- Мммм... А, стандартная ерунда.

- Вы знаете, в России учат в школах, что именно их вступление в войну с Японией принесло победу. Но ведь это было только за неделю до ее окончания, не так ли? И разве американцы не сбросили к тому времени на них свою первую атомную бомбу? - Боровский увидел, что Мак-Кейн не слушает его. Застегивая ширинку, он наклонился ближе и, перед тем, как выйти, прошептал:

- Будьте осторожны снаружи.

В одной из кабин спустили воду. Мак-Кейн попытался восстановить в памяти все детали последней секции, когда он проходил через нее. Лученко сидел за последним столом, справа, посередине, Майскевик стоял сзади него, а Нолан сидел на своей койке. Тоген лежал на своей койке слева, Боровский, вероятно, тоже там. На столе перед Лученко лежала пачка сигарет, книга, жестяная банка, используемая вместо пепельницы, пара журналов и на дальнем конце стола - большая керамическая кружка с дымящимся чаем, вероятно, принесенная Боровским. Мак-Кейн тщательно обдумал все это; потом нагнулся, приоткрыл дверцу одной из клеток с мышами и набрал в левую руку полную пригоршню зерна из кормушки.

Когда он вышел из туалета, Лученко все еще сидел за столом, Нолан на своей койке, а вот Майскевик переместился, и сейчас стоял в центре прохода, закрывая его. Тоген все так же лежал на койке, Боровский что-то вынимал из тумбочки. Кружка с чаем стояла на своем месте. Мак-Кейн обошел стол слева.

- Эрншоу, - голос Лученко был необычно тихим. - У меня может быть кое-какая информация о вашем коллеге. - Мак-Кейн поднял голову и с интересом посмотрел на него. Тот продолжил:

- Но конечно, деньги вперед.

- Вы не говорили об этом.

- Я, должно быть, забыл. Здесь за все платят. Вы американец, я уверен, вы поймете.

- Вы хотите, чтобы я платил вам за то, что вы делаете вашу работу?

- Такой здесь обычай.

- Нет, спасибо.

Мак-Кейн повернулся и хотел идти дальше, но дорогу ему заступил Майскевик.

- Если вы не хотите воспользоваться предложенной вам услугой, ваше дело. - продолжал Лученко. - Но я сделал свою часть работы. И за нее придется заплатить.

Майскевик грубо остановил Мак-Кейна, ладонью в грудь, и задумчиво поглаживая костяшки пальцев, заметил:

- Здесь все платят свои налоги, понятно?

Это был один из тех редких случаев, когда Мак-Кейн слышал, как Майскевик разговаривает. Да, смысл его слов был вполне понятен. Все разговоры в камере стихли, неожиданно понял Мак-Кейн. Кто-то тихо вышел из-за дверей туалета и остановился.

Мак-Кейн загадочно посмотрел на Лученко.

- Я думал, что мы с вами всегда можем обсудить это бла... - его левая рука швырнула пригоршню зерна в глаза Майскевику, и когда болгарин инстинктивно зажмурился, правой рукой Мак-Кейн сгреб со стола и выплеснул ему в лицо кружку с чаем. Майскевик взвыл и отшатнулся назад, схватившись за обваренное лицо. Мак-Кейн пнул его ногой в пах, потом поймал обеими руками за воротник и нанес убийственный удар коленом в лицо. Майскевик, с остекленевшими глазами и разбитым носом, осел на стенку секции Тогена и Боровского, тогда Мак-Кейн выбил из-под него ноги, и Майскевик грохнулся на пол. Невероятно, но он пытался подняться. Мак-Кейн сгреб его за волосы, запрокинул голову назад и ударил его прямыми пальцами в выпяченный кадык. Майскевик крякнул и осел окончательно, его голова упала набок, струйки крови стекали с разбитого лица по одежде.

Это произошло слишком быстро и было слишком жестоким, чтобы кто-нибудь успел вмешаться. Лученко таращился из-за стола, Нолан с посеревшим лицом выглядывал у него из-за плеча, Боровский застыл у своей тумбочки в полуобороте. Мак-Кейн поставил кружку на стол, стараясь выглядеть спокойным, несмотря на адреналиновый заряд, пульсировавший внутри.

- Это моя просьба от отмене налогов. - бросил он Лученко. Затем перешагнул через ноги Майскевика и прошел дальше. Остальные, сбежавшиеся со всей камеры, расступились перед ним. На полпути он остановился, налил себе чашку чая из кипятильника на центральном столе и понес ее к себе на койку.

За его спиной камера медленно приходила в себя. За последним столом все еще сидел остолбеневший Лученко, Нолан с Боровским и еще парой других подняли Майскевика на ноги и поволокли его в туалет.

Скэнлон наклонился со своей койки, когда Мак-Кейн сел напротив.

- Вот, - он протянул плоскую фляжку. - Глоточек этого зелья принесет тебе больше пользы, чем твой чай.

Мак-Кейн кивнул и сделал долгий глоток.

- Спасибо. - он вернул фляжку и принялся за чай.

Скэнлон с интересом разглядывал его. Потом сам отхлебнул из горлышка и, наконец, сказал:

- Интересно, мистер Эрншоу, в какой же школе журналистики вы этому научились?

В здании администрации, в Тургеневе, генерал Протворнов еще с троими гостями внимательно просматривали запись инцидента в камере В-3, сделанную с помощью широкоугольного объектива, встроенного в осветительный плафон в потолке камеры. Перед генералом на столе лежала толстая красная папка с надписью "Мак-Кейн, Льюис Эйч. Американское Разведывательное Управление Министерства Обороны. Совершенно секретно."

Сергей Кириллихов из ЦК партии кивнул, поджав губы, и развернул свое кресло от экрана.

- В конце концов вы были правы, генерал. - сказал он Протворнову. Он реагировал как раз так, как и предсказывали ваши люди. Мои поздравления.

Протворнов довольно похлопал по папке.

- Когда он учился в школе, в Калифорнии, там в этой школе была банда хулиганов, которые терроризировали других школьников, особенно испанцев. Однажды они допустили ошибку, налетев на группу новичков, которые оказались детьми никарагуанских партизан, их только недавно привезли в США. Этих хулиганов чуть не убили, и это произвело глубокое впечатление на Мак-Кейна. Потом, когда он работал с НАТО, в Берлине он отправил в больницу подозреваемого в ограблении. То, что мы видели - вполне в его духе.

Максим Сепелян из министерства обороны с сомнением потер подбородок.

- А вы... Вы не думаете, что он может оказаться слишком прямолинейным - может быть, слишком импульсивным?

Протворнов покачал головой.

- Нет. Мы тщательно изучили его психологическую мотивацию. Несмотря на то, что вы только что видели, он вовсе не предрасположен к насилию. Он прибегает к силе, только когда его принудят к этому, в порядке самозащиты. Когда у него есть выбор, он основывается на благоразумии, убеждении и терпении. Но он резок, обладает сильными убеждениями и лоялен. Это именно те качества, которые нам нужны.

Последний из троицы, генерал Андрей Толомачук, из девятого управления КГБ, показал рукой на экран.

- Я полагаю, что виденное нами - не игра. Болгарин действовал не по инструкциям?

- Конечно, нет. Все это вполне естественно, уверяю вас. Частью нашей задачи было проверить, отвечают ли способности и решимость Мак-Кейна нашим ожиданиям.

Все четверо обменялись заинтересованными взглядами.

- Ну что ж, я удовлетворен, - объявил Кириллихов. Толомачук согласно кивнул. Сепелян думал дольше, потом тоже сделал утвердительный жест.

- Вернувшись в Москву, я доложу, что можно приступать к следующей фазе операции, как и было запланировано. - сказал Кириллихов.

Протворнов был доволен.

- Значит, все идет по расписанию. День начала операции - седьмое ноября?

Кириллихов кивнул.

- Еще четыре месяца, - Сепелян усмехнулся. - А кажется, что так долго.

- Это столетие, - возразил Толомачук. - Мы ждали сто лет. Что такое четыре месяца по сравнению с сотней лет?

А Протворнов добавил:

- Что такое четыре месяца по сравнению с властью над миром?

18

На следующее утро Майскевика забрали в лазарет, чтобы лечить последствия"несчастного случая", как доложил о случившемся Лученко коменданту блока майору Бочавину. Час спустя в камеру пришли два охранника и забрали вещи Майскевика, а к обеду установилось общее мнение, что назад он уже не вернется. Официальной причины никто не знал, а вернувшийся Лученко тоже не сказал ничего, кроме того, что вместо Майскевика в камеру В-3 помещают двух новичков. Мак-Кейн работал в механической мастерской и весь день ждал, что придут и за ним, но ничего не произошло. Ему ничего не оставалось, как прийти к выводу, что начальство, по каким-то своим причинам, согласно с версией о несчастном случае. Может быть, Лученко был на крючке в большей степени, чем считали его хозяева. А может быть, они тоже были частью этого. Так или иначе, он прибавил все случившееся к своему списку вещей, которые можно использовать.

Когда Мак-Кейн вернулся в камеру, Нолан протянул ему записочку из толстой сумки с почтой, которую посыльный каждый день приносил Лученко. В ней говорилось, что книга, которую он заказывал в библиотеке, ждет его. Мак-Кейн не заказывал никакой книги, но все-таки отправился туда, и получил цветастую книжонку в мягкой обложке "Жертва Героя". Это была одна из стандартных вдохновительных книжечек, которые лепились партией для массового употребления, на обложке был нарисован стандартный советский герой-трудоголик, крепкие мускулы под бронзовой кожей, стальные глаза, каска и отбойный молоток на фоне кранов, бульдозеров и нефтеперегонного завода.

Мак-Кейн взял с собой книжку на площадку для прогулок, и там, смешавшись с толпой азиатов, увлеченно следящих за каким-то сибирским вариантом игры в ракушки, пролистал ее. Листок бумаги, выпавший в его руку, гласил:

Объект содержался в одиночном заключении в штаб-квартире службы безопасности Тургенев. Непрерывные допросы четыре дня. Состояние хорошее. Нет причин для волнения. Сейчас переведена в Замок, закрытая секция, блок Д.

Там еще объяснялось, как Мак-Кейну поддерживать контакт, если ему еще понадобится какая-то информация. Это его особенно не успокоило, но, если верить Скэнлону, источник оказывался достаточно надежным в прошлом, а в любом бизнесе, как заметил ирландец, репутация - все.

Он уже собрался уходить с площадки, когда увидел, что к нему идет Андреев, и остановился, чтобы подождать старика.

- Вы еще не видел двух новеньких? - поинтересовался Андреев. Под курткой у него был одет толстый шерстяной свитер, и, разговаривая, он поеживался, охватив себя руками, как от холода. Мак-Кейн представил его в черном пальто и меховой шапке на московской улице.

- Нет, я был в библиотеке. А что, они уже здесь?

- И только что из училища, если я вообще что-нибудь понимаю в КГБистах. Вы пошумели, как надо, и вам теперь не доверяют ни на дюйм. Это телохранители для Лученко, вот что. Мунгабо уже окрестил их Кинг и Конг.

- Странно, - прокомментировал Мак-Кейн, ожидая, что ему ответит Андреев. - Я думал, что они меня отсюда выставят.

- Нет, Майскевика здесь уже нельзя оставлять. После того, что случилось... Он потерял лицо. После того, что случилось, в камере у него уже не могло быть такого веса.

- А мне посидеть и охладиться не нужно?

- Нет, этого они тоже не сделают. Они ведь хотят, чтобы это был несчастный случай.

- Это я и имею в виду. Почему они так хотят?

- Кто знает, чего они хотят вообще?

Мак-Кейн махнул рукой на площадку для прогулок.

- Так что, сегодня вечером это будет у всех на устах?

- Нет, далеко это не уйдет.

- То есть?

- А так лучше.

Они направились к двери, ведущей в проход между блоками А и В. Андреев, повернув голову, пристально поглядел на Мак-Кейна, будто взвешивая что-то в уме. Наконец он сказал:

- Кажется, вы - человек твердых убеждений. У вас свое представление о вещах.

Мак-Кейн сунул пуки в карманы.

- Некоторых вещах - да. Не знаю... Что вы имеете в виду?

- Те вещи, о которых вы спорили с Ноланом. У вас сильные идеалы.

- Я никогда не думал о себе, как об идеалисте.

- Принципы, может быть?

- Может быть.

Андреев поколебался и продолжил:

- Я уважаю это. Любой, кто хоть чего-то стоит, должен уважать это. Но, знаете, меня тревожит, что вы, наверное, очень уж скверно думаете о России, - прежде чем Мак-Кейн успел ответить, он заторопился. - Вы многого не знаете. Мы гордимся нашей страной, как и вы. Как и вы, мы старательно трудились и много вытерпели, чтобы сделать ее такой, как она есть. Мы превратили нашу Родину из задворков в одну из мировых держав, и расширили свое влияние на весь мир - и даже в космос. Вы должны помнить и о многом положительном, чего мы добились. Творчество. Наша история, наше искусство... Россия родила мастеров слова и мысли, которые повлияли на весь цивилизованный мир, как никто другой. Русские прославили музыку и балет, и в то же время - живопись, архитектуру. А наше гостеприимство и дружба! Вы знаете, что образованные русские ценят выше всего? Хороших друзей и хороший разговор. Ничто в мире не сравнится с верностью русских близких друзей. Побывали бы вы у нас дома на вечере, когда полна комната друзей, и за беседой с водкой и закуской засиживаемся заполночь. Или я сижу дома один, в три часа ночи звонит телефон, это мой друг Виктор, которого я знаю сорок лет, а он говорит мне: "Евгений, у меня беда, и мне надо с кем-то поговорить. Я сейчас приеду?". Или Олег: "Я думал над тем, что ты сказал на прошлой неделе. Мы должны обсудить это". И что я делаю? Ставлю воду, кипячу чай. Где вы найдете такое в Нью-Йорке? Нет, там мне нужно вставать и идти на работу, и все время преуспевать и делать деньги, деньги, деньги, или улыбаться боссу, которому хочется дать под зад ногой, за что он вышвырнет меня на улицу и я буду спать под фонарем. Ведь так?

Они дошли до улицы Горького, и повернули, чтобы войти в блок В со стороны "главного" входа.

- Нет, вы не поняли. - ответил Мак-Кейн. - У меня нет никаких проблем с русскими. Я уважаю все, чего требуют русские традиции - все, о чем вы рассказывали. Но сегодняшняя политическая система - она чужда всему этому. Это не настоящая Россия.

- Да, мы тоже сделали немало ошибок, это так, - согласился Андреев. Особенно во времена Сталина. Согласен, мы все еще слишком бюрократичны. И эта паранойя по отношению к иностранцам. Видите ли, русские очень беспокоятся о том, что подумают о них другие люди. Для нас невыносима мысль о том, что мы предстанем в плохом свете или какое-нибудь сравнение будет не в нашу пользу. Как хозяйка, которая без ума от своего дома, и не впустит внутрь никого, если там неприбрано. И нас еще очень огорчают многие вещи. Поэтому мы и прячем себя от всего мира. Но это меняется. Когда-нибудь мы покажем миру. Я уже не доживу, наверное... но это случится.

- Что ж, когда это случится, я вздохну с облегчением.

Они немного прошли в молчании. Потом Андреев продолжил:

- Это кино вчера - там был мой отец, с армией Конева, которая соединилась с американцами в Германии. Несколько месяцев шли разговоры, что теперь они будут драться с американцами. Отец рассказывал, что некоторые солдаты плакали, когда слышали это. Они не могли понять, зачем.

- Жизнь может быть безумной.

- А вы ее понимаете?

- Я устал пытаться. Я просто верю, что когда должен - платишь, когда тебе должны - берешь, что имеешь - защищаешь, если можешь помочь помогаешь. А в остальном занимайся своим делом и оставь других в покое.

- И вы не хотите разрушить Советский Союз?

- Нет. Если только он не попытается разрушить нас.

- А если вы решите, что он вот-вот попытается? Вы нанесете превентивный удар?

Мак-Кейн понял, в чем дело.

- Как Майскевику?

- Нас учили, что капиталисты начнут последнюю, отчаянную войну, они выйдут из своего последнего окопа и попытаются спасти себя, но не покорятся неизбежному триумфу мирового социализма.

- Посмотрите на Китай, Японию и всю остальную Азию и расскажите мне про триумф мирового социализма еще раз. Мне кажется, что все наоборот - и в окопах сидим не мы. А впрочем, может быть, мы точно так же думаем о вас.

Андреев грустно покачал головой.

- Нет веры, нет веры, - вздохнул он. - Почему всегда получается так? Знаете ли, я однажды слышал историю про двух потерпевших кораблекрушение. Они спасались на деревянном сундуке, полном воды и съестного, в море, полном акул. Но чтобы залезть внутрь сундука, нужно было одному из них спуститься в воду. А у них было весло, так что второй мог отгонять акул. Но если бы он не отогнал акулу и позволил бы, чтобы его товарища съели, он бы один остался с сундуком, полным еды. Они оба знали, что если поверят друг другу, то, может быть, выживут оба. А если с едой останется только один, то он-то выживет наверное. И ни один из них не прыгнул в воду, потому что они не доверяли друг другу. И они умерли от голода, оба, на сундуке, полном снеди. - Андреев посмотрел на Мак-Кейна. - Здесь та же проблема. Как ее решить?

Мак-Кейн задумался.