Хроники Арехина

Слова о вылазке успокоили.

— Зажжём лампы, и на вылазку.

Зажечь карбидную лампу — дело несложное. Их, ламп «Отто» немецкой работы, хватало на каждого, даже одна лишняя оказалась, та, что предназначалась Егорову. Зажгли и её, зажгли и оставили на поляне. Как маяк.

Идти с лампой в руке хорошо, когда в другой револьвер, даже такой, как «Маузер». С ружьём не получится. Потому ружейные охотники прицепили лампы к поясам. Получилось вполне сносно. Свет лампы давали сильный, видно далеко. Шагов за двадцать.

Они встали на расстоянии трех шагов друг от друга. Не очень широко, но и не очень узко.

— Идём неспешно, дружно, никто не отстаёт, никто не убегает. Стрелять только тогда, когда видишь в кого и понимаешь, зачем, — наставлял принц.

И тут их нагнал туман. От реки до поляны было версты полторы, туман не шёл, а полз. Полз, полз, и дополз. И был он много гуще, нежели тогда, когда они переезжали реку по мосту. Окреп в пути. Заматерел.

— Поторопимся, — сказал принц, и они пошли в лес, опережая туман. Но не вполне и опережая: тот уже клубился в лучах карбидных ламп.

Быстро вошли в лес.

— Идти следует туда, — сказал Арехин, помня направление.

Никто не возражал. При свете ламп лес наполнился призраками: ламп-то много, и они движутся, стало быть, много и пляшущих теней. Действительно, не перестрелять бы нам друг друга.

Впереди показалась тропа. Не звериная, человеческая, можно идти в рост.

В шаге от тропы Арехин увидел ружье Егорова.

Где ружье, там и охотник. Ружьями не бросаются.

— Стойте! — сказал он.

Все встали. Все, кроме тумана. Он пробирался низом, и минутой позже никакого ружья никто бы не заметил, разве что наступив на него.

Арехин поднял ружье. Переломил. Стреляные гильзы подтвердили то, что он слышал десять минут назад: Егоров стрелял. Дважды. Сначала из одного ствола, затем из другого. Промахнулся? Но лес не поле, в лесу промахнуться сложно, дистанция видимости маленькая. Шагов десять. Промахнуться с десяти шагов по мишени крупнее зайца охотник не может. А мишень была явно крупнее зайца. Возможно, и быстрее. Промахнуться можно по очень быстрой мишени.

Все, видно, подумали о том же, и стали вглядываться во все стороны, пытаясь отыскать мишень Егорова. Или самого Егорова. Не было ни мишени, ни охотника. И ребёнка тоже не видно и не слышно. Замолчал ребёнок. Манок замолчал.

Ланской смотрел на ветки, на землю, на лесную стлань — прелую листву, гниющие сучки, свежую траву.

— Следов крови нет, — сказал он.

Остальные промолчали. О чем говорить? Нет здесь, у них под ногами. А отойди шагов на десять, может, и найдёшь. Или на двадцать. Да только вряд ли: туман их нагнал и теперь густел на глазах. Густел и поднимался. Пока он был по щиколотку, а оглянись — уже и по колено.

Они прошли ещё двадцать шагов. Остановились, покричали. Из-за тумана звук шёл поверху, а внизу вяз, терялся. Но всё равно, слышно их было далеко. И они слушали внимательно, в десять-то ушей. Услышали, как вдали заржала лошадь, верно, битюг. Но заржала не испуганно, а в ответ на крик, мол, здеся мы, дожидаимси, не пора ли вертаться.

Не пора.

Принц вскинул винтовку и выстрелил. За ним начали стрелять и остальные, но куда, в кого? Арехин не видел ничего, мешал куст. А обойти слева ли, справа — наверное попасть под огонь. Оставалось сжимать в руках маузер и ждать.

После десятого выстрела Конан-Дойля — он нарочно считал — всё стихло. Охотники перезаряжали оружие, но не лихорадочно, а деловито, спокойно. Спешки не было никакой. Добыча если ушла, так ушла, а если осталась, то осталась.

Похоже, он был единственный, не сделавший ни единого выстрела. С маузером в руке он обошёл куст слева, со стороны Конан-Дойля.

— Кого мы подстрелили? — спросил он.

— Чудовище, — ответил англичанин. — Я никак не могу перезарядить пистолет. Руки дрожат.

— В моём патронов изрядно, — ответил Арехин.

— Тогда вперёд.

Теперь Арехин видел, куда велась стрельба: впереди мерцал свет. Тёмно-красный, почти вишнёвый. Но что это?

Вместе с Конан-Дойлем они подошли ближе.

Гамадрил, да ещё светящийся? Здесь? Нет, среди помещиков водились чудаки, но чтобы настолько?

Он продолжал воображать, что это какой-то особенный вид обезьян, с собачей головой и собачьими лапами, но лишь потому, что разум отвергал очевидное.

— Это Егоров, — сказал Конан-Дойль.

Тут подошли и остальные.

— Егоров. Вернее, то, кем он обернулся, — подтвердил доктор Хижнин.

Арехин смотрел, не веря глазам. Да и не нужно верить. Нужно знать.

— Меня более волнует другое, — медленно сказал он.

— Другое? — спросил принц.

— Барон Тольц.

9

Арехин-младший был жив. Хижнин и Конан-Дойль обработали раны, перевязали его, и смерть от кровопотери ребёнку не грозила. Впрочем, она и раньше не грозила — укусы были поверхностные. Грозило другое, то, о чём и думать не хотелось. А нужно.

— Я ввёл вакцину, — сказал Хижнин. — Она нейтрализует бешенство, но я полагаю, что и в данном случае можно рассчитывать на успех.

— Полагаете? — спросил Арехин-старший.

— Давать твёрдые обещания, когда нет твёрдых оснований, не в моих правилах. Но данный случай не первый. Мне известны четыре инцидента, подобные данному, и два из них завершились выздоровлением, или около того.

— Около того?

— След инфекция оставляет, к этому следует быть готовым. Знаете, как привитая оспа оставляет рубец на коже. Но это не болезнь в полном смысле.

— Вы сказали — два случая из четырех окончились выздоровлением. А остальные два?

— В остальных вакцину ввели спустя неделю после укуса. Мы же — в первый час. На этом и основываются мои надежды. Мальчик будет болеть, возможно, долго болеть, но он излечится.

Арехин понимал, что Хижнин знает много больше, чем говорит, и именно эти знания и дают основания для надежды. Но допытываться не стал. Не сейчас.

— Ребёнку нужен покой, полный покой, — напомнил Хижнин, и вместе с Конан-Дойлем вышел из комнаты. С мальчиком остался отец и сиделка, исключительно опытная и внимательная, как заверил Хижнин.

Оба врача прошли в библиотеку.

Хижнин, как человек свой, достал из неприметного места штоф шустовского коньяка и два стакана. Россия вам не Англия, в России коньяк наливают щедро, до верха.

Конан-Дойль выпил по-русски, залпом, хотя коньяк был вовсе не так дурён, как пишут путешественницы (путешественники же более налегают на «belogolovku»). Хижнин же сделал пару глотков и отложил стакан в сторону.

— Вы действительно считаете, что ребенок поправится?

— Я не гадалка, — ответил Хижнин, — но шанс есть, и шанс неплохой. Возможно, в конечном итоге мальчик даже выиграет от этого случая.

— Что же тут можно выиграть?

— Ночное зрение, мгновенная реакция, острый слух… Способность к изменчивости в зачаточном состоянии таится в каждом из нас. То, чем заразился Егоров в Южной Америке, раскрепостила и развила способность к реморфозу.

— Реморфозу?

— Возможностью сделать шаг назад по эволюционной лестнице. Или два шага. Назад и в сторону.

— И чем же заразился господин Егоров?

— Не знаю. Сразу по возвращении из путешествия он рассказал, что его укусила летучая мышь, он болел лихорадкой, но индейские лекари его вылечили. Впоследствии он никогда не упоминал об этом случае.

Разговор шел на немецком языке, хотя Хижнин подозревал, что англичанин если и не говорит по-русски, то хорошо понимает. Были признаки.

Конан-Дойль посмотрел на свой стакан. Доктор понял намёк и вновь наполнил стакан, но теперь наполовину.

— А что стало со вторым мальчиком, с бароном?

