Помоги проекту - поделись книгой:
Фук с ходу определил, что у него зашкаливает давление. Глаза у этого борова тоже были рачьи, прозрачные; проступала и прочая зоология – ежик на голове, брылы свирепого полкана, пятак. Виделась и ботаника: мозги не больше грецкого ореха.
– Конец тебе, гнида, – захрипел охранитель.
Фук изловчился и плюнул ему в глаза. Кровь отхлынула от лица дежурного. Височная жилка успокоилась, дыхание выровнялось, испарина – как ей и положено – испарилась. Грецкий орех плохо связывает причины и следствия. Сильнейший удар в живот лишил Фука чувств. Фук повалился на пол, на него надели наручники и, крякнув, швырнули за решетку. Дежурный же, выдохнув, впервые осознал, что его самочувствие, с утра еще скверное после вчерашней попойки, необъяснимо улучшилось.
Он нахмурился и поискал зеркало, которого в этом обезьяннике, естественно, не нашлось. Провел рукой по лбу, изучил ладонь. Сделал глубокий вдох. Недоуменно почавкал, не чувствуя гадкого привкуса. Щеку приятно холодило от чудодейственного плевка. Еще не понимая случившегося, дежурный стер слюну с гадливостью и гневом – уже не таким, правда, яростным.
– Голова прошла, – брякнул он удивленно.
Народ продолжал толпиться и перетаптываться.
– На выход всем, – буркнул дежурный. – Филиппенков, останься.
Филиппенков проворно вытолкал лишних, а он снял трубку и коротко переговорил с кем надо. Затем опустился на стул и сдвинул брови. Другими словами повторил:
– Отпустило, черт побери.
Что-то еще не давало ему покоя. Дежурный напрягся, ловя увертливую мысль. Их, мыслей, никогда не бывало много, и ловля увенчалась успехом: чирей. Пятью минутами раньше на щеке красовался чирей, а теперь его не стало. Такая простая, понятная и вдруг исчезнувшая вещь произвела на дежурного впечатление большее, чем все последние события в совокупности.
– Филиппенков, что у меня на щеке?
Тот тупо вытаращился.
– Ничего. Чистая.
Тогда дежурный встал, подошел к клетке, расставил ноги и напряженно воззрился на бессознательного Фука. Постояв так в раздумьях, он связался с начальством.
Фук смутно помнил, как его куда-то везли. Дежурный ударил его не так уж и сильно, причиной тумана было смешение чувств и мыслей вообще. В довершение ко всему у него пересохло во рту, да и плюнуть было не в кого. Фука сопровождали дюжие, абсолютно здоровые ребята. Соображал он плохо; возможность спастись плевком из положения плачевного еще не угнездилась в его сознании – тем паче, что до сего момента ни в чем не содействовала; понимание таких горизонтов срабатывало подспудно. Так утопающий пытается хапнуть воздуха уже в полном отчаянии, под водой, повинуясь инстинкту и не отдавая себе отчета в том, что этим только себе вредит. Желание плюнуть слилось с истерикой; Фук не задумывался, к добру это или к худу, в оправдание или порицание.
Его доставили в место не то чтобы поприятнее – ни в коем случае – но посолиднее. Там тоже нашлась клетка, и вот она уже мало чем отличалась от первой, разве что была побольше. И вместо лавки стоял деревянный лежак пошире, который повидал и впитал столько несчастий, что потемнел от горя и мудрости. Фук пролежал на нем час или два. За это время он вполне пришел в чувство и, поразмыслив о случившемся, совершенно запутался, но ни на миг не усомнился в даровании, которое свалилось на его слабую голову.
В конце концов его отвели к очередному палачу. Правда, со звездами покрупнее. Чин смахивал на серого волка, которому только что прищемили в овине яйца, однако он вырвался, отряхнулся, и лютость его усилилась десятикратно при виде тельца столь яркой наружности.
Фук машинально поставил диагноз: язвенная болезнь. Плюс нарушение эрекции, причинявшее чину страдания еще большие.
– Зачем ты харкнул в дежурного, сволочь? – без предисловий осведомился майор.
Фуку почудилось, что он ответил не сам, за него сказал кто-то другой:
– Я харкнул в него по причине острой потребности совершить доброе дело из числа врачевательных.
Сам бы он так не сформулировал никогда. Жаль, что половину сказанного не удалось разобрать.
Майор посмотрел исподлобья.
– Сядешь за сопротивление, – пообещал он бесцветно. – И просидишь долго. Здоровья не останется совсем.
На папку присела муха, и майор, не глядя, хлопнул по ней рукой.
– Муху позвольте, – попросил Фук. Снова как бы не сам.
Тот посмотрел непонимающе, потом перевел взгляд на мушиный труп.
– Она еще живая, – пояснил Фук. – Вон лапка дергается.
– Ты больной?
Отрицать было трудно.
– Больной, – кивнул Фук. – Муху-то можно взять?
– Возьми, – разрешил майор, проклиная себя за добрую уступчивость.
Морщась от колотья в отбитой печенке, Фук привстал, смахнул калеку на широкую ладонь. Почавкал и аккуратно выпустил струйку слюны. Как только бисерная капелька коснулась насекомого, оно выздоровело и с победоносным жужжанием возобновило полет.
Майор молчал. Исполнившись невиданной дерзости, Фук обогнул стол, склонился над мучителем и плюнул ему на штаны. Затем вернулся на место, где чинно сел.
Майор скосил глаза. Его лицо, до сей минуты бессмысленное, озарилось радостью и неверием. Предмет мужской гордости, а для майора – источник горчайшего разочарования стремительно набухал, подобно бобовому стеблю из сказки. Не прошло и пяти секунд, как майор очутился в стране чудес, где сразу и состоялось все недавно недостижимое.
Тут до него дошло, что и живот прошел. Майор даже охнул, схватившись. Волчий взгляд превратился в собачий.
Свою слюну майор сглотнул с трудом. Он снял трубку.
– Товарищ генерал? Здравия желаю. Как здоровье супруги?
На этот раз Фука устроили на переднем сиденье со всем возможным почетом. Правда, усилили и охрану так, что богатыри едва поместились в салон.
– У товарища генерала тяжело хворает жена, – пояснил по пути майор.
– Старая стала? – робко осведомился Фук, еще не освоившийся в новом качестве авторитетного лица и не привыкший к дозволению вопрошать лиц могущественных.
– Наоборот, молодая. Девятнадцать лет, героиновая наркоманка. И кокаиновая тоже. Столько бабла и цацек, что окончательно слетела с катушек. Совсем уже не видит берегов! А товарищ генерал с ней носится да облизывает.
Генеральская дача раскинулась на много гектаров и была окружена пятиметровым забором. Гудело электричество. Дюжий часовой проверил у гостей документы и поднял шлагбаум. Фук походя нашел у него редкое генетическое заболевание, последствие многочисленных кровосмешений. Конечно, он не сумел сформулировать точный научный диагноз, а просто понял, в чем беда.
Автомобиль миновал большие красные ворота. На заснеженной лужайке резвились доберманы, в отдалении конюх выгуливал арабского скакуна. Из ужасной конской пасти валил пар. Управляющий ввел всю честную компанию в дом. Генерал сошел к делегации по ковровой лестнице, будучи одет в спортивные брюки и вытянутую майку. Он смерил Фука брезгливым взглядом и уставился на майора.
– Ты понимаешь, что будет, если чего, – предупредил он.
– Так точно, товарищ генерал.
– Ну, пойдем.
Генеральша в одном белье лежала, растянувшись на полу и прикованная наручниками к батарее.
– А-а, здрасте, – пропела она, сверкая глазами. Они были пусты и лишь отсвечивали, как надраенные плошки.
– Вот, – скорбно сказал генерал. – Такие дела. Так и живем. Давай, кудесник.
Фук сделал шаг вперед.
– Не подходи ко мне, блядь! – завизжала генеральша. – Не приближайся, сука! Яйца откушу, порву тебе жопу!
Она предупреждающе брыкнула еще по молодости упругой, но уже зеленоватой ногой. Фук глянул по сторонам. Он успел немного освоиться в новом качестве, объяснений никаких не искал и пока хотел одного: продержаться, не дать улетучиться дару, пока Фук не забьется в какую-нибудь нору – если туда отпустят, что вряд ли, раз он лечит высший офицерский состав – ладно, пусть не в нору, то есть пускай не домой, он не против того, чтобы его где-нибудь заперли, но при условии, что там и забудут на время, а лучше – навсегда. И чтобы чем-нибудь кормили, конечно.
Все взоры устремились на Фука. Пан или пропал. Фук подступил вплотную, намереваясь излить благотворную влагу через оттопыренную губу, потому что плюнуть в генеральшу запросто, по-верблюжьи, он все еще не решался. Она же вдруг выгнулась гуттаперчевым колесом и ударила пяткой в его утиную переносицу. Фук сразу крякнул, как положено. Тогда генеральша вытянулась. Вернее, она удлинилась, как пластилиновая змея или суставчатая указка. Сделав это, она погрузила зубы в щиколотку Фука. Там они и остались, эти зубы – все до последнего израильские импланты из драгоценностей с кораблей, затопленных в Мертвом море. Генеральша запальчиво чавкнула, поймала деснами воздух. Фук заревел от боли, разбрызгивая слюну на всех, во все стороны. Ее он поднадоил из себя достаточно, чтобы хватило. Слюдяные капельки осели на генерале, генеральше, повторным лечебным курсом осыпались на майора и зацепили всех до последнего холуев.
Генеральша обмякла.
– Свет невечерний, – прошамкала она. – Как холодно в горнице!
Точка кипения была достигнута, и в жизни Фука появился Пепенко.
Казалось, он передвигается, окруженный невидимым колоколом. Внешне Пепенко не выделялся ничем, и все в нем было настолько среднее, что нечего и рассказывать. При этом ему удавалось выделяться не только из общества, но и вообще из среды как природной, так и рукотворной. Незримый колокол разносил окружающим весть, но ничуть не благую; впрочем, и черную весть он не нес, а просто какую-то важную и непонятную. Вокруг Пепенко не всегда образовывалось пустое пространство, с ним часто стояли рядом, он мог затеряться в толпе, однако его присутствие выдавало себя постоянно и не очень приятно.
Фука заперли в научной лаборатории. Две недели обследовали, добыли из Фука образчики разных жидкостей, и в первую очередь – слюны. Новый год промелькнул грустной падающей звездой. Близилось Рождество. Пепенко в халате поверх пиджака явился на пятнадцатый день. Он буднично сообщил:
– Без тебя не работает.
– Не понял вас, – отозвался Фук. Он уже понял, что в обозримом будущем ему не сделают ничего плохого. Пожалуй, даже откроются захватывающие перспективы, а потому он осмелел.
– Слюни, – пояснил Пепенко. – В них нет ничего особенного. Медицина сделала вывод, что фокус в тебе.
Повисло молчание. Фук сидел на койке, Пепенко стоял у двери.
– В ухе звенит, – сообщил Пепенко. – И плечо чешется. Понятно выражаюсь?
– Желаете, чтобы харкнул?
– Если не трудно – по минимуму.
Фук принял благообразный вид и аккуратно исполнил его просьбу.
– Не на пиджак, – поморщился Пепенко и вынул носовой платок. – Надо на кожу.
Вторая попытка удалась. Он стер плевок пальцем, бесстрастно понюхал, попробовал на вкус.
– Неужто не брезгуете? – не удержался Фук.
– Это входит в мои должностные обязанности. Я не брезгую никогда, никем и ничем.
Пепенко снова помолчал.
– Ко мне приходило духовенство, – сказал он после паузы. – Просили вас одолжить. Я отказал. Распорядился выдать слюну. В банке.
– Она же без меня не работает.
– У них заработает.
Пепенко сунул в ухо палец, повертел, вынул.
– Да, не звенит, – согласился он. – Вот что, Фук. Тебя представят очень важному лицу.
– Министру? – предположил Фук.
– Министру, – презрительно передразнил Пепенко. – Он этих министров…
– Неужто?..
– Нет. Пока – нет.
– Я понимаю так, что это лицо захворало.
– Совершенно верно, – с серьезнейшим видом кивнул Пепенко. – И очень тяжело.
Фук не видел в жизни ни одного олигарха. Даже по телевизору, потому что телевизора у него не было. По пути Пепенко ввел Фука в обстоятельства дела. По его словам, властелин мира занемог после рождественского ужина. Ему стало трудно дышать, поднялось давление. Что самое удивительное – пропал аппетит. Олигарх наотрез отказался обследоваться, ибо не без оснований боялся разных лучей. Капсулы томографа он боялся еще больше, и тоже не зря. Олигарх заперся на вилле и страдал в окружении цепенеющих домочадцев.
– Слюны не жалей, – сказал Пепенко.
Автомобиль шел так плавно, что виски в его квадратном стакане даже не колыхался. Салон был настолько просторен, что даже огромному Фуку хватило места раскинуть ручищи и ножищи.
– Могу дополнительно отрыгнуть, – предложил Фук. Ему, теперь сытому, такое не составляло труда.
– Не борзей, падаль, – ответил Пепенко.
Оказавшись на месте, Фук принял виллу за город, но выяснилось, что перед ним всего-навсего службы – конюшня, псарня, дворницкая, другие людские. Дальнейшее он просто перестал воспринимать. Он послушно пошел куда повели и через полчаса вступил в белокаменную палату, где от золота резало и щипало глаза. Многих животных, чьи шкуры лежали, а головы смотрели со стен, давно не осталось не только в природе, но и в Красной книге. Вдали возвышался шест, вокруг которого вращалась стриптизерша, но на нее никто не обращал внимания. Олигарх полулежал в кресле, закутавшись в плед. Колючие глазки страдальчески смотрели из кирпичных щек.
– Пе-пе, – прохрипел он.
– Весь внимание, – изогнулся Пепенко. – Самородок доставлен. Подвести поближе?
Олигарх зашелся в приступе кашля. Глазки вдруг стали огромными и полезли из пухлого черепа.
– Давай же, – нетерпеливо бросил Фуку Пепенко.
Фук плюнул, постаравшись сделать это солидно. Плевок шлепнулся на высокое чело и некрасиво расползся. Всем показалось, что олигарх сейчас лопнет. Охрана потянулась за оружием. Стриптизерша замерла на шесте, а медвежья башка волшебным образом обнажила клыки. Олигарх напрягся и выплюнул огромное голубое яйцо. Оно стукнуло по ковру и покатилось уже бесшумно.
– Это же голубой карбункул, – проговорил Пепенко с несвойственным ему ошеломлением.
– Не знаю, откуда он взялся! – каркнул олигарх.
Поделиться книгой: