Помоги проекту - поделись книгой:
И тут Выксберг ударил мальчишку клинком, словно вымещая на нем всю свою ненависть ко мне.
Ах ты скотина!
Я дважды щадил бывшего барона, но в третий раз — это уже излишество. Можно простить дурака, но убийцу — никогда. Отбив клинок, который держала трясущаяся рука, пнул носком сапога по колену экс-барона, а потом проткнул ему грудь, давая бывшему Выксбергу благородную смерть, а не ту, которой он заслуживал — сдохнуть от холода где-нибудь под забором.
А вон еще один из разбойников, сбитый жеребцом с ног, пытается встать, да еще и тянется за копьем. Древко ухватил, молодец, даже к себе потянул, но лучше бы ты лежал, тогда бы и жив остался. Если бы очень тихо лежал…
Этот еще шевелится? И тоже тянет ручонку к оружие? И зачем, спрашивается ты их тянешь? Ладно, помогу ему отойти в мир иной, пусть не мучается.
Сегодня днем у меня было хорошее настроение, а вот, испортили. Значит, живым отсюда никто не должен уйти. Разве что мальчишка.
Жив он или нет?
Нет. Голова разрублена и хотя факел погас, и я не вижу глаза, но я и так знаю, что они уже остекленели. Что ж, маленький бандит. Пожелаю, чтобы в ином мире тебе было лучше, нежели здесь.
Я разговаривал с товарищами, пытаясь в разговоре выплеснуть свою вину, ходил на исповедь к патеру, и все наперебой говорили, что моей вины в смерти мальчика, прятавшегося за ковром, нет. Говорили — мол, шла война, и так получилось. И не я начал эту войну, а был лишь одним из наемников, пусть и командовавшим отрядом.Все понимаю, но все равно до сих пор не могу себя простить, хотя и верю, что, если бы я не ударил мечом по ковру, скорее всего, меня не было бы в живых. Но в тоже время, иной раз корю себя, что не почувствовал шевеление чуть-чуть пораньше и не метнул клинок за долю секунды до выстрела из арбалета. Возможно, что мой капрал и остался бы жив? И как же такое возможно, чтобы и убитого мальчишку жалел, и себя корил, за то, что не убил его раньше? Право слово, не знаю. Как-то это все умещается.
И я не стал давать клятвы — мол, никак и никогда не обнажу свое оружие против ребенка.
Жалко ли мне было этого мальчика с погасшим факелом? Врать не стану — вовсе не жалко. Не стану гадать — что бы из него могло выйти, попади он к другим людям. Сомневаюсь, что из него получился бы достойный гончар или сапожник. Вот, взрослый убийца вполне мог вырасти.
Мальчишка-факельщик тоже бандит. Чем-то он даже хуже взрослых, потому что именно сам и заманивал людей в ловушку. Если подумать, то он должен разделить судьбу своих старших товарищей. Только вот, рука у меня на него бы не поднялась. Может, это и хорошо, что его убил не я, а Выксберг? И маленького преступника нет, и я свои руки не запачкал. Не взял, скажем так, на свою совесть еще одну юную жизнь. Но из-за этого становилось еще противнее.
Живых тут больше никого не осталось. И я поработал, да и гнедой приложил копытом. Или приложился, но здесь без разницы. Надеюсь, в Урштадте на какое-то время станет почище и добрые бюргеры смогут спокойно ходить по темным улицам. Но еще лучше отправить кого-нибудь в Ратушу. Точно знаю, что горожане отдают часть своей прибыли в городскую казну. Неужели средств не хватает, чтобы наладить освещение? Можно даже и самому съездить и предложить установить в городе фонари. Нет денег? Так пусть хозяева домов озаботятся и установят фонари. Впрочем, тоффель с ними, оплачу все расходы из собственного кармана. Что там потребуется? Дерево под стойки, железо — то есть, сами фонари. Что там еще? Стекло — слишком жирно, сойдет и слюда. Еще масло. Ладно, авось да не разорюсь. Вот, разве что — фонарщиков пусть город сам ищет и он же оплачивает работу.
Кое-как отер клинок об одежду одного из убитых. Даже противно трогать. Вернусь домой, обязательно почищу как полагается и заточу.
Где-то должен валяться меч Выксберга. Нет, искать в потемках не стану. К тому же, когда я отбивал клинок, то угадал по звуку, что он выкован из железа, а не из стали. Неважный экспонат для моей коллекции оружия. А вот где мой мешочек с деньгами? Если порвался и монеты рассыпались, то в темноте собирать трудно. Верно, придется либо искать факел, либо ждать рассвета. Но ни того, ни другого не хотелось. Но и деньгами бросаться не след.
— И-го-го! — напомнил о своем присутствии гнедой.
— Подожди, я мешок с деньгами поищу.
— Го!
Ну вот, жеребец уже отыскал мешочек и без меня, а теперь придерживал его копытом. Это на тот случай, если бестолковый хозяин его в темноте не увидит. Устроив свою казну, закрепив ее, как следует, я вскочил в седло и мы потихоньку поехали. Дороги узкие, незнакомые, но дорогу до центральной площади мы найдем и без факельщика. Вон, месяц высунулся из-за облаков, указывая своими рожками на шпиль Ратуши. На шпиль и поедем. А оттуда отыщем и выезд к Чертовым столбам.
По дороге я снова принялся корить себя, уговаривать — мол, пора бы и повзрослеть. Ведь как должен был поступить нормальный человек, отправляющийся за деньгами или возвращающийся с оными? Не возвращаться затемно, брать с собой охрану и, ни в коем случае не доверяться «случайному» мальчику с факелом. Ведь мы с Гневко сразу поняли, что нас заманивают в засаду. Так нет же, полезли, хотя пора бы уже стать умнее.
Но с другой стороны — какого тоффеля мне надо прятаться? Но нужно поговорить с городским советом на предмет освещения городских улиц. Впрочем, озадачу этим делом господина Мантиза, пусть думает и решает все финансовые вопросы. Ростовщик еще и выгоду сможет заполучить.
Глава пятая
Суд Артакса
Разумеется, к ужину я опоздал. Наверное Кэйт готовилась выразить свое недовольство, но завидев меня, перемазанного кровью, оставила при себе все заготовленные слова, переполошилась и принялась осматривать любимого мужа. А следом примчалась Курдула, присоединившаяся к своей хозяйке и воспитаннице.
Меня трясли, крутили и вертели, ощупывали, а мне было одновременно и смешно, и очень приятно. Вот, только что, старина Томас вместе с Генриком, точно также причитали, расседлывая Гневко и осматривая жеребца от макушки до крупа. Я-то уже знал, что с гнедым ничего не случилось, но пусть посмотрят, оно и не хуже.
С трудом удалось убедить своих женщин, что кровь, испачкавшая одежду, чужая, а на мне нет ни царапины и, вообще, я готов помыть руки, смыть кровь со щек, а переодеться можно потом, потому что жутко проголодался, а что одежда в крови, так ничего страшного, бывало и хуже, но это лучше, чем выходить к столу без одежды. Кто меня тут видит-то? А ужин я готов съесть и остывшим.
Но нет. Уж коли жив и здоров, так еще немножечко подожду, не умру, а пока ужин подогревают, то будь добр — мыться и переодеваться. По мнению Кэйтрин, негоже графьям выходить к столу грязным, словно пикша болотная и, неважно, видит ли его кто, или нет.
С чем бы другим я поспорил, и на своем бы настоял, но «пикша болотная» в устах любимой супруги меня убедила. И где она это сравнение подцепила? Уж если Кэйт сравнивает мужа с кабанчиком, бегающем по болотам, которому все равно, как он выглядит (свинки-то все равно любят!), так и на самом деле, придется вначале привести себя в порядок, а потом усаживаться за стол.
Вздохнув, пошел мыться. Еще раз вздохнул — так и не озаботился завести личного камердинера, а горняшек Кэйт к помывке тела супруга не допустила, так что пришлось графине и баронессе самой сливать на меня воду.