— Ланской уверен, что это он звал нас в лесу. Заманивал. Когда же мы открыли стрельбу, он убежал, вернулся в свитские номера. Разбудил Арехина-младшего, искусал его — и скрылся.

— Вы думаете, он хотел убить юного Арехина?

— Хотел бы убить, убил. Я думаю, что он решил сделать подарок новому другу. От чистого сердца, так сказать. У него ведь нет друзей, я имею в виду барона.

— И теперь…

— Теперь это дело Департамента. Ланской, опять же, считает, что Егоров — агент Интернационала, и хотел убить нас всех, уж не знаю, зачем. Поскольку Ланской считает вас сотрудником секретной службы Её Величества, то он попросил меня довести до вас, что данный случай необходимо сохранить в тайне. Согласно кронборгскому соглашению. Что это за соглашение, мне неведомо, но вы должны знать.

Конан-Дойль не стал ни возражать, ни соглашаться. Он просто допил коньяк, опять по-русски, залпом.

1

— Женщины, они и после революции бабы, — решил товарищ Оболикшто, прочитав третью за неделю записку о происках некоего мазурика. Мазурик звал себя волхвом Дорошкой, жил подаянием и гадал на прошлое, настоящее и будущее. За гадание не брал ни гроша, только сухари, если кто даст, но нагадывал такое, что женщины — а обращались к Дорошке преимущественно они — уходили в расстройстве или в восторге, но обязательно и твердо веря, что все, сказанное волхвом, есть истина. Отсюда и скандалы в семьях. Мужья сначала гневались, потом пытались словом и делом образумить жен, а под конец в отчаянии писали записки товарищу Оболикшто с требованием разоблачить и наказать. Все бы ничего, только и жены и мужья жили за кремлевскою стеной и были видными и выдающимися деятелями, а один так даже вождем, хорошо, хоть не из самых главных. Но как знать, вдруг завтра…

Товарищ Оболикшто оборвал думу. Этак сам не заметишь, как впадешь в мелкобуржуазный пессимизм, а пессимизм, что гниль или ржа, все портит. Незаметно, тихонько, а глядишь — перед тобой уже не боец революции, а так… человек в очках. То есть против очков товарищ Оболикшто ничего не имел, если зрение ослабло, отчего ж и очками не попользоваться, но вот то, что прилагалось к очкам — шляпа, бородка, «будьте любезны» и, особенно, «естественные права гражданина» — недолюбливал. Ему пришлось посидеть на одном совещании, где долго, нудно и непонятно говорили об электрическом социализме, и главными были эти — в очках, с бородками и правами гражданина. Про права они не говорили, но даром, что ли, товарищ Оболикшто в партии с пятого года? Нагляделся на сочувствующую интеллигенцию, насквозь видит. То есть душой они за народ, что правда, то правда, но за народ выдуманный, вычитанный из книжек, написанных такими же сочувствующими в очках. Там у них все добренькие, как сахар в меду, и стоит очкастому сочувствующему помочь мужику на пятачок, так мужик в ответ непременно жизнь положит за други в очках.

Так не бывает. Но не в этом дело, очкастые говорили в тот раз не о мужике, а об электричестве, что нужно побольше заводов электричества настроить, электростанций. То правильно, строить нужно. Но строить нужно строгостью, под конвоем, а не гражданскими правами.

Ладно, будут указания насчет электростанций, тогда и посмотрим, пойдет их мужик строить с песнями, или как. Сегодня другая забота: волхв Дорошка. Волхв — это вроде чухны, кажется. Или из Волхова? По-настоящему этим должна даже не Чека заниматься, а кремлевская охрана. Политика — первое, Кремль — второе. Зачем МУСу на кол лезть? Но волхв Дорошка живет в городе, и вообще… дело деликатное. Лучше бы без Чека обойтись. Волхва-то они бы распотрошили мигом, так ведь найти нужно. А кремлевских жен потрошить не положено. Нет такого указания. Значит, что? Значит, вспоминают товарища Оболикшто. Товарищ Оболикшто все может и все умеет. Особенно работать с людьми. Люди у товарища Оболикшто спать не будут, есть не будут, пока не выполнят порученное задание. Придется — с бандой схлестнутся, пуль не боясь, вот каких людей подобрал и вырастил товарищ Оболикшто. Подход — вот точное слово. Нужный революционный подход. Кому поручить это дело? Другой бы взял того, кто посвободнее, приказал бы построже — и ждал результата. Товарищ Оболикшто прежде, чем приказывать, думает, сумеет ли подчиненный выполнить приказ. Тогда и строгость помогает, и душевный разговор, по всякому случается. В итоге преступник наказан по законам революции, сотрудник исполняется верою в свои силы, а товарищ Оболикшто… ну, товарищу Оболикшто только и нужно, чтобы дело двигалось вперед без помех.

