сказать только языком условным:
Пушкин – «народной гордости кумир», он умер непокоренным:
Об убийстве здесь сказано намеками – упоминается «грозная стрела», роковая судьба – «седой палач», «незнакомец», сразивший поэта «беспощадной косой». Но Полежаеву не помогла даже уступка цензуре – строки о «великодушном» царе. Стихотворение «На смерть Пушкина» и сборник в целом были запрещены. Книга появилась в искаженном виде только после его смерти.
Пушкин на балу
Другое стихотворение на смерть Пушкина, написанное Тютчевым, поэтом, репутация которого с точки зрения властей не могла подвергаться сомнению, – «29 января 1837 года» – увидело свет только в 1875 году. Дантес был назван здесь цареубийцей, и уже потому нельзя было рассчитывать на печать. Лишь 38 лет спустя стали известными строки тютчевских стихов:
Я коснулся лишь небольшой части стихотворений, связанных с историей гибели Пушкина, с различными оценками событий, с различными настроениями, но очевидно, что при исследовании этой истории нельзя игнорировать материал такого рода, как это было до сих пор. Одной из причин такого отношения к этим стихам (если говорить об основном потоке) – весьма невысокое их литературное качество, но ведь писали их большей частью не поэты, а те, кто лишь воспользовался стихотворной формой для выражения своих чувств и оценки событий.
Материалы, которыми располагает пушкиноведение, подтверждают, что версия о «раскаянии» Пушкина перед смертью не соответствует действительности.
В статье Жуковского, написанной в форме письма к отцу поэта и напечатанной в 1837 году под заглавием «Последние минуты Пушкина», смерть его была представлена как кончина христианина и человека, беспредельно преданного монарху. В статье курсивом была выделена фраза, которую Пушкин будто бы сказал умирая: «скажи государю, что мне жаль умереть; был бы весь его». Эту же фразу Вяземский в письме к А.Я. Булгакову 5 февраля 1837 года, рассчитанном на широкое распространение, повторил в несколько другой редакции: «скажите государю, что жалею о потере жизни, потому что не могу изъявить ему мою благодарность, что я был вы весь его!» (курсив Вяземского).
Эту фразу Пушкина Жуковский и Вяземский стали распространять с поразительной поспешностью, письменно и устно. Но еще П.Е. Щеголев на основе подробнейшего, скрупулезного анализа различных редакций этой статьи Жуковского и других данных подверг критике их полную достоверность. Щеголев приводит также слова Плетнева, писавшего Я. Гроту о статье Жуковского «Последние минуты Пушкина»: «Я был свидетелем этих последних минут поэта. Несколько дней они были в порядке и ясности у меня на сердце. Когда я прочитал Жуковского, я поражен был сбивчивостью и неточностью его рассказа; тогда-то я подумал в первый раз: так вот что значит наша история…».
Пойдем же дальше в попытках восстановить эту историю в ее истинности.
Желание добиться как можно более широкого распространения версии о раскаянии Пушкина, его преданности царю, по-видимому, и заставило Вяземского излагать эту версию людям, заведомо скомпрометированным в общественном мнении, но зато известным в качестве опытных распространителей слухов. Так, одно из писем на эту тему Вяземский написал А.Я. Булгакову, человеку бесчестному. Ранее, в 1834 году, будучи московским почтдиректором, Булгаков передал Бенкендорфу перлюстрированное письмо Пушкина к жене, где тот непочтительно отзывался о русских царях, в частности о Николае I, о том, что тот «упек» его в «камерпажи». Письмо стало известно Николаю и грозило Пушкину новыми карами. Узнав обо всем этом, Пушкин разорвал с Булгаковым. Вяземский все это знал и все же избрал его распространителем версии о раскаянии Пушкина. В письме к Булгакову 5 февраля 1837 года Вяземский развивает ту же версию о преданности Пушкина царю. В заключение Вяземский просил Булгакова показывать письмо всем, кому заблагорассудится. Пытаясь уверить в том, что в письме все истина, Вяземский дважды (что само по себе делало эти уверения сомнительными) повторял: «ручаюсь совестию, что нет тут лишнего слова и никакого преувеличения»; «повторяю, все в нем сказанное есть сущая, но разве не полная истина».
Булгаков понял замысел Вяземского – распространить его письмо как можно шире и ответил ему: «Ты желал гласности большой письму твоему, и желание твое сбывается с возрастающей всякий день прогрессиею. Мне нет отбоя от требований. Я не говорю уже о Сонцове, Ив. Ив. Дмитриеве, княгине Четвертинской, Денисе Давыдове, Корсакове, Нащокине, коим даны копии, но теперь успевать списывать нет уже возможности, ибо люди, даже мне почти незнакомые, пишут учтивые записки, прося позволения приехать прочесть письмо твое. Что удивительно? Это то, что не один образованный круг оказывает участие сие, но купцы, мелкий народ. Например, мои почтамтские. Когда им было читать Пушкина и им ли его хорошо понимать, работая с утра до вечера всякий день и не имея иное в голове, кроме цифрь и имена городов? Ну, нет! Р. пришел ко мне доложить, что многие жены наших чиновников просят позволения списать письмо для себя. „Позволите ли?“ – „Быть так!“ Письмо твое действительно имеет великую цену, я и сам за большую огласку, оно приобретает вес еще больший, будучи писано свидетелем, очевидцем, другом покойника и человеком, веры достойным, который был тут не один подвержен справедливым опровержениям. Я скажу тебе откровенно, что никому в мысль не приходит изъявлять малейшее сомнение в показаниях твоих».
