Хроники Арехина

— Зачем?

— Сдать ему человека, пусть сам разбирается. Это дело кремлевское.

Товарищ Беленький, судя по всему, тоже еще не ложился.

— Принимайте, — сказал Арехин. — Вот он, волхв Дорошка, убийца товарища Аберман.

— Вы уверены? Это ж буфетчик, Кузьма Ефимович.

— А вы у него самого спросите.

Беленький посмотрел на буфетчика.

— Око за око, зуб за зуб, — невозмутимо сказал буфетчик. Похоже, силы возвращались к нему, и возвращались быстро.

— Не понял? — Беленький сел на стул. Арехин тоже. Один буфетчик продолжал стоять.

— Фанни Каплан, та, которую вы сожгли, моя сестра.

— Вы в этом признаетесь?

— С гордостью. И признаю, что путем гипнотического внушения заставил Инессу Аберман насыпать себе в чай отравы.

— А причем здесь Инесса Аберман? — спросил Арехин.

— Вы не знаете. А он, — кивнул Дорошка на Беленького, — знает.

— Товарищ Аберман участвовала в вынесении приговора Фанни Каплан, — подтвердил Беленький. — Она и предложила способ наказания.

— А остальные женщины причем?

— Не при чем, — ответил Дорошка. — Остальным ничего не угрожает, напротив, они спасутся.

Арехин почувствовал, что теперь уже из него энергия выходит, как вода из опрокинутого ведра. Не Дорошка тому причина — Кремль.

— Человек у вас есть, признание у вас есть, дальше разбирайтесь сами. А я пойду домой. Вы обещали мотор.

— Да, конечно, — засуетился Беленький. Вызвал патруль. — Заковать. Отвести на кафедру, стеречь. Решать, что и как, будем утром.

— Кого заковать? — спросил старший.

— Ну, конечно, его — Беленький указал на Дорошку. — Да, и скажите, пусть разъездной мотор подадут побыстрее.

Когда буфетчика увели, Беленький спросил:

— Как же вы все-таки угадали, что буфетчик и есть Дорошка?

— Он сам ко мне подошел вечером. Видно, был в своих силах уверен. Оказалось — зря. Я его запомнил — не столько в лицо, он хорошо гримируется, а по запаху.

— По запаху?

— Сытые люди пахнут иначе, нежели голодные. А нюх у меня пусть не собачий, но вполне приличный. Хотя и лицо тоже запомнил.

Прошло пять минут, десять.

— Что-то опаздывают, не иначе — поломка, — Беленький по-прежнему хотел, чтобы Арехин оказался за кремлевской стеной. Снаружи, естественно.

За окном послышался звук мотора.

— Засим — прощайте, — поднялся Арехин. — А почему вы отложили допрос Дорошки до утра?

— Ну, не я один буду допрашивать. Товарищи сказали — до них Дорошку не трогать, чтобы волос с головы не упал.

— Понятно, — Арехин не стал спрашивать, какие товарищи. Ясно какие. Тех, кто мог указывать Беленькому — на пальцах одной руки можно перечесть, еще и останутся, пальцы-то.

Он сел в автомобиль, назвал шоферу адрес.

— Я почему не сразу-то, — оправдывался шофер. — Нас двое, очередь была Аркадьева, но тут подошел какой-то, наверное, большой человек, и Аркадьев его повез.

Уйдет Дорошка, понял Арехин. Уже ушел. Загипнотизировал, заставил расковать, потом очаровал этого Аркадьева…

Ну, теперь это целиком и полностью забота товарища Беленького. И других кремлевских товарищей.

13

Так он и доложил три дня спустя Надежде Константиновне. Крупская приехала к нему на квартиру — посоветоваться, как она сказала. Уж больно Владимир Ильич переживает. Но сама она не переживала вовсе. Ушел Дорошка, и ушел. Видно, тоже считала справедливой ветхозаветную формулу «око за око». Под конец, правда, спросила:

— А вы, Александр, не хотите в Кремль?

— Я, Надежда Константиновна, предпочел бы перейти в Коминтерн. Поработать за границей.

— Думаю, это можно уладить. Партии для заграничной работы очень нужны преданные, образованные, культурные и умные люди.

Арехин промолчал. Что тут скажешь?

1

— Это будет посильнее теории Эйнштейна! — голос Капелицы едва не сорвался. То ли волнение, то ли просто пересохло в горле.

— Еще чаю? — предложил Арехин.

— Пожалуй, воздержусь. Разумеется, это будет только в том случае, если это есть.

— Простите, не понял.