Вот и сейчас — сотрудников он знает, и потому знает, кто не подведет. Есть один, словно нарочно для такого дела созданный, Александр Арехин.

Нарочно созданный Александр Арехин тем временем пошел слоном… Ход хороший, потому что простой. Истина это простота, простота истинна — вот то, что мы знаем на земле, вот все, что нам требуется знать.

Первокатегорник Вороновский задумался ненадолго, простоту хода оценил, остановил часы и протянул руку, поздравляя с победой.

Если бы можно было останавливать не часы, а время…

Арехин поговорил с судьей о следующем туре, оглянул зал

Зал для игры был полутемным — таким, каким он любил. Время вечернее, все игроки пришли на игру после службы, каждый со своею свечой на случай перебоя с электричеством. Перебой случился, и свечи потихоньку догорали.

Да. Это вам не Карлсбад. Но проводить в Карлсбаде лично-командный чемпионат работников красных учреждений в ближайшее время вряд ли удастся. Мировая революция понуканий не терпела. Не созрели, значит, условия в Карлсбаде.

Игроки сидели в пальто, в шубах — у кого остались, один он в кожанке и при маузере — том самом, наградном. Это требовалось для дела: чемпионат был детищем Кюзи Берзиньша. Кюзя доставал пайки для игроков, добился, чтобы участников в дни игр отпускали со службы после полудня, опять же — помещение и призы. Следовало держать марку, поскольку играл Арехин от МУС-Чека, спортивного объединения двух организаций, созданного на время турнира. А раз Чека — то как же без кожанки и маузера? И для сомневающихся соответсвующий сигнал: раз уж Чека поддержало шахматы, значит остальным учреждением саботировать мероприятие никак нельзя, напротив, красное учреждение без собственного шахматного турнира обойтись не может. Спросят, и еще как спросят. Вон тот, в кожанке, при маузере и спросит.

Темным, холодным коридором он прошел к выходу. Никто за ним не последовал, не спрашивал мнения о сыгранной партии, не просил надписать афишку турнира — да и не было ее, афишки. С другой стороны, был бы он в цивильной одежде, может, и подошли бы. А то — с маузером на игру ходит. Поди, выиграй у такого — к стенке поставит, и весь разговор. Среди шахматистов первой категории, пожалуй, слух не поползет, а вот шахматисты третьей или четвертой уже разнесли по Москве версию. А учитывая, что последних много больше, нежели первых, и текстов партий нигде не публикуют, не удивительно, что соперники играют против него скованно, заранее обрекая себя на поражение. Пользы от таких турниров чуть — для него. Но ведь есть и другие шахматисты. Нужно подумать и о них. Если Кюзя старается, то уж Арехину манкировать турниром никак нельзя. Пусть смотрят на шахматиста с именным маузером и получают после каждого тура паек участника — небольшой, но дома встретят приветливо. Кормилец пришел, а не бездельник.

Арехин прошел длинным пустым коридором. Ни корреспондентов, ни въедливых знатоков, ни любопытствующей публики. Никого.

Он вышел из подъезда бывшего Приюта Иерусалимских Паломников, ныне же Дома Пролетарской Мысли. Фонарь не горел. Стареющий месяц светил вполсилы, но Трошин мигом углядел Арехина, и через несколько секунд Фоб и Дейм уже били копытами о мостовую. Мартовский снег еще держался, но скоро, скоро придется менять сани на дутики.

Пока он устраивался, вышли еще двое. Свои же братья-шахматисты. Молча смотрели вслед, и лишь потом заговорили — негромко, вполголоса. Скрип полозьев, свист ветра, топот копыт не помешали услышать очередное «продался большевикам, и как удачно продался». Ну-ну. Иуду в спину пускали не впервой, но всегда шепотом, в уверенности, что не услышит. Разве они виноваты, что Арехин слышит? Что ж их теперь, на дуэль вызывать, через платок стреляться? Да не станут они стреляться. И повод глупый. Какой же он Иуда? Иуда пешком ходил, маузера на виду не носил, и пары браунингов-спесиаль в потайных карманах тоже, оттого и был повешен. Нежелательных свидетелей устраняют, не так ли? Его, пожалуй, тоже захотят устранить. Но не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. Это если брать в расчет власть. А так, конечно, желающих много. Да за один выезд собственный на клочки бы порвали, кабы не боялись. Хотя порой отчаянные головы и находятся. Клуб самоубийц Фоба и Дейма.

Нет, Иудой Искариотом Арехин себя не чувствовал совершенно. Какой же Иуда без Иисуса? Самодержавие в роли мессии? Даже не грустно. Вот Иудой Маккавеем — другое дело, на Маккавея он согласен. А в спину шипят только пресмыкающиеся. По свойству натуры.

Трошин привез в МУС. Конечно, можно было бы и домой, но что ему делать дома? Фройлян Рюэгг выехала с делегацией в Гельсингфорс, разбирать нынешнюю партию нет смысла — соперник сделал грубую ошибку на восьмом ходу, все остальное свелось к тому, чтобы показать сопернику, насколько сильно тот ошибся. Почитать последнюю книгу господина Уэллса, любезно присланную автором? Так ее выпросил на три дня Ленин, через которого, собственно, и была передана книга. Поэтому оставалось одно — выйти на службу. Дело обязательно найдется.

И оно нашлось.

2

— Как раз для вас, Александр Александрович, — товарищ Оболикшто был мягок и убедителен. А ведь мог бы просто приказать. — За стены Кремля кому ж и идти? А если кто и пойдет, пустят ли? А пустят, так растеряется человек, не зная ни людей, ни места. Во-вторых, уж больно заверчено дело, тайна на тайне. Откуда этому Дорошке знать про жизнь вождей такое, что и жена не знает? Я думаю, что он — шпик, провокатор, агент охранки еще с царских годов, ну, а вдруг дело в другом? Здесь деликатность требуется, ум, проницательность. И, наконец, нам это дело поручили, так сказать, доверяя. Чека не доверили, кремлевским не доверили, а нам — доверяют. Сами понимаете, отмахнуться никак невозможно. Ум, душа, чистые руки и вообще… Ваше это дело, Александр Александрович.

— Мое, — согласился Арехин и взял тоненькую папочку, в которой и был-то один листок, который с большой натяжкой можно было назвать заявлением. Следовало из того листка, что некий гражданин неопределенной наружности, именующий себя волхвом Дорошкой встретил однажды жену гражданина во время посещения оной картинной галереи. Встретил и сказал, что откроет ей тайны, ее касаемые, и даже сверх того, чтобы не была она бабочкой, бьющейся в закрытое окно, когда рядом — открытая форточка.

Сказал и затерялся в толпе. Только с тех пор он время от времени является жене во сне и говорит такое, чего жене его знать никак не положено. А если другие узнают о том, что жена его в курсе некоторых событий, то подумают, что это он рассказал, и он может потерять доверие партии. Поэтому волхва Дорошку следует немедленно изловить и наказать так, чтобы впредь он никому и ничего не мог рассказать ни наяву, ни во сне. И подпись: Кременев Владимир.

Других материалов в папке не было. Либо товарищ Оболикшто счел, что их лучше к делу не приобщать, либо их и вовсе не было, других заявлений. Во всяком случае, письменных.

Арехин посмотрел на часы. Домой. Ванна, легкий ужин — и в Кремль.

По пути домой ему стало смешно. Ведь, по сути, дело возбуждалось по факту сновидений гражданки Кременевой. Товарищ Оболикшто решил посмеяться. Заставить Арехина расследовать сны.

Только сны — они разные бывают. Иные сны и расследовать можно, да еще не забыть пару браунингов-спесиаль прихватить на всякий случай.