После ужина мы с Кэйтрин проговорили полночи. Разумеется, у меня имелись более интересные планы на эту часть суток, но пока не выслушал все, что хотела сказать о моем поступке супруга, эти планы реализовать не удалось. Пришлось даже пообещать, что впредь я не стану поддаваться порыву искать приключения на то место, которое опирается на седло. Но с другой стороны — я же не обещал, что приключения сами меня не отыщут?
Но, в конце концов, мир между супругами, к их обоюдному согласию восторжествовал.
Утром, после того, как Курдула порадовала нас завтраком, Кэйт не предложила сыграть с ней партию в шахматы, а повела себя очень загадочно. Я бы даже сказал, подозрительно.
Если любимая женщина начинает ходить кругами, хитренько посматривает, скорее всего, она готовит тебе какую-то каверзу! Не такой уж я великий знаток женщин — вообще не уверен, что таковые знатоки имеются, но Кэйт я немножечко изучил. Так каверза или большая пакость?
Сейчас и выясню.
— Госпожа баронесса, — покосившись на жену, спросил я. — И что означают ваши хитрые глазки?
— Дражайший мой господин, любезный граф, — медовым голосом произнесла моя вторая половинка. — Сегодня к вам пожалуют жалобщики.
— Жалобщики? — удивился я, прикидывая, кто же ко мне может пожаловать? Мои арендаторы ходят к хозяину земель очень редко, предпочитая разбирать все споры и ссоры самостоятельно, да я и сам не слишком люблю, когда ко мне обращаются с просьбой разрешить споры. Вот, было как-то, уже давненько, когда пришлось решать запутанный спор о меже, но я тогда нашел выход из положения. Выход отыскался случайно, но все равно, слегка возгордился — какой я умный! Но жалобщиков, дела которых необходимо разрешать, не люблю. Ведь мне придется принимать какое-то решение. А я человек добрый, поэтому могу принять и неправильное. Вон, фон Силинг уже сделал вывод, что мне нельзя поручать разрешение таких споров, потому что могу пожалеть, а судья должен быть не только неподкупным, но и безжалостным.
— Жалобщиков два, а вот ответчица у нас одна, — принялась пояснять Кэйт. — Жалобщики из моих мастеровых, а ответчица — вдова твоего арендатора.
— Так ты сама тогда и разрешай, — обрадовался я. — Раз это твои люди, ты их знаешь, тебе и судить.
— А селение моих рудокопов и мастеровых стоит на твоей земле, — парировала Кэйт. — Поэтому, согласно законов Силингии, они подлежат суду хозяина земель. И за ответчицу ты должен вступиться, как хозяин.
Обычно бывает наоборот. Женщина подает жалобу на двух мужчин. А здесь… Но разбирать тягомотину (наверняка!), все равно не хотелось.
— Кэйт, у тебя совесть есть? — хмыкнул я. — Мне же уже сообщили, как ты недавно творила и суд, и расправу. Сколько человек приказала выпороть? Троих? А со скольких штраф взяла? С пятерых? Судила, и мне даже полсловечка не сказала.
— Юджин, тут совершенно другое, — фыркнула супруга. — Мой суд — это чисто мое дело, он не касается личной жизни. Тут ты ни каким боком, да и поместье Выксбергов числится лишь в моем владении. Я наказала тех, кто за моей спиной договаривался с тангарами о продаже свинца. Я продаю фунт за десять пфеннигов, а они хотели продавать за семь. Они бы на моем свинце хорошо заработали, гномы тоже, а мне-то зачем деньги терять? Я приказала выпороть тех, кто с гномами договаривался, а оштрафовала тех, кто о том знал, но вовремя не сообщил. А мастера, на чьем участке все это происходило, уволила без жалованья.
А ведь для тангаров неплохая прибыль. Сэкономить по три пфеннига с фунта, а Кэйт не фунтами продает, а стоунами. Кэйт как-то сказала, что тангары берут у нее по десять возов свинца в месяц. Один воз — что-то около двадцати пяти стоунов, значит, две с половиной тысячи стоунов в месяц. Можно подсчитать — сколько это в фунтах, чтобы понять размер прибыли, но лень. Был бы этот свинец моим, подсчитал бы, а коли он Кэйтрин — так пусть жена сама и считает. Понятное дело, что «утруска» пройдет лишь с частью возов, но все равно — убыток.