Таким образом, письмо Вяземского превратилось в нечто подобное рукописной листовке, оно размножалось кем угодно без всякого разбора… Но сам-то Булгаков, лицемерно высказывая доверие показаниям Вяземского, в то же время прекрасно понимал их цель и им, конечно, не доверял. Об этом он откровенно писал своей дочери: «Заметны те огромные усилия, которые он (Вяземский. – Б. М.) делает, чтобы реабилитировать своего друга в моем сознании. Это делает ему честь, но я всегда отличу Пушкина от Вяземского». Не доверял и отец Пушкина, Сергей Львович, письмам Вяземского и Жуковского о кончине своего сына: «Письма, написанные его друзьями некоторым особам сюда, признаюсь вам, меня не поддержали, – утверждал он. – Все это лишь газетные статьи, и сразу заметно, что писали они в намерении быть прочитанными публикой; к тому же они никогда не упускают закончить следующими словами: дайте это прочитать, кому найдете уместным. Письмо на 8 страницах, которое я последним получил от Жуковского, написано в том же духе». Очень выразительно определил один из приятелей Пушкина Н. Кривцов версию, созданную Вяземские и Жуковским: Он назвал ее «булгаковским блюдом» и откровенно высказал свое мнение Вяземскому.
Да, невероятно тяжело было в то время Жуковскому, Вяземскому, А. Тургеневу: отчаяние, вызванное трагической потерей любимого друга; тревожные думы о семье умершего; возмущение действиями жандармерии. Сложнейшая психологическая коллизия! Нет сомнения, что особенно тяжело было Александру Тургеневу. Ему выпала горестная судьба и одновременно исполнение долга – сопровождать гроб Пушкина. Но вместе с тем это было сделано по личному поручению Николая I. В дневнике Тургенева 16 февраля есть запись, в которой он с явным удовлетворением зафиксировал милостивое отношение к нему царя, отметив даже такую деталь: царь взял его руку, «пожал ее крепко. Все слышали, все видели…» Что чувствовал друг Пушкина при этих знаках царственного внимания?..
Между тем версия, которую распространяли Жуковский и Вяземский, оказала отрицательное влияние на отношение современников к Пушкину.
Декабрист Горбачевский писал в своих записках: «Действительно, не следовало доверять Пушкину. Он сам сказал: „Я был бы весь его“. Что это, – слова народного поэта?» Другой декабрист – Александр Бестужев – по этому же поводу спрашивал брата Павла: «Отчего Пушкин худо умер?» Это мне пишут люди с понятием.
Еще до сих пор порой всплывает версия, созданная людьми, которые действительно были его друзьями, которые были потрясены его смертью, но тем не менее сочинили эту легенду. Для того чтобы полнее прояснить ее возникновение, надо взглянуть на нее не только психологически. Друзья хотели, чтобы Николай I после смерти Пушкина материально обеспечил его семью. Ведь положение Пушкина в последнее время было настолько тяжелым, что он был вынужден заложить вещи. Забота друзей о семье – фактор важный. Но объяснять сочинение легенды о «раскаянии» Пушкина только этим нельзя.
Все-таки их собственные взгляды, особенно в 30-е годы, весьма отличались от взглядов и позиции Пушкина. Действовала и обстановка, когда царь и Бенкендорф недвусмысленно намекали, что вызванному смертью поэта общественному возмущению способствовали Жуковский и Вяземский.
Среди мотивов, двигавших их стремлением «реабилитировать» поэта в глазах правительства, был, вероятно, и еще один – желание обеспечить возможность посмертного издания его сочинений (оно вышло, хотя и с грубейшими искажениями, которые были частично вызваны тем, что фактический редактор этого издания – Жуковский приспосабливал тексты к цензурным условиям и соответственно «исправлял» их).
Теперь – о некоторых подробностях дуэли и вопросах, которые часто задают читатели в связи с высказанными в печати гипотезами.
В литературе не раз возникали недоумения, почему Дантес оказался раненным так легко. В самом деле, здесь есть неясности. Дантес объяснял свое спасение тем, что пуля, ранив руку, ударилась о пуговицу и отскочила. Он же уверял, что она продавила два ребра и причинила контузию. В рапорте штаб-лекаря Стефановича констатируется, что наружных следов контузии незаметно. По этому поводу до сих пор бытуют разные версии и догадки.
Еще в 1938 году в журнале «Сибирские огни» была напечатана статья инженера М. Комара под названием «Почему пуля Пушкина не убила Дантеса». Здесь доказывалось, что пуля, выпущенная на расстоянии десяти – одиннадцати шагов и пробившая мягкую часть руки Дантеса, должна была нанести большие повреждения. Комар утверждает, что Дантес мог спастись «только благодаря тому, что он вышел на дуэль в панцире, надетом под мундир в виде корсета». Эта гипотеза популяризируется. О ней писал Иван Рахилло в «Рассказе об одной загадке», напечатанном в 1959 году в журнале «Москва», а затем включенном (с небольшими сокращениями и изменениями) в его же книгу «Московские встречи».
И. Рахилло рассказывает историю догадки о наличии у Дантеса защитного приспособления, которая возникла у В.В. Вересаева под влиянием встречи в Доме творчества писателей в Малеевке с неким «архангельским гостем» (фамилия не указана). Этот неизвестный гражданин «…случайно наткнулся на запись не то в домовой книге, не то в книге для приезжающих – на имя (в статье опять-таки не указанное. – Б.М.) некоего человека, приехавшего от Геккерна и поселившегося на улице, где жили оружейники». По словам Рахилло, на Вересаева произвело большое впечатление также письмо, полученное им с Урала от какого-то инженера (фамилия снова не названа, это был инженер Комар, упомянутый мною выше). В этом письме Вересаеву инженер рассказал, что он «…сходил в музей и достал там пистолет пушкинских времен», и приводит описание своего эксперимента: «Устроив манекен и надев на него старый френч с металлической пуговицей, я зарядил пистолет круглой пулей и с десяти шагов, как это было на дуэли у Пушкина, выстрелил в пуговицу… пуля не только не отлетела от пуговицы, а вместе с этой самой пуговицей насквозь прошла через манекен».
Через двадцать пять лет после появления статьи М. Комара и через четыре года после обнародования рассказа Рахилло, в журнале «Нева» (1963, № 2) появилась заметка В. Сафронова «Поединок или убийство», в которой с некоторыми изменениями и дополнениями утверждается версия, изложенная Комаром и Рахилло. По мнению Сафронова, Дантес обезопасил себя, надев металлический предмет или специальное защитное приспособление.
Таковы источники этой версии, которая за последнее время получила значительное распространение в писаниях некоторых литераторов, как установленный факт (хотя в «Неве» заметка Сафронова была напечатана в отделе «Трибуна читателя», то есть в дискуссионном порядке), в популярных книгах, в лекция, даже в школах, причем «защитное приспособление» превратилось уже не только в «панцирь», «пуленепроницаемый жилет», кирасу, «но даже в кольчугу». Вместе с тем эта версия, как бездоказательная, вызывала и возражения пушкинистов и криминалистов. Ее отвергли на Всесоюзных пушкинских конференциях (а на XVI Всесоюзной пушкинской конференции в резолюции была даже отмечена необходимость критики всякого рода бездоказательных гипотез и их распространение, приобретающего сенсационный характер). При этом указывалось, что такого рода гипотезы, не основанные на достоверных материалах, даже вредны, так как подменяют глубокую политическую трактовку гибели Пушкина, принятую советской наукой, детективно-сенсационной, отвлекая внимание от коренных вопросов пушкинской биографии.
Но раз гипотеза получила распространение, возникла необходимость ее проверки. Для этого компетентности пушкинистов недостаточно. Ведь здесь прежде всего решает сторона техническая, связанная с исследованием технических обстоятельств дуэли, требующих экспертизы специалистов по истории оружия. Эти специалисты и могут сказать действительно авторитетное слово. Если версия с панцирем не подтвердится, вина Дантеса, убийцы Пушкина, конечно, нисколько не уменьшится. Речь отнюдь не идет при этом и о пересмотре морального облика Дантеса: в любом случае подлость его была и остается вне сомнений. Речь идет лишь о непременном в любой науке требовании доказательств. Поэтому, прежде чем пропагандировать так широко версию в печати, следовало бы ее научно обосновать.
По словам Рахилло, незнакомец в Малеевском доме творчества писателей утверждал, что видел в Архангельске в какой-то казенной книге запись о прибытии туда посланца Геккерна. Отсюда заключение: Геккерн послал в Архангельск человека для того, чтобы купить панцирь. Мною был послан запрос в Архангельский архив с просьбой поискать какие-либо сведения о пребывании этого человека, но получил официальный ответ, что данных по этому поводу не найдено.
Далее: после того как появилась заметка В. Сафронова в «Неве» и газетное сообщение на ту же тему, 8 октября 1963 года, в Ленинградском ордена Ленина Институте усовершенствования врачей имени С.М. Кирова состоялась научная конференция кафедры судебной медицины. 24 октября 1963 года итоги этой конференции были подведены в следующем решении:
«Анализируя сообщение судебно-медицинского эксперта Ленинградского областного Бюро судебно-медицинской экспертизы В.А. Сафронова и выступления в прениях, следует сделать выводы:
После опубликования в журнале „Нева“ (№ 2, 1963) статьи В.А. Сафронова „Поединок или убийство“ в газетах и журналах появились сообщения о том, что ленинградскими судебными медиками установлены новые обстоятельства дуэли между А.С. Пушкиным и Дантесом, а именно, что на Дантесе во время дуэли были какие-то защитные приспособления. Желая ознакомиться с экспертными данными работы В.А. Сафронова, кафедра попросила его выступить с соответствующим сообщением на конференции, куда, как обычно, были приглашены представители всех судебно-экспертных учреждений Ленинграда, а также ученые-пушкиноведы.
Заседание кафедры констатирует, что доклад В.А. Сафронова не носил характера научного сообщения специалиста – судебного медика. В большей части это было изложение известных биографических данных великого поэта, его трагической гибели, гнусной роли в его смерти проходимца Дантеса. К сожалению, В.А. Сафронов почти ничего не сообщил о своих экспертных исследованиях.
Основное положение, которое высказал В.А. Сафронов, заключалось в том, что пуля, выпущенная из пистолета А.С. Пушкина, не могла рикошетировать от пуговицы мундира Дантеса ввиду несоответствия расположения пуговицы месту попадания пули; равным образом пуля не могла рикошетировать и от пуговицы на подтяжках брюк. В связи с этим делался вывод, что на пути пули оказалась какая-то преграда, какое-то защитное приспособление, от которого и рикошетировала пуля.
Категорически утверждать о невозможности рикошетирования пули от металлической пуговицы не представляется возможным.
Для того чтобы решить достоверно вопрос о случившемся, эксперту необходимы были исследования одежды, подобной той, в которой находился Дантес, а также исследование оружия, подобного тому, из которого был произведен выстрел такими же боеприпасами.
Таким образом, резюмируя все сказанное, следует полагать, что каких-либо новых экспертных данных, новых фактов, которые позволили бы перейти к научным доказательствам (криминалистических, судебно-медицинских и т. д.) В.А. Сафронов в своем сообщении не привел».
Таковы выводы конференции специалистов.
На эту же тему поступил ряд писем в Пушкинскую комиссию Академии наук СССР. Так, доктор юридических наук, профессор Я. Давидович, кандидат исторических наук доцент Л. Раков, сотрудник Эрмитажа, специалист по изучению быта пушкинской эпохи и писатель В. Глинка писали: «…мы не хотим ни в чем смягчать несмываемой вины темного авантюриста Дантеса. Этого безнравственного проходимца навсегда приговорил стих Лермонтова:
В России Дантес был бездельником на службе, пустым хлыщом в петербургском „свете“, холодным бездумным орудием заговора царя и придворной клики против величайшего поэта, как позже, у себя на родине, он стал бесстыдным торговцем политическими убеждениями и циничным участником финансовых спекуляций правящей плутократии империи Наполеона III».
Но, рассматривая гипотезу Сафронова, авторы письма пишут: «Выводы автора основываются не на использовании каких-либо новых фактов и не на установлении новых данных в результате глубокого анализа известного материала, а лишь на априорных предположениях, которые не подтверждаются никакими доказательствами. Подбор подобных „умозаключений“ и подводит к выводу, который должен был бы рассматриваться также в виде предположения, но преподносится как факт. В настоящее время в нашей печати уже появился ряд заметок, в которых гипотеза Сафронова предлагается читателям в качестве сенсационного открытия. Быть может, эти легковесные конструкции и способны впечатлить неопытного читателя, к тому же исполненного понятой, неизбывной ненависти к убийце великого поэта, но серьезной критики они не выдерживают». В частности, рассматривая вопрос об одежде, в которую был одет Дантес, авторы опровергают утверждения В. Сафронова: «…элементарное знакомство с историей русского военного костюма убеждает в том, что никогда никаких офицерских однобортных сюртуков с пуговицами, расположенными в один ряд по средней линии груди, не существовало. Более чем странным является и утверждение автора, что кроме кавалергардов никто сюртука не имел, в то время как с начала XIX века и вплоть до войны 1914 года их носили почти все офицеры русской гвардии и армии.
Указанная неточность уничтожает всю концепцию Сафронова, согласно которой „линия пуговиц далеко отстояла от места удара пули в грудь Дантеса“. В действительности же пуговицы на двубортном сюртуке находились именно на боковых линиях груди, почему не случайно современники дуэли соглашались с существовавшей версией, объяснявшей попаданием пули в пуговицу легкость ранения и контузию Дантеса».
Поступило в пушкинскую комиссию и письмо
А. Ваксберга, автора книги «Преступник будет найден» (1963), в которой по поводу статей М. Комара и В. Сафронова было замечено, что «загадка пушкинской гибели окончательно перестала существовать» (стр. 98). Но вскоре после выхода своей книги А. Ваксберг, ознакомившись с возражениями ленинградских специалистов, упомянутых выше, написал в Пушкинскую комиссию АН СССР письмо о том, что эта его фраза «является весьма неудачной» и что необходимо обсуждение вопроса «компетентной комиссией». Наконец, следует упомянуть и о подробном письме в эту же комиссию Н. Раевского. Его соображения заслуживают внимания; он и пушкинист (ему принадлежит книга «Когда заговорят портреты»), и биолог (работает в одном из медицинских учреждений), и получил в свое время образование артиллериста. Раевский суммируя данные авторов упомянутой гипотезы, в основном согласен с приведенными возражениями специалистов (которые ранее не были ему известны) и приводит некоторые интересные дополнительные соображения. В частности, по поводу возможности применения «кольчуги» он пишет: «Обычно она имела вид доходящей до колен рубашки из железных проволочных колец. Хорошо защищая тело от ударов холодным оружием, кольчуга оказалась бессильной против огнестрельного и, с усовершенствованием его, постепенно вышла из употребления. Кольчуги вовсе перестали изготовляться с конца XVII века („Большая советская энциклопедия“, т. 22, стр. 102). Надев подобную музейную вещь, Дантес рисковал бы, вместе с пулей Пушкина, подвергнуться ранению осколками разбитых колец. В 1837 году кольчуга – не меньший анахронизм, чем алебарда или пищаль». По поводу же «пуленепроницаемых жилетов» Раевский замечает, что в России такие жилеты не были известны даже в первую мировую войну: «Различные изобретатели пытались, правда, навязать их военному ведомству (то же самое имело место и в японскую войну), но испытания неизменно заканчивались провалом. Достаточно легкого и в то же время очень прочного материала для их изготовления, видимо, еще не существовало»…
По поводу же утверждения В. Сафронова о том, что пистолеты противников были разного калибра и убойной силы, Раевский считает необходимым произвести экспертизу специалистов по истории оружия.
В заметке Сафронова и в письмах затрагиваются и такие детали, как форма и размер пуговицы, от которой рикошетировала пуля. Все это может показаться читателю неспециалисту ненужными мелочами, но поскольку речь идет о судебно-медицинской экспертизе, такие детали приобретают иногда решающее значение. Поэтому и авторы некоторых писем рассматривают их со всей серьезностью (и не в пользу выдвинутой гипотезы).
После моих выступлений на эту тему по радио и в печати я получил ряд писем, среди которых особенно интересным и убедительным представляется обширное письмо сотрудника отдела оружия Государственного исторического музея Н. Н, Николаева. Автор – специалист в этой области и основывает свои выводы на многих опытах проникновения и отражения круглых пуль от разного рода предметов при стрельбе черным порохом, то есть в условиях, важных именно при освещении вопроса о дуэли Пушкина и Дантеса.
Н.Н. Николаев отмечает, что Пушкин был отличным стрелком. Смертельно раненный, он, лежа, страшным усилием воли преодолевая мучительную боль, навел пистолет на фигуру врага и произвел «отличный выстрел»… «пуля лишь слегка отклонилась от средней линии фигуры Дантеса, причем как раз на уровне сердца. Какие-нибудь пять сантиметров левее и Дантеса бы не было». Спасение Дантеса Николаев объясняет следующим образом. В ожидании ответного выстрела Дантес, выгодно используя дуэльный кодекс, принял позу наименее опасную – стал боком к стреляющему и прикрыл голову пистолетом. При этом рука была согнута в локте. Реконструируя эту ситуацию, Николаев заключает: можно считать, что пуля ударила в грудь Дантеса «под очень малым (порядка 10–15°) углом к касательной груди в точке удара», и что именно это оказалось самым существенным для судьбы Дантеса: получилась «почти касательная к правой стороне груди». Приводя соответствующие расчеты с учетом всех обстоятельств выстрела и препятствий, которые ослабили его эффект, и цитируя труды специалистов по оружию, Николаев пишет: «Пуля из пистолета Пушкина, пробивая руку Дантеса, имела все шансы отразиться в сторону от груди последнего, даже не встретив пресловутой пуговицы его мундира». Пуля, ослабленная прободением руки, рикошетировала. Такова точка зрения специалиста.
Что же касается «кольчуги», то она «предназначалась главным образом для защиты от рубящего оружия и пробивалась в средние века даже специальным копьем с длинным наконечником типа стилета. Уместно ли тогда говорить о ее защитной надежности против огнестрельного оружия!» Продолжая свои рассуждения, Николаев говорит, что защитное приспособление Дантес мог использовать только при условии, если он был бы простаком и профаном в оружейном деле (не говоря уж о трудности надеть плотно пригнанный к фигуре мундир поверх тяжелой, неуклюжей, металлической кольчуги). А если допустить, что Дантес воспользовался бы защитным приспособлением, то и сам удар принес бы физические телесные повреждения, которые были бы обнаружены при медицинском освидетельствовании. Кроме того, «скандал получился бы грандиознейший, грозивший Дантесу гораздо более надежной смертью от руки возмущенных русских патриотов, мстителей за своего национального поэта».
Так обстоит дело с пресловутой гипотезой о «панцире». Можно заключить, что Дантес не использовал защитное приспособление в силу прежде всего нереальности этого предприятия по всей совокупности перечисленных причин. Этот вывод Н.Н. Николаева представляется убедительным, Будущее покажет, найдутся ли более доказательные аргументы как у противников, так и у сторонников версии о «панцире»…
Среди других вопросов, которые часто задают читатели, есть и такой: правильно ли лечили Пушкина?
Конечно, не пушкинистам решать этот вопрос, и я могу лишь изложить точки зрения специалистов-хирургов.
Существуют две точки зрения. Одни врачи утверждают, что и в пределах возможности того времени Пушкина лечили неправильно. Встречаются утверждения, что личный врач Николая I, лейб-медик Арендт, вольно или невольно действовал как царедворец. Версию о неправильном лечении Пушкина поддерживал ряд деятелей медицины. Еще в конце XIX века появилась работа врача-патолога С.М. Лукьянова с анализом хода лечения. Лукьянов признал, что оно далеко не безупречно: кровотечение не было остановлено, отказались от перевязки кровоточащих сосудов, раненому объявляли о неминуемой смерти и т. д. Меры же, которые были приняты врачами, Лукьянов определил как «бесполезные для раненого». В наше время близкие версии развивает ряд деятелей медицины. Л.П. Гроссман, обобщая такие мнения, писал: «Через столетие русская медицина осудила своих старинных представителей, собравшихся у смертного одра поэта».
Но есть и противоположная точка зрения. Ее, в частности, отстаивал А. Гудимов в газете «Медицинский работник» (1961, 10 января) в статье «Рана Пушкина».
Из статьи Гудимова следует, что и поведение врачей и лечение было безупречным. При этом он ссылается на доклад, сделанный в 1937 году выдающимся русским хирургом Н.Н. Бурденко. О докладе этом (он не опубликован) известно лишь по отчету в газете «Известия» (1937, 5 февраля). В отчете приведены слова Бурденко об Арендте: «Он начал лечить его по всем правилам тогдашней науки». В этом же отчете, однако, сказано: «Рана была сама по себе тяжелая, но не смертельная, дело было за хирургами». Указывая, что врачи «в большей части были под влиянием отсталой немецкой школы», Бурденко далее говорил: «Хирурги, собравшиеся у постели мучительно страдавшего Пушкина, нерешительно, зондами прощупывали рану, этим только увеличивая мучения поэта. На хирургическое вмешательство Арендт не мог решиться».
Может быть, отчет не точен и эти слова были сказаны в другой связи, – не знаю. А. Гудимов об этом отчете не упоминал совсем. Но говоря о докладе Бурденко, он писал: «Были изучены все документы, привлечен ряд специалистов, в том числе и таких, как профессор С.С. Юдин». Опять-таки Гудимов не упоминал о том, что заключение одного из самых выдающихся хирургов нашего времени С.С. Юдина было опубликовано в форме большой статьи в газете «Правда» (1937, 8 февраля). Юдин, насколько это позволяют документы и материалы, восстановил историю болезни и лечения Пушкина, иногда по часам. Юдин считает, что «в те годы об операции не приходилось и думать», так как необходимая для этого антисептика появилась много позже. Но Юдин утверждает, что с точки зрения медицины того времени Аренд- том как руководящим лечащим врачом были допущены грубые ошибки. Не будем перечислять всего, что пишет Юдин на эту тему (например, Юдин считает, что определенной ошибкой было применение причинившей Пушкину нечеловеческие страдания промывательной процедуры, вызвавшей «преждевременную перистальтику в момент, когда вся ставка была на покой, слипание кишок и локализацию воспаления»). Но вот что кажется резонным и не специалисту: «Врачи поступили безусловно неправильно, сказав самому Пушкину правду о смертельности ранения… Необходимая „святая ложь“ настолько часто фигурирует в работе каждого врача, что ни для Шольца, ни тем более для Арендта и Спасского этот тактический прием не мог быть новинкой». Здесь вопрос не только врачебной этики: известно, какое влияние на больного оказывает приговор врачей, а его сообщили Пушкину сразу же. Нужно добавить, что версия о том, что Пушкин хотел смерти, неверна. Врачи с самого начала твердили, что он умрет, но когда Даль стал обнадеживать его, поэт с благодарностью откликнулся на эту моральную поддержку.
Вернемся, однако, к заключению Юдина. Он далее пишет: «Удивляет отсутствие сердечных назначений». И, наконец, он говорит о роли Арендта в инсценировке примирения Пушкина с царем.
Из анализа истории болезни Пушкина, сделанного Юдиным, можно заключить, что лечение Пушкина далеко не стояло «на уровне самого передового для 30-х годов прошлого столетия опыта», как об этом говорит Гудимов в газете «Медицинский работник». Ясно также, что вопрос нельзя считать решенным и что читатели, которые и сегодня встречаются с абсолютно противоположными ответами на него, остаются в недоумении. Когда они обращаются к пушкинистам за разъяснениями, удовлетворительного ответа не получают. Разумеется, литературоведы не могут взять на себя решение специального вопроса. Но, с другой стороны, и всякое медицинское заключение, не учитывающее совокупности обстоятельств, сложившихся в последние дни Пушкина, оказывается большей частью односторонним.
Предвзятости в освещении истории гибели Пушкина не должно быть. Это относится и к вопросу о его лечении. Если говорить, например, о роли Арендта, то ведь в принципе может быть не исключенным, к примеру, такой вывод: «Несмотря на то, что лейбмедик Арендт был лично приближенным к царю и казался замешанным в инсценировку примирения умирающего Пушкина с царем; несмотря на то, что Николай I был несомненно заинтересован в скорейшей смерти раненого Пушкина, лечение его в то время было правильным, а также отвечало требованиям врачебной этики…» Но возможно, что будет признано и другое, – серьезные отступления от этой этики, сознательно или бессознательно допущенные под воздействием хитроумно-иезуитской тактики коварнейшего из российских самодержцев. Ведь заслуживает внимания факт, сам по себе странный. Кроме Арендта, авторитет которого был высок и благодаря заслуженной репутации и должности лейб-медика, у постели Пушкина побывали такие крупнейшие хирурги, как Х.Х. Саломон и И.В. Буяльский, – их мастерство, их опыт сложнейших операций вызывали восхищение; почему же о них ничего почти не упоминалось в свидетельствах друзей поэта, секундантов, врачей и Арендт (о котором, кстати говоря, Н.Н. Пирогов отзывался довольно критически) взял на себя всю полноту руководства лечением Пушкина, а остальные коллеги оказались отстраненными? Было ли это сделано под давлением царя, которого Арендт постоянно информировал о состоянии Пушкина и ездил из дворца на его квартиру, туда и обратно? Почему не было после смерти Пушкина полного, тщательного анатомического заключения о причинах смерти? (Это заметил даже генерал Бистром как упущение в следственном документе.) Вопросы могут быть умножены. Во всяком случае, в суде истории не место беспочвенным загадкам и субъективным побуждениям спорящих сторон. Решить может комплексная научная экспертиза, основанная на анализе фактов и с участием представителей различных специальностей, способных сказать веское слово.
Одной из новейших работ, посвященных ранению Пушкина, является особая глава на эту тему в книге Ш.И. Удермана «Избранные очерки отечественной хирургии» (изд-во «Медицина», М., 1970). Не берусь, разумеется, судить о чисто медицинской стороне рассуждений автора. Но если ретроспективный анализ хода болезни и лечения – дело специалистов-врачей, а не гуманитаров, то и врачи не могут при изучении этого вопроса не принимать во внимание всех обстоятельств общественной среды, быта, которые глубочайшим образом влияли на течение болезни и общее состояние Пушкина. Из такого понимания задач исследования исходит, например, профессор Л.С. Журавский (заведующий кафедрой госпитальной хирургии Калининского медицинского института), в своем анализе ранения и лечения Пушкина, представленном в 1972 году в Пушкинский дом Академии наук СССР, С этой точки зрения категорическое утверждение Ш.И. Удермана, что врачи поступали правильно, сообщая Пушкину, что его смерть неминуема и что это не было отступлением от принципов гуманности, удивляет (не говоря уже о том, что подобные сообщения вызывают, как это отмечает Л.С. Журавский, «отрицательные сосудистые и гормональные сдвиги»). Наконец, кто бы ни писал об истории гибели Пушкина, нужно придерживаться фактов и не утверждать, как это делает Ш.И. Удерман, что дуэль происходила на кремневых пистолетах (в то время как стрелялись на современных капсульных пистолетах Лепажа), или что раненый Пушкин будто бы стрелял в Дантеса сидя (в то время как выстрел был произведен Пушкиным полулежа).
Непрестанно возрастает за рубежом интерес к творчеству Пушкина как гениального писателя, который внес крупнейший вклад в развитие русской и мировой культуры. Но вместе с тем в буржуазной критике продолжают бытовать самые нелепые представления о его личности. Особое внимание привлекает в этой критике последний период биографии поэта. История гибели Пушкина нередко толкуется как результат роковой ситуации пресловутого «треугольника». Но, что особенно возмутительно, встречаются и попытки оправдать Дантеса. Своего рода сенсацию вызвала появившаяся во французском журнале «Historia» (1964, том 36, № 216) статья Клода Дантеса – потомка Жоржа Дантеса – под интригующим заголовком «Кто убил Пушкина?» На нее до сих пор встречаются ссылки в некоторых зарубежных изданиях.
Автор статьи хочет доказать, что его предок – Жорж Дантес является в истории гибели Пушкина не виновником, а… жертвой. Не впервые предпринимаются попытки обелить убийцу великого русского поэта, представить Дантеса человеком, который действовал не по своей воле, а, так сказать, в силу «хода вещей». В то время как все честные люди заклеймили Дантеса, в светском обществе находились и враги поэта, которые сочувствовали убийце, и люди, введенные в заблуждение блестящим кавалергардом, сочетавшим хитрость и лукавство с умением расположить к себе остроумием, светским обхождением и способностью обольщать женщин. Однако попытки оправдать Дантеса всегда вызывали лишь негодование всякого порядочного человека, знакомого с историческими фактами.
Об этой статье всерьез можно было бы не говорить, если бы не одно обстоятельство. Редакция журнала «Historia» в своем примечании заявляет, как это ни странно, что статья Дантеса якобы восстанавливает историю смерти Пушкина и предшествующие ей события на основе неизданных документов, хранящихся в семейном архиве Дантесов-Геккеренов. Но на самом деле ни одного документа, который меняет установившееся в нашей науке мнение о Дантесе, в статье не приведено. Вся она построена на домыслах и попытках обрисовать сентиментально окрашенный образ Жоржа Дантеса как человека «чистой» любви и якобы совершенно безупречного.
Каков же ход рассуждения Клода Дантеса?
Он задает риторический вопрос: разве прибавится хоть атом славы к имени Пушкина, если его врагов рисовать в дурном свете и превращать искреннюю любовь Дантеса к Наталье Николаевне в гнусный заговор? Из статьи следует, что Дантес в истории гибели Пушкина был лишь страдающей стороной, что он протягивал Пушкину «братскую руку примирения», но тот ее отверг. Особенно отвратительна фальшиво-сентиментальная сцена, которую создает в своем воображении Клод Дантес, представляя себе переживания Жоржа Дантеса во время поединка. Оказывается, «несчастный» убийца Пушкина в эти минуты вспоминал свое детство, родной дом в Эльзасе, свой приезд в Россию, «изумительную дружбу» с Геккерном («дружбу», о постыдных мотивах которой говорили современники), женщин, которых он любил… Клод Дантес печалится: «Русские и французские биографы не пощадили человека, который убил Пушкина!» Действительно, в характеристиках облика Жоржа Дантеса, как и признает Клод Дантес, слово «негодяй» не является самым мягким. Но, по словам автора статьи, «Жорж Дантес не был ничем подобным. Он не подлежит упрекам…» «Низость? – нисколько». Клод Дантес готов признать лиризм стихотворения Лермонтова «Смерть поэта», но никак не согласен с пылкой и справедливой оценкой, которая дана в нем чуждому России пришельцу.
Но каковы же документы из семейного архива Дантесов-Геккеренов, о которых глухо говорится в этой статье? Ряд этих документов был опубликован в свое время в книге «Дуэль и смерть Пушкина» П.Е. Щеголевым, затем французским исследователем Анри Труайя. Они нисколько не меняют картины гибели Пушкина и совершенно доказанной версии о виновности Жоржа Дантеса. Так, в статье приведено письмо Жоржа Дантеса, в котором тот жалуется на судьбу и, между прочим, пишет о Наталье Николаевне: «Конечно, она мне не принадлежала, но никто, даже ее ревнивый муж, не отнимет у меня эту прекрасную любовь, никто не отнимет у нас наши пламенные взгляды, которыми мы обменялись между двумя контрдансами». Но неужели эти излияния могут что-либо изменить в характеристике облика Дантеса и его поведения?
Клод Дантес хочет свести весь вопрос лишь к романической истории. Но исследования исторических фактов убеждают, что история гибели Пушкина – это прежде всего история политическая. Сети заговора плелись вокруг Пушкина в течение ряда лет. Жорж Дантес оказался исполнителем в гнусном заговоре.
Слащаво идеализирован в статье самый облик убийцы Пушкина. Автор хочет создать представление, что по характеру Жорж Дантес… был романтически чистым человеком. Однако факты его биографии говорят о другом. Известно, что в июле 1830 года во Франции он сражался в рядах сторонников Карла X, а затем отправился в Россию, где его, убежденного монархиста, ожидала блестящая карьера. Благодаря протекциям, его, в обход всех правил, приняли корнетом в кавалергардский полк. Дантес был представлен офицерам самим Николаем I. Он стал приемным сыном Геккерна, мерзкий облик которого засвидетельствован многими современниками. Хотя служба Дантеса в полку сопровождалась бесчисленными взысканиями, это не мешало его карьере. Помогали высочайшие связи. После дуэли с Пушкиным, будучи выслан из России, он принял деятельное участие в политической жизни Франции, по-прежнему обнаруживая самые реакционные монархические убеждения. Он был в числе правых депутатов, которые в 1851 году боролись за изменение конституции с целью облегчить Луи Наполеону путь к государственному перевороту. В числе других Дантес был заклеймен Виктором Гюго в применении к его стихотворению «Написано 17 июля 1851 года».
Наполеон III после переворта, в награду за услуги, оказанные Дантесом, назначил его сенатором. В дальнейшем Дантес, вновь и вновь обнаруживая свою изворотливость и хитрость, выполнял различные поручения Наполеона III. Его хватка проявилась также и на поприще капиталистического предпринимательства. Он участвовал в учреждении кредитных банков, железнодорожных кампаний, всякого рода промышленных обществ и нажил большое состояние. Как мы видим, все это далеко от того мнимопсихологического портрета, который нарисовал Клод Дантес.
В статье, о которой идет речь, повествуется также о женитьбе Дантеса на сестре Натальи Николаевны Екатерине. Но хорошо известно, что осведомленные люди рассматривали этот брак как стремление Дантеса погасить первый вызов на дуэль, сделанный Пушкиным, и вместе с тем обеспечить себе возможность видеться с Натальей Николаевной уже на правах родственника, а на самом деле продолжать свои домогательства. Сестра Пушкина Ольга Сергеевна писала отцу об этом браке, что здесь «должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение, и что, может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места». Один из современников, Н.М. Смирнов, так описывал ситуацию; «Поведение Дантеса после свадьбы дало всем право думать, что он точно искал в браке не только возможности приблизиться к Пушкиной, но также предохранить себя от гнева ее мужа узами родства. Он не переставал волочиться за своею невесткой; он откинул даже всякую осторожность, и казалось иногда, что насмехается над ревностью непримирившегося с ним мужа. На балах он танцевал и любезничал с Натальею Николаевной, за ужином пил за ее здоровье, словом, довел до того, что все снова стали говорить про его любовь. Барон же Геккерн Стал явно помогать ему, как говорят, желая отомстить Пушкину за неприятный ему брак Дантеса».
Мы знаем, что Пушкин не пришел на свадьбу Дантеса с Екатериной, и заявил, что между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может.
Григорий Чернецов. Пушкин, Жуковский и Гнедич в Летнем саду
Общеизвестны свидетельства гнусного поведения Дантеса. Напомню лишь о материалах, появившихся сравнительно недавно. В письме одного из членов семьи Карамзиных, тесно связанных с Пушкиным и хорошо знавших Дантеса, Александра Карамзина, из Петербурга 13 марта 1837 года мы читаем, что Дантес был «совершенным ничтожеством как в нравственном, так и в умственном отношении». Геккерн, приемный отец Дантеса, назван «утонченнейшим развратником, какие только бывали под солнцем…» «Эти два человека, не знаю, с какими дьявольскими намерениями, стали преследовать госпожу Пушкину с таким упорством и настойчивостью, что, пользуясь недалекостью ума этой женщины и ужасной глупостью ее сестры Екатерины, в один год достигли того, что почти свели ее с ума и повредили ее репутации во всеобщем мнении. Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью; два дня спустя появились анонимные письма». Карамзин признается, что только после смерти Пушкина он «узнал правду о поведении Дантеса». И далее он наказывает брату, что он должен пересмотреть мнение о Дантесе, который раньше бывал в их семье: «…ты не должен подавать руку убийце Пушкина».
Характерно и поведение Дантеса после поединка. Андрей Карамзин писал в июле 1837 года: «Странно мне было смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые». С.Н. Карамзина ответила: «То, что рассказываешь нам о Дантесе (как он дирижировал мазуркой, котильоном), заставило нас содрогнуться и всех в один голос сказать: „Бедный, бедный Пушкин!“» По другим свидетельствам Дантес впоследствии не раз говорил, что ему не в чем себя упрекать и что только вынужденному из-за дуэли отъезду из России он обязан своей блестящей политической карьерой. Любопытно, что впоследствии он начал против Гончаровых судебный процесс, стремясь взыскать с них крупную сумму в качестве якобы недоплаченного приданого!
…Конечно, чувствовать себя принадлежащим к роду Дантесов, человека, убившего Пушкина на дуэли, – ощущение малоприятное: видимо, отсюда попытки Клода Дантеса оправдать своего далекого предка. Казалось бы, продолжателям рода можно или молчать, или осуждать предка, уже осужденного историей. Есть и заранее обреченный на неудачу путь: пытаться выдать черное за белое. На этот путь и встал Клод Дантес и немногочисленные его сторонники на Западе. Однако убийцу Пушкина не обелить – этому не помогут никакие ухищрения фальсификаторов истории.
Исследование обстоятельств гибели Пушкина, поведения современников, так или иначе прикосновенных к этой драме, или ее свидетелей продолжается. Неустанные поиски ученых дают плодотворные результаты. Долгое время не удавалось сделать достоянием гласности ряд документов иностранных архивов. В последние годы и эти документы постепенно обнаруживаются. Опубликовано неизвестное письмо Николая I о дуэли и смерти Пушкина сестре Марии Павловне, великой герцогине Саксен-Веймарской, от 4-го февраля 1837 года (адресовано в Германию). Здесь царем изложена (с ориентацией на распространение за рубежом) официальная версия события: Николай утверждает, что этому событию не следует придавать слишком большого значения; Дантес фактически оправдывается (его «вина была в том, что он, в числе многих других, находил жену Пушкина прекрасной»); Пушкин (он назван здесь «пресловутым») «оскорбил своего противника столь недостойным образом, что никакой иной исход дела был невозможен»; именно эта версия распространялась тогда и в дальнейшем правительством.
Изучение истории гибели Пушкина обогатилась и другими ценными документами. В одном из наших архивов, в рукописном собрании Зимнего дворца, обнаружена переписка Николая I с супругом своей сестры Анной Павловны – принцем Вильгельмом Оранским. Из этой переписки следует, что приемный отец Дантеса – Геккерн вызывал недовольство Николая и принца Оранского разглашением каких-то обстоятельств семейной жизни королевской четы. Отсюда следует, что мотивы отозвания Геккерна из Петербурга не однозначны. Здесь вплетается еще одно звено событий, и гибель Пушкина, возможно, не была самым главным аргументом необходимости удаления голландского посланника из Петербурга.
Несколько дополнились наши знания о Наталии Николаевне, ее жизни и облике в 1833–1836 годах, дополнились ее неизвестными ранее шестью письмами к брату, Дмитрию Николаевичу Гончарову.
Поделиться книгой: