Бессмертный эшелон

– Софочка, что случилось? – Над головой прошелестел тихий голос. Их соседка по парадному, старуха-профессорша Матильда, закутанная в кучу одежек, словно капуста, склонилась над ревущей во все горло малышкой.

– Ка… ка… карточки… их… я… – У нее никак не получалось выкрикнуть страшную правду.

– Ты потеряла карточки хлебные? – ужаснулась соседка.

– У-у-у-украли-и-и-и… – завыла вновь Софа.

Соседка обняла девочку и погладила по голове:

– Не плачь, отдам тебе порцию Иришки, будем вместе ходить получать каждый день. Мне веселее, и тебе не так страшно.

– А Ира что будет кушать? – со всхлипом удивилась крошка.

Соседка подтянула к себе санки, покачала головой и горько улыбнулась:

– Иришка умерла, отмучилась моя ангелица. Вот отвезла ее на кладбище, к матери в могилку прикопали. Сейчас ей хорошо, больше нет ни холода, ни голода.

– Я тоже, тоже не хочу голода, – тоскливо выдала Софа.

Матильда ахнула, резко наклонилась, так что перед глазами у старухи все поплыло. Она крепко взяла тонкими птичьими ручками Софу за плечи:

– Ты будешь жить, поняла? Я не дам тебе умереть!

– А Минька? – Малышка кинула взгляд на черные проемы окон их детской, заколоченные досками крест-накрест.

– И Минька тоже! Я найду еду! Обещаю тебе! И ты пообещай мне, что будешь жить изо всех сил! Ты дождешься победы, дождешься, Софа! Ты такая отважная и сильная! Нас спасут, надо верить!

– О-о-обеща-аю, я обе-ещаю-ю-ю. – Девочка обвила худенькую шейку соседки и сонно припала к ней, не выдержав напряжения. Сквозь сон, пока Матильда с трудом поднимала ее, отдыхая на каждой ступеньке, она все шептала и шептала:

– Обещаю, я буду жить.

* * *

– Поздравляю с победой над врагом, товарищ лейтенант, – руку Соколову крепко пожимал усатый низенький майор, что принимал у него пленных.

По оживленному шоссе вереницей шли машины, сигналили грузовики, девушки-регулировщицы размахивали флажками, пропуская вперед то танки, то полуторки с ранеными. От вида бурлящей магистрали с идущим на север подкреплением у танкистов на душе потеплело, они высыпали наружу, облепили бронированные корпуса машин, любуясь на слаженное движение. Марк с восхищением любовался темноволосой кудрявой девушкой в огромной телогрейке и таких же огромных ватных штанах. Из-под широкой ушанки она дарила всем проезжающим искрящуюся жемчужную улыбку.

– Смотрите, – он не выдержал и пихнул в бок Омаева. – Так улыбается, что мне аж внутри щекотно.

– Боец, смирно! – с серьезным лицом отдал команду Руслан. – Равнение на командира отделения.

Молодой танкист растерянно закрутил головой, Омаев не выдержал и расплылся в улыбке.

– На девушек поменьше заглядывайся, а то проворонишь самое интересное. По приказу командира роты теперь я исполняю обязанности командира танкового отделения номер четыреста. Я – наводчик, ты – заряжающий, ну и мехвода нам дадут поопытнее. Твоего Савелия к бывалым ребятам посадят, чтобы приглядели за ним.

– Будем вместе служить! – просиял Тенкель от радостной новости.

Он и сам мучился вопросом, как же они будут дальше сражаться. В бою парнишка увидел, насколько их экипаж еще неопытен. От грохота взрывов их Т-34 метался по полю от одной цели к другой, не принося почти никакой пользы. Лишь благодаря своим хаотичным маневрам молодые танкисты смогли уйти из-под обстрела германских «тигров». Только надежда на удачу не является военной тактикой, поэтому Марк Тенкель понимал, что опытный Омаев поделится с ним премудростями танкового боя в реалиях настоящих столкновений с немцами.

– Будем! И начнем с подсчета снарядов. Давай полезай внутрь танка. Пока остановка, надо проверить остатки боеприпасов, аптечку, уровень горючего.

– Слушаюсь, товарищ командир! – с энтузиазмом сказал Марк и нырнул в глубину танка.

А Руслан перед тем, как последовать за ним, оглянулся еще раз на регулировщицу. Та словно почувствовала мужской взгляд, обернулась, встретилась глазами с младшим ефрейтором и широко улыбнулась. От ее искренней улыбки танкиста окатило теплом, в груди поднялось что-то такое радостное, живое, отчего парень расплылся в ответной улыбке.

Рота танков свернула на обочину, расположилась между двух холмов, чтобы передохнуть на коротком привале. Полевая кухня с дымящейся кашей в огромном котле уже подоспела. Танкисты успели даже разжечь небольшой костер, вскипятить ведро воды, чтобы соорудить горячий густой чай.

Руслан зачерпнул эмалированной кружкой золотистый напиток, булькнул в него два куска сахара и сделал глоток. Горячая сладкая жидкость проникла внутрь и растеклась по телу теплом. Он сразу вспомнил о девичьей улыбке, обернулся и снова встретился с веселым взглядом. Только губы, растянутые в улыбке, были серо-синими от холода. Регулировщица замерзла, стоя на одном месте, и торопливо притаптывала ногами о землю, будто убегая от мороза. Омаев бросился через потоки машин, прикрывая рукой горячую жидкость в кружке. Из кабины ему погрозил тяжелым кулаком водитель, но парень только задорно отмахнулся и смело шагнул на пятачок между вереницами техники.

– Вот, держите, это чай горячий. Согреетесь.

Девушка протянула руку в толстой варежке, перехватила кружку и хлебнула щедрую порцию горячего напитка.

– Ух! Сладкий какой!

– Да, я два куска рафинаду кинул!

– Хорошо, спасибо! Я сладкий обожаю! – От тепла ее губы сразу же обрели природные краски.

Одной рукой с зажатым в ней флагом девушка продолжала выписывать знаки для едущего транспорта, а второй держала кружку. От смущения оба молча топтались на крошечном кружке асфальта. Наконец девушка, краснея, представилась:

– Меня Тося зовут, – и снова одарила Руслана такой улыбкой, что у него заслепило глаза.

– А мы танкисты, то есть я танкист.

– Да я вижу, – девушка не выдержала и тихонько рассмеялась. – А зовут тебя как?

– Ефрейтор Омаев, – поспешно выпалил парень и тут же смутился – совсем одичал, даже имя свое не может просто сказать. – То есть я Руслан.

– Понятно, спасибо за чай, Руслан! – Снова раздался короткий, словно звон колокольчика, смешок.

Тося протянула ему пустую кружку и вдруг изловчилась, приподнялась на цыпочках и чмокнула горячими губами заросшую колючей щетиной щеку. От ее поцелуя молодой чеченец ошарашенно застыл, потом кивнул и пошел прямо под колеса грузовика, не замечая его громких гудков. На ходу он все оборачивался и оборачивался, каждый раз встречаясь с Тосей взглядами. И она дарила ему теплую солнечную улыбку.

Как только танкист перешел дорогу, к Руслану кинулся верный товарищ Колька Бочкин. С завистью он спросил:

– Она тебя прямо в губы поцеловала?!

– В щеку, – восхищенно выдохнул Омаев и коснулся пальцем черной щетины, щека под которой еще пылала от ощущения девичьих губ.

– Вот везет тебе! Командиром танка сделали, девушка поцеловала… Я тоже хочу! – Бочкин даже засопел от зависти.

– Ага, – ошалело кивал Руслан.

Бочкин толкнул его в бок:

– Там обед стынет, идем быстрее, командир!

Руслан снова кивнул и зашагал за товарищем к танкистам, что окружили полевую кухню, держа в руках котелки. От переполняющей его радости он ничего не понимал, шел будто во сне, останавливаясь каждые два шага, чтобы снова и снова посмотреть на черную фигурку в середине клубка из техники.

Забравшись на броню, Колька не выдержал и вывалил остальным членам экипажа распирающую его новость:

– А Руслан с регулировщицей целовался на дороге!

От такого сообщения и обиженного вида Кольки, которому женского внимания не досталось, Логунов расхохотался во все горло и звонко стукнул ложкой по котелку:

– Ну Руська, ну пострел! Не успели на короткую встать, а он девчонку себе отхватил!

Вслед за ним рассмеялся и Бабенко, заулыбался Соколов, а Омаев от смущения залился краской.

Карл с удивлением смотрел на них. Русские совсем не похожи на зверей, они обычные люди и невероятно добрые. Они даже поделились с ним обедом, дали ложку и котелок с горячей кашей, посадили рядом с собой. Их офицер запросто обедает с подчиненными, смеется вместе с ними. Они выглядят как дружная семья, а не стая отчаянных варваров, как им про них рассказывали во время совещаний. Как же их мирный разговор не похож на жесткую атмосферу в его гарнизоне, где офицеры презирают солдат, а рядовые молча ненавидят высшие чины. Там офицер никогда не разделит трапезу с низшим по званию, не поделится своим усиленным пайком и не подарит вот такую ласковую улыбку. Это они звери, они грубые и жестокие убийцы, которые творят бесчинства на чужой территории, уничтожая русский народ, такой открытый и душевный. От ужасного открытия на глазах у Карла вскипели слезы, он низко наклонился над котелком с кашей и начал аккуратно есть, чтобы никто не заметил его слабости.

Но внимательный Бочкин зашептал на ухо Василию Ивановичу:

– Чего он ревет-то, фриц? Пожрать дали, брезент дали, чего сопли пускать?

Василий Иванович хмыкнул и пожал плечами:

– Может, каша не нравится, он привык на офицерских харчах, а тут еда простая. Ну ничего, в лагере мечтать будет о солдатской каше.

Дорвельц вдруг поднял красные глаза и проговорил, искажая звуки:

– Шпасипа за апет.

– Ого, – развеселился Колька. – По-нашему заговорил! Так скоро красным танкистом станет, совсем в человека превратится.

– Ты болтай поменьше, – остановил парня Логунов. – Ложкой маши чаще, я в другой танк ухожу на марш-бросок, ты с командиром остаешься за башнера.

– Есть! – Довольный новым назначением Колька с усердием принялся за обед. Наконец и ему повезло, доверили целый танк. Так что он с Омаевым опять на равных.

* * *

До заката танки успели пройти больше половины запланированного пути. Солнце окатило всех малиновым светом и исчезло за горизонтом, погрузив поля и лес вокруг во тьму. На бронированных корпусах машин зажглись фары, высвечивая лучом света дорогу впереди. Командирский танк перешел из середины в головную часть колонны, чтобы Соколов мог следить по карте за узкой грунтовкой, которая почти исчезла под слоем снега. Ветер крутил поземку, все сильнее заметая узкую линию дороги. Приходилось идти практически на ощупь, чтобы не затеряться и не увести танки прямиком к линии фронта. Бочкин, суровый и молчаливый от груза новой ответственности, не отрывал глаза от прибора наблюдения. Следом за темнотой наступило время для боевых действий: воздух разорвал вой самолетов, уханье ПВО, которая прицельным огнем старалась развернуть штурмовики обратно, не пуская их в небо над Ленинградом.

– Совсем рядом гудят, могут сюда уйти. Может, светомаскировку объявим, товарищ командир? – Бочкин изо всех сил подражал Логунову, стараясь так же обстоятельно рассуждать.

– Не получится, – с досадой сказал Соколов, стоявший в люке, и наклонился, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки пути. – Луна за облаками, видимость почти нулевая, ориентиров в поле нет, чтобы по командам ехать. Я даже в панораму не вижу дорогу, все под снегом. Без фар никак. Лучше уж тогда на максимальной скорости двигаться.

В ночной тьме, чтобы танк мог двигаться, командир проговаривает по связи расстояние, градусы поворотов, направление, видимые ориентиры – река, холм, поваленная береза. Но при нулевой видимости с единственным ориентиром – черными пятнами грунтовой дороги – вести вслепую колонну танков опасно, велика вероятность оставить часть машин в ямках и канавах, которые невидимы сейчас под снегом.

Поэтому лучшей тактикой будет выстроиться в линию, не выключая фары, на максимально возможной скорости как можно быстрее пройти опасный участок, что раскинулся впереди. Вдоль поля, куда завела их дорога, темнела кромка лесного массива, разделяющая территории противников. Опасный участок, когда Т-34 окажутся зажатыми в узкой снежной колее без возможности для маневра на открытом для прицельного огня пространстве.

В головной машине Бабенко приоткрыл лючок водителя, чтобы следить за петляющей дорогой, он плавно двигал рычаги, направляя тяжеловесную махину в нужную сторону.

Выстрел! Семерка дернулась от удара снаряда в башню. После толчка Соколов рухнул вниз на дно танка. Кинулся к ТПУ, воткнул вырвавшийся шнур и выкрикнул приказ:

– Потушить фары, всем экипажам, выключай! Немцы!

И тут же снова грохнул выстрел, замыкающий танк вспыхнул красным пламенем, в эфире раздался крик командира отделения. Алексей приник к панораме, прослеживая траекторию выстрела. В лесочке немецкая засада, скорее всего, противотанковая артиллерия, а его рота сейчас будто мишени в тире. Все «тридцатьчетверки» по его команде погасили фонари, так что поле мгновенно погрузилось в темноту. Выстрелы стихли, противник затаился, чтобы не выдать свое местоположение. Для советских танков тропинка в поле оказалась страшной ловушкой. Стоит начать движение – и немцы обстреляют по звуку двигателя, если выйдет луна из-за туч, тогда артиллерийский расчет откроет прицельный огонь по советской технике. Пламя горящего танка освещает их, делая четкие силуэты бронированных машин легкой целью. А для экипажей Т-34 немцы по-прежнему невидимы за укрытием из деревьев. Вести стрельбу по целям сейчас невозможно даже для самых метких башнеров, поэтому надо обмануть сидящих в засаде артиллеристов. Тут же у лейтенанта Соколова родился план действий:

– Всем экипажам, задний ход, отходим на максимальной скорости по колее! Без света! Как можно быстрее! Храпов, маневрируешь на стометровом периметре, открывай огонь из пулеметов, из орудия на подавление артиллерии противника! Руслан, по левому флангу на сто метров и тоже огонь из всех орудий! Не дай немцам бить по нашим!

– Есть! – в эфире отозвались короткие команды.

Загрохотали выстрелы экипажей Храпова и Омаева. Темноту разрывали фугасные снаряды, осыпая осколками и столбом пламени снежное поле перед собой, пулеметы вторили пушкам, устилая чиркающими красными пулями черное пространство. Два танка, выехав вперед, открыли массированный огонь, создавая огневую завесу, чтобы прикрыть движение хвоста колонны. Остальные «тридцатьчетверки» поспешно отступали по проторенной дороге обратно, объезжая горящий крайний танк.

– Четыреста второй, Хасанов, ответь! Прием! Помощь нужна, кто жив? Четыреста второй экипаж, прием! – в шлемофоне с отчаянием надрывался голос взводного, но ответом было лишь шуршание эфира.

Опытные танкисты знали, что это означает. Весь экипаж погиб почти мгновенно, спасать уже некого. От прямого попадания люди в железной машине были ранены или погибли от ранений смертоносными осколками взорвавшегося снаряда. Тех, кто еще жив, сжирает пламя, превращая машину в огромную раскаленную печь.

Когда последняя «тридцатьчетверка» растворилась в темноте, уйдя на расстояние больше трехсот метров от зарева пожара, Соколов скомандовал:

– Группа прикрытия, отступаем! Скорость на максимум, через сто метров прекращайте огонь, чтобы вас не было видно!

Два танка стремительно покатились по снежному одеялу, обогнули горящий танк и, остановив стрельбу, вслед за остальными нырнули в спасительную темноту.

Марк растерянно застыл со снарядом в руках:

– Товарищ командир, мы что, отступаем? Просто убежим от немцев? А как же Ленинград, как же наступление?!

Руслан резко отвернулся от панорамы телескопического прицела:

– У тебя один снаряд в руках?

– Один, – растерянно протянул заряжающий.

– Еще есть? Чем стрелять будем?

Огорошенный Марк покрутил головой. Плечи у него опустились, голова поникла. Но Руслан понимал, что командир не зря дал приказ к отступлению – он хочет сохранить технику и людей, а не отправить на верную гибель роту ради бравады. Противник в засаде почти не виден ни в телескопический прицел, ни в панораму перископа, даже обзор через открытый люк не поможет в кромешной темноте навести орудие на цель и дать ответный огонь. Поэтому и увел Соколов свои танки подальше, потеряв в открытом поле лишь одну боевую единицу, а не всю роту.

В шлемофоне раздался голос лейтенанта:

– Отступаем, еще пятьсот метров по колее, идем след в след. Омаев, во время остановки подойди к командирскому танку.

– Есть, товарищ командир!

Руслан сразу понял, о чем пойдет речь. Ночная тьма хоть и не самые лучшие условия для боевых действий на незнакомой территории, зато отличная возможность для разведки или неожиданной атаки без применения техники. Расположение противника они примерно знают, несколько человек в пешем порядке без шума и грохота смогут снять часовых, ликвидировать артиллерийский расчет, и тогда можно атаковать уже бронированными машинами, чтобы разнести выстрелами укрепления немцев. Разведка боем, или силовая разведка, пускай и опасное мероприятие, зато сразу может выполнить две задачи – неожиданно атаковать врага и собрать информацию о расположении его техники и личного состава, чтобы оперативно передать сведения командиру и продолжить наступление до победы над немцами.

Он оказался прав. На корме родной семерки Соколов уже наклонился к карте местности, освещая изгибы рельефа и пометки динамо-фонариком. Рядом нетерпеливо топтались командиры взводов и весь экипаж командирского Т-34 – Бабенко, Бочкин, Логунов. Алексей указал на небольшую возвышенность на расстоянии километра от линии деревьев, где обосновалась немецкая артустановка:

– Смотри, Руслан, вот здесь есть складка местности, танки смогут через поле и без света подойти к линии огня, невидимые для противника. Только звук работающих двигателей будет слышен все равно, и для атаки придется выйти из укрытия. Но в такой темноте мы будем палить вслепую, а снарядов у всех осталось всего ничего. Нужно понять, кто засел в лесочке, что у них за огневая точка и сколько вооружения. Поэтому бери двоих ребят и на разведку, два часа вам на сбор сведений, потом будем решать, сможем ли мы с таким скудным боезапасом одолеть фрицев. Расстояние до цели большое, а сократить никак нельзя – впереди открытое поле, будем снова как на ладони.

Весь экипаж видел, как озабочен ротный. Соколов водил и водил карандашом по карте, понимая, что идти в открытую атаку опасно, но и просто отступить перед врагом было не в его принципах. В любой момент противник перетащит зенитку на другую позицию и снова откроет огонь по бронированной технике. Бой надо принять, только действовать следует хитростью.

– По лесу танки не пройдут, особенно в темноте, застрянем, – вздохнул Бабенко, сейчас он ничем помочь своему командиру не может. Даже его способности как водителя-аса «тридцатьчетверки» не помогут, слишком уж неравные силы.

Логунов тоже хмурился, от досады покусывая кончик уса. Он буркнул:

– Попали, как кур в ощип, откуда они только лезут.