— Если чугунный дирижабль вообще существует. Вы верите, что тысячепудовая чушка может летать?

— Думаю, это не вопрос веры, Петр Леонидович. Приедем, посмотрим, там и решим, — ответил Арехин.

— И то верно, — согласился Капелица.

Ложечки в стаканах позвякивали, отмечая стыки рельс. Чем дальше на восток, тем звук становился громче, чай холоднее, заварка прозрачнее. Ничего страшного.

Они смотрели в окно — мутное, грязное, не мытое, поди, с февраля семнадцатого. Арехин взял салфетку, бумажную, из личных запасов, и попробовал исправить ситуацию. Даже водкой смочил.

— Не переводите продукт, Александр Александрович. Не поможет. Снаружи-то не вымоете.

— Можно выйти и вымыть. Через час станция, постоим.

— Выйти-то можно, и окно вымыть не трагедия, но в этом случае наше окно будет разительно отличаться от всех остальных. Что чревато.

Арехин только вздохнул. Он и сам понимал тщетность усилий, и уж конечно не собирался мыть окно вагона снаружи. Он вздохнул второй раз, третий. Достаточно. Пары спирта проникли в легкие, а оттуда кровь перекачает их туда, куда нужно. В мозг, куда же еще.

Он сел, полуприкрыл глаза. Петр Леонидович был спутником приятным, умел говорить, умел и молчать. Вот и сейчас он, точно угадав настроение Арехина, подсел к окну, раскрыл журнал и стал читать. Ага, «Журнал экспериментальной физики». Хоть и проиграли войну немцы, а физику не бросают, журналы издают, книги пишут, экспериментируют. Возможно, что и окна моют, как изнутри вагонов, так и снаружи. Арехин был уверен, что моют. Раз уж в войну мыли, отчего бы не помыть и в мирное время?

За тонкой перегородкой купе слышались невнятные голоса. Вагон был непростым, как и сам состав. Формально эшелон послали с инспекцией восточного фронта, фактически же каждый выполнял свою, особенную задачу. Иногда связанную с инспекторскими функциями, иногда нет. Кто скажет? Никто, поскольку даже у самой явной задачи вполне могло быть потайное дно. А у задачи секретной так непременно.

Они, Арехин и Капелица, имели задачу если не тайную вполне, то наполовину наверное. Распространяться о задаче не то, что не рекомендовалось, этот случай был вне рекомендаций. Самим не хотелось. Из робости и застенчивости: возьмут, да и засмеют.

И очень может быть.

Поэтому вели себя они скромно, но с достоинством: выполняем особое поручение. Чье? Вам в самом деле хочется знать? Этого мало, товарищ. Впрочем, вот мандат реввоенсовета за подписью Льва Давидовича Троцкого. Вы грамотны? Превосходно. Тогда распишитесь — с указанием должности и партийного стажа. Обязательство хранить военную тайну. Если кто-либо о нас узнает, значит, проболтались вы. Кроме вас некому, другие понимают, когда любопытство уместно, а когда нет. Что? Да расстреляют вас, только и всего — если проболтаетесь. Или выгонят из партии. С комприветом, товарищ. И тебя видели.

Подобные разговоры Арехин вел только в уме ради времяпрепровождения: у пассажиров штабного вагона требовать объяснений никто не осмеливался. А хоть бы и осмелился, как потребуешь? Во время стоянки вагон охраняли стрелки, мимо которых мышь не проскочит, не то что двуногое любого пола, возраста и сословия. Издалека, правда, постреливали. Не на стоянке, на ходу поезда. Кто стрелял, зачем, оставалось неизвестным. Скорее всего, от восторга безнаказанности — вон в полуверсте едет поезд, дай-ка я из кустов шмальну наудачу, чай, некупленные патроны-то. Пуля, известно, дура, потому главное было не привлекать стрелков чем-нибудь приметливым, из ряда вон выходящим. Например, чистым окном. Заблестит, засверкает на солнце, пули и полетят. Конечно, за полверсты могут и не попасть, тем более в движущуюся цель, а все-таки ну их. И, главное, окна снаружи были прикрыты деревянными щитами — на случай разбития. И потому смотреть на мир можно было только в узкие щели, в вагоне царил полумрак, а сама идея протереть окно снаружи рассматривалась как чистая абстракция.

В дверь деликатно постучали:

— Впереди станция Кантыканальская, будем делать остановку, — доложил штабной ординарец и, не дождавшись ответа, дверь прикрыл. Настоящий чин, должность и функция у паренька хитрованского вида могли быть и другими, но ординарец звучало привычнее. Правда, революционный порыв не желал обретать замшелый формы, принятые в императорской армии. «Мы прежние порядки пнем ногой, долой погоны вместе с головой!»

— Кантыканальская… — оторвавшись от журнала, проговорил Капелица. — Звучит, словно поэма. Или ругательство.

Состав тормозил плавно, видно, машинист достался опытный. Иначе, впрочем, и быть не могло, выбрали лучшего — как и паровоз, и вагоны.

Пожалуй, тот же пейзаж видел и Чехов, когда тридцать без малого лет пробирался на восток, на каторжный остров Сахалин.

Ну, им-то поближе — пока.

Остановился состав нечувствительно, карандаш, что Капелица положил на журнал, не шелохнулся.

— Я пройдусь, — Арехин надел шинель — старую, только без погон. Зато есть ремень, на ремне кобура, ореховое дерево и свиная кожа, немецкая работа, еще довоенная. А в кобуре — именной маузер. Теперь он ничем не выделялся среди прочих красных командиров. Разве что темные очки красные командиры редко носят, но мир меняется. Годика через три, через четыре командир в темных очках станет обыденным явлением. Хорошо, не через четыре, а через шестьдесят четыре. Не мы, так потомки наши увидят мир сквозь темные очки.

Капелица тоже решил размяться. Вид у него был сугубо штатский — английский дорожный костюм, разумеется, серый, плащ тоже серый, а на голове — дисталкер, охотничье кепи.

В тамбуре стоял часовой с наганом, на земле у входа другой часовой, только с кавалерийским карабином, а рядом с вагоном, метрах в десяти, редкой цепью выросли стрелки, уже с полномерными трехлинейками системы генерала Мосина. Штыки, что громоотводы. Значит, быть грозе.

Станция ничем не отличалась от других станций: вставить стекла, поштукатурить, побелить, покрасить, открыть буфет, полный снеди и напитков, а, главное, добавить спокойных до сытого одурения обывателей — и здравствуй, год тысяча девятьсот тринадцатый.

Но тринадцатый год ушел безвозвратно, ушел и забрал с собою буфет с горячими и холодными закусками. И потому вместо добродушных сонных обывателей в отдалении слонялись личности колоритные, голодные и злые.

Мать-мать-мать-мать! — разносилось по станции не ветром — само. Такова сила народного слова.

Паровоз отцепили от состава и повели на водопой. Дело житейское. Паровозам тоже пить-есть нужно.

Капелица достал трубку, но курить не стал, только в руках вертел. Здесь табака приличного не найдешь, да и неприличного тоже, поэтому приходилось экономить. Так и шел с трубкой в руке. Чистый Шерлок Холмс.

Подбежал пацаненок лет десяти.

— Дяденька, хлебушка дай! — стал он просить Капелицу. — Ну дяденька, дай, есть хочется. А то помру!

Капелица растеряно посмотрел на Арехина. Все, что можно было отдать, они отдали еще на Волге, и теперь столовались при эшелоне.

— А ну пошла! Пошла твоя прочь! — стрелок-азиат бежал с винтовкой наперевес.

Пацан исчез, будто и не было. Быстро бегает. Как, однако, бытие на сознание влияет: прежде он даже и не подумал бы назвать мальчика — пацаном. Впрочем, это и не мальчик вовсе. Девочка. Пацанка. Или нет.

— Тут плохо ходить далеко. Совсем плохо. Съедят. Близко ходить хорошо, мы стреляем, не съедят! — доходчиво объяснил стрелок. Бурят, гольд, кореец? Велика Россия…

— Спасибо, товарищ! — сказал в спину возвращающемуся назад в охранение стрелку Капелица.

— Не пора ли обратно в вагон? — предложил Арехин.

— Да, разумеется, — горячо откликнулся Капелица. Будто не в надоевшее купе его зовут, а в буфет, тот самый, тринадцатого года.

В купе Капелица не знал, чем заняться. То в окно поглядит, в щелочку меж досок щита, то в журнал, то трубкой займется. Наконец он сказал:

— Странно все как-то. Ребенка прогнали, а я за это благодарю.

— Ничего странного.

— Вы думаете?

— Скорее, вы.

— Что — я?

— Вы думаете, что стрелок избавил вас от неприятной сцены.

— Да, пожалуй.

— А на самом деле он, вполне вероятно, спас вам жизнь.

— Так уж и жизнь…

— Именно жизнь. Пошли бы вы с ним, вернее, мы оба бы пошли в укромный уголок, там бы нам конец и пришел.

— Но зачем нам идти с ним в укромный уголок?

— Вы физик. Поставьте мысленный эксперимент.