— Тебе про вороватых мастеровых сами тангары рассказали? — поинтересовался я.
— Как же, расскажут они, — ухмыльнулась супруга. — Сама узнала…
Ишь, а я-то рассчитывал, что тангары — ребята честные, тем более, что муж их нынешнего делового партнера, то есть, партнерши, кавалер высшего ордена, да еще и «почетный гном». Держи карман шире. В таком деле, как торговля, честность прямо-таки противопоказана. А то, что «слово гнома крепче стали» — полная ерунда, чтобы о том не писали в книгах, которые я люблю читать.
— Молодец, — похвалил я Кэйтрин.
— Это я тебе должна спасибо сказать. Воспользовалась твоим советом. Не хотела, но пришлось.
А то! Я ведь давненько советовал Кэйтрин обзавестись верными людьми, что станут ее информировать о некоторых делах, которые мастеровые могут проворачивать за ее спиной. Она ерепенилась — мол, а как же дворянская гордость? но прислушалась к здравому смыслу. И не прогадала, кстати.
— Я даже подумала — а не стоит ли выплатить тебе премию за дельный совет? — сообщила Кэйт.
— И что надумала? — заинтересовался я.
— Решила, что премию я тебе выплачивать не стану, а лучше сделаю подарок, — загадочно улыбнулась Кэйт.
— Неужели книгу? — замер я, в ожидании счастья.
— Именно! — царственно кивнула Кэйтрин, а потом, словно заправский жонглер, вытащила откуда-то манускрипт и помахала им в воздухе: — Вот! Новые приключения твоего любимца Ульдемира, начальника тайной стражи.
Я едва сдержался, чтобы не запрыгать от радости. Но так как я человек солидный, да и граф, то ограничился тем, что просто поцеловал супругу.
— Кэйт, я тебя люблю! — признался я, а потом нахмурился. — А почему лавочник сказал, что у него нет новой книги?
— Это я попросила, — улыбнулась Кэйт. — Если бы ты сам купил новую книгу, откуда бы взялся подарок?
Я радостно протянул загребущую лапу за книгой, но супруга быстренько спрятала сокровище за спину:
— Получишь после того, как разберешь жалобу.
Эх, женщины. Ваше имя — коварство.
И в этом я еще раз убедился, когда вышел во двор, чтобы рассудить этот спор, претензию… Или, как правильно? Я даже и слов-то не подберу.
А мне пришлось влезать в парадный камзол, цеплять на шею золотую цепь. Кэйтрин хотела, чтобы я еще что-нибудь нацепил, чтобы выглядеть повеличественнее, но нет, дудки. Я перед королями и герцогами не вижу смысла важничать, а уж мастеровые и вдова арендатора, тем более обойдутся. Но Кэйтрин уперлась. Дескать — на суд соберутся пейзане, пусть любуются своим хозяином. Ну, не буду спорить из-за пустяков.
Суд решил проводить прямо во дворе. Не в столовую же звать просителей? Там и места нет, да и не люблю, когда в мой дом приходят посторонние люди. Слуги — еще куда ни шло, а остальным там делать нечего.
Я приказал вынести мне стул, а остальные могут и постоять. Нет, для Кэйт тоже притащили стул, только поменьше.
Просителями оказались двое мастеровых, проживавших в новом селении, что отстроила Кэйтрин для своих работников — тех, кто очищает собранный свинец. Два парня, лет по двадцать пять-двадцать семь, где-то даже и симпатичные. Странно даже, что они до сих пор не обзавелись семьями. Впрочем, ремесленники и прочий мастеровой люд, в отличие от пейзан, женятся позже.И женщин в этих местах отчего-то меньше, чем мужчин. Неудивительно, что предметом их спора стала фрау, пусть и слегка постарше парней. Я бы дал женщине лет тридцать — тридцать пять. Не скажу, что красавица, но неплоха. А еще — у вдовы арендатора наличествовал животик. Сколько месяцев? Ну, не меньше пяти, а то и шести. Как бы не родила, возись тут с ней. Покосившись на слугу, приказал:
— Принеси табурет.
Тот не враз понял, зачем нужен табурет, но я уже приучил своих слуг, что переспрашивать не стоит, а нужно делать то, что приказано. Так что, сиденье для беременной женщины было принесено. Пресекая благодарности (не надо благодарить, главное — рожать не вздумай раньше времени, что я тогда стану делать?), спросил:
— Итак, господа, что вы хотите?
Парни переглянулись. Потом, не сговариваясь, заговорили в один голос:
— Хотим мы, ваше графское сиятельство, жениться на фрау Эмме.
— Оба сразу? — с иронией поинтересовался я.
Парни еще раз переглянулись, почесали затылки, а потом выдали:
— Мы бы согласны и оба, но патер сказал, что по божественным и человеческим законам у женщины может быть только один муж, а у мужчины только одна жена.
Вот тут они правы. Читал я как-то древнюю историюкакого-то далекого народа, где семеро братьев были мужьями одной жены. И, ничего, как-то решали свои дела. Но здесь, в Силингии, как впрочем, и в других местах, где мне доводилось жить, такое запрещено.
А ведь нечто подобное в моих краях уже было. Точно. Два года назад мне пришлось разбирать дело, касающееся возвращения мужа, считавшегося погибшим. А его женушка успела выйти замуж за другого и родить ребенка. Бывший покойник имел полное право выгнать второго мужа и жить со своей прежней супругой, но он предпочел жить втроем. И женщину и ее двух мужей ситуация устраивала, а мне до всего этого вообще дела не было, вот только пастор, узнав о неприятном для него происшествии, наложил епитимью на все троицу, а заодно и на меня, потому что хозяин не принял верного решения. И что, мне опять придется отдуваться за своих крестьян? И на какого тоффеля мне это надо?
— Так вы бы сами и решили, между собой, — пожал я плечами. — Зачем ко мне-то приперлись?
— А мы не можем решить, кому жениться, — вздохнули парни. — Вы граф, вы хозяин земли. Поэтому вы и должны решить, кто станет мужем Эммы.
— А кто отец будущего младенца?
Народ принялся улыбаться, а взгляды всех присутствующих скрестились на фрау Эмме. Но та только загадочно улыбнулась, потом с нежностью провела по своему животу. Она что, не знает? Так тоже бывает.
— Я отец! — гордо заявил один из парней, а второй, не желая отставать от приятеля, тоже сказал:
— Я отец.
Зеваки, собравшиеся поглазеть, уже хохотали. Махнув рукой — молчать, мол, а не то всех выгоню, я призадумался.
Ну, очень странное дело. Вдовушка, которая после смерти мужа «привечает» молодого любовника — дело житейское. Двое любовников — это похуже, но и такбывает. Разумеется, очень нередко вдовушки и беременеют. И порой сами не знают, от кого. Но вот чтобы оба любовника явились, признали отцовство и пожелали, чтобы женщина вышла за кого-то из них замуж — такого в своей жизни не помню.
— Госпожа Эмма, —спросил я, напустив в голос должную строгость. — Как я понимаю, что после смерти своего законного мужа, вы принимали у себя обоих молодых людей?
— Да, ваша светлость, — кивнула женщина, сделав вид, что ей очень стыдно.
— Но вы не знаете, кто отец будущего ребенка?
— Не знаю, ваша светлость, — вздохнула женщина.Еще раз вздохнув, сказала: — Я не могу сказать, кто отец моего ребенка, потому что Пьети и Рейз бывали у меня либо через день, либо в один день, но в разное время суток.
Я поморщился. Старый наемник — он далеко не ханжа, но даже ему лучше не выкладывать подробности.
— А за кого бы вы сами хотели выйти замуж? — поинтересовался я.
Поделиться книгой: