Вопреки всему [Сборник]

Советский офицер был прибит крупными коваными гвоздями к кресту. Сапоги с него были сняты, гитлеровские мародеры приравняли их к боевым трофеям, гвозди вбиты прямо в кости ступней, в подъем. Такие же гвозди вколочены и в ладони, квадратные утолщенные макушки загнуты и впрессованы в мякоть, в пальцы, в размозженные кости.

Увидев замученного капитана, Куликов остановился и, тяжело вздохнув, заскрипел зубами. В горле возникла твердая соленая пробка, закупорила проход воздуху — ни туда ни сюда…

— С-суки гитлеровские, — просипел он, — ни дна вам ни покрышки!

Он вгляделся в лицо капитана и неожиданно вздрогнул — узнал его. Это был их ротный, Бекетов, командир, всегда старавшийся разделить долю своих солдат, ничем не выделявший себя, часто деливший с ними свой офицерский паек.

— Господи… — надорванно прошептал пулеметчик. — Господи! — Поморгал часто, отвернулся в сторону, чтобы второй номер не видел его глаз.

Янушкевич съежился, словно бы в живот ему всадили кулак, сморщился, как от боли, на мертвого капитана было страшно смотреть, глаза склеивались сами, без всякого веления, лишь бы этого не видеть, все погружалось в красный рябой туман. Второй номер не выдержал и застонал.

А может, и не он это стонал, а Куликов?

Несколько минут Куликов находился в оцепенении, потом, с трудом размежив зубы, выдавил из себя:

— Хороший командир был… Похоронить его надо по-человечески.

— А в полку не заругают?

— Ты чего, Янушкевич? Хотя особист, наверное, должен знать, что случилось с Бекетовым.

— Обязательно должен.

— Наша задача другая — отомстить за командира… Интересно, у немцев бог кто — Иисус Христос или кто-то другой?

— Явно кто-то другой, это совершенно точно, — убежденно произнес Янушкевич.

— Либо у них вообще бога нет. У зверей богов не бывает. Не положено. И природа это дело одобрила.

— Нас искать не будут? — обеспокоился Янушкевич.

— Будут. Для нас это хорошо — пошлют народ на поиск… А народ нам нужен очень, — Куликов отстегнул от пояса саперную лопатку, оглядел ее с сожалением — слишком маленькая. Бруствер ею можно поправить, обстукать, уплотнить, лунку для корня дикой клубники выкопать можно, а вот могилу — глубокую, полновесную… нет, не выкопаешь.

Впрочем, фронтовые могилы хоть и штучные, но сплошь да рядом — неглубокие. Копать глубокие ни времени, ни условий, ни подходящего "шанцевого инструмента" у бойцов не было.

Пулеметчик чиркнул лопаткой по земле, подцепил небольшой ворох грунта. Земля была мягкая, легкая — хорошая земля, в такую только семена цветов бросать и выращивать большие душистые букеты.

Следом Куликов подцепил второй ворошок кладбищенского грунта, потом третий. Янушкевич, кряхтя по-стариковски надсадно, начал копать рядом, отбросил в сторону одну лопатку земли, затем другую, третью, выпрямился, чтобы перевести дыхание и в полную силу затянуться воздухом, потом снова начал копать.

На убитого ротного он старался не глядеть — страшно было, по лицу его пробегали неровные тени и, нырнув за воротник гимнастерки, исчезали. Иногда Янушкевич дергался нервно, заходился в кашле и через несколько секунд снова всаживал лезвие саперной лопатки в землю.

— Суки фашистские, чтоб вас приподняло и хлопнуло, — выдыхал Куликов хриплым голосом, оглядывался по сторонам, он все-таки ожидал подмогу, не может быть, чтобы на поиски пулеметного расчета не послали парочку бойцов…

Он не ошибся. Минут через двадцать у церковной ограды появилась пара хлопцев из числа "старичков", тех, что воевали в их роте уже целых две недели, старички закричали горласто:

— Эгей! Мы за вами!

— За нами, за нами, — покладисто подтвердил Куликов. — Включайтесь в работу — могилу ротному надо толковую вырыть…

Увидев распятого на кресте капитана, бойцы разом стихли — не ожидали лицезреть такое, было отчего стихнуть. Куликов всадил лопатку в гору выкопанной земли, скомандовал бойцам:

— Давайте-ка соберемся с силами и… — он споткнулся и, горько поморщившись, умолк. Приходя в себя, помахал в воздухе ладонью. — Давайте снимем капитана с креста.

Тело замученного Бекетова отвердело, не гнулось, толстые кованые гвозди, сработанные в одной из сельских кузниц, не поддавались, чтобы их вытащить, нужны были хорошие ухватистые клещи, а на фронте этот инструмент, как известно, не водится.

И само слово "клещи" имеет другое значение, популярно это слово среди генералов. Каждому из армейских начальников, находящихся на фронте, как правило, очень хочется провести войсковую операцию, которая позволит взять фашистов в клещи, потом этими же клещами вытащить из противника всю начинку, все потроха, проветрить на свежем воздухе, чтобы запаха не стало, и разложить на просушку. Хотя фрицев не на просушку надо раскладывать, а закапывать в землю, чтобы они никогда не проросли.

Кованые гвозди пришлось сшибать прикладом автомата; хорошо, что к торцу приклада привинчена стальная пластина, чтобы было удобно бить всякого подвернувшегося под руку фрица по каске. Приклад и помог, капитана сняли с креста.

— Простите, товарищ ротный, если сделали больно, — на "вы", едва внятно, для себя, пробормотал Куликов. Вновь взялся за саперную лопатку.

Редкая стрельба, доносившаяся до церковного кладбища с городских улиц, затихла, полк их, взявший городок на одном дыхании, лихим броском, дальше не пошел. Когда надо будет двигаться дальше — скажут, из полковой канцелярии придет пакет, следом за передовыми рядами подтянулись тылы, в первую очередь полевые кухни, чтобы накормить солдат.

До церковного кладбища иногда доносились далекие, но очень бодрые вскрики старшин, пробивавшие забитые дымом и пороховой гарью пространство: старшины привезли наркомовскую пайку — водку, ее следовало срочно распределить, разлить по кружкам личного состава и при этом не забыть самих себя. Захотелось выпить и Куликову, но прежде надо было выкопать до конца могилу — это раз, и два — неплохо бы позвать кого-нибудь из командиров и показать тело замученного Бекетова.

Так Куликов и поступил. Рыть могилу в четыре саперных штыка закончили довольно скоро, Куликов заглянул в темный, узкий, пахнущий преющими кореньями прямоугольник и остался доволен, затем осмотрел кресты, находящиеся рядом с могилой ротного, и согласно наклонил голову. По соседству с Бекетовым лежали священники, православные люди, жившие здесь, обихаживавшие эту церковь…

— Ротному тут будет хорошо, — удовлетворенно проговорил он.

— Да, — подтвердил Янушкевич.

Одного из бойцов, помогавших копать могилу, Куликов послал в штаб батальона.

— Топай быстрее, одна нога здесь, другая там, — велел он, — отыщи комбата майора Трофименко… Скажи, что мы нашли замученного капитана Бекетова, вырыли ему могилу… Понял, малой?

— Все понял, товарищ младший сержант.

— Тогда дуй скорее!

Через двадцать минут за старой церковной оградой зафыркал мотор полуторки — приехал Трофименко, сам, лично, с ним — капитан из особого отдела дивизии, с мрачным лицом и новенькой кожаной планшеткой, при ходьбе звонко хлопающей его по боку.

Командир батальона был молчалив, к лицу его прочно припечаталась маска скорби, а вот особист, напротив, сделался необычайно оживлен, единственное что — в могилу лишь не спрыгнул, чтобы замерить ее глубину и ширину, все оглядывался по сторонам, как понял Куликов — искал человека, прятавшегося за могильными холмиками, чтобы записать на бумагу свидетельские показания о гибели капитана Бекетова, но такого человека не было, и лицо особиста нехорошо вытягивалось, тяжелело, будто наливалось свинцом.

Распахнув планшетку, особист сделал короткую запись в блокноте, пошевелил ртом, соображая, что же еще толкового можно сотворить, и командно махнул рукой.

— Закрывайте могилу! — приказал он.

"Интересный мужик, — невольно заметил про себя Куликов. — Вон как интересно он выразился. "Закрывайте могилу" сказал… Не "зарывайте", а "закрывайте". Так могут сказать и говорят только в деревне. Это деревенский говор, сельский продукт".

Собственно, так оно и было — родился особист в райцентре, там окончил школу, затем учился в педагогическом техникуме, в областном городе.

Завернуть ротного было не во что. Как и гроб сколотить было не из чего… Опустили Бекетова в могилу без всякого савана, таким, каким он висел на кресте — босым, окровавленным. Кровь засохла, почернела, гимнастерка и брюки на капитане стали заскорузлыми, твердыми, как жесть.

Когда зарыли могилу и немного осадили ее, прибили лопатками, бойцы хотели дать залп из автоматов, переведя их на одиночную стрельбу, но особист протестующе поднял руку:

— Не надо. Лишняя стрельба сейчас ни к чему.

Он был неправ, этот угловатый деревенский малый, командир батальона покосился на него, но ничего не сказал — похоже, опасался особиста; а ведь стрельба на войне — такой же обязательный звук, как в большой реке шум движущейся воды.

Куликов тоже промолчал, ссориться с особистом ему совсем не хотелось. Если уж майор не ссорится, то зачем же это делать ему?

Помянули ротного вечером, когда вновь возникла стрельба — немцы шарили по пространству и палили во все, что привлекало их внимание, патронов не жалели. Боеприпасов у фрицев было столько, что их хоть в землю для нужд будущих поколений зарывай — никто убыли не заметит.

Красноармейцы же патроны берегли, некоторые сообразительные умельцы даже откладывали один патрон для себя на тот случай, если окажутся в безвыходном положении. Сдаваться они не собирались.

Были и такие хитрецы, которые откладывали для себя два патрона, хотя два патрона, отделенные от общей массы, — это уже роскошь.

В освобожденном городке пулеметчики освоились быстро, заняли целый класс в местной школе, пулемет выставили в открытое окно, стволом в широкий двор, с размеченной волейбольной площадкой, — разметка не стерлась до сих пор, вызывала в душе смутную печаль, смешанную со злостью: если бы не налетчики-фрицы, вторгшиеся на нашу землю летом сорок первого года, жизнь бы здесь была другой.

— Ну что, брат, — сказал Куликов напарнику, — помянем ротного. — Из фляжки он налил водки Янушкевичу в алюминиевую кружку, потом себе. — Хороший был командир, за спины солдат не прятался. Вечная ему память…

Ткнул своей кружкой в кружку Янушкевича, чем-то глухой бренчащий звук удара одной посудины о другую ему не понравился, и Куликов ткнул кружкой снова, сильнее.

— Пусть земля будет ротному пухом, — сказал Янушкевич, залпом опустошил кружку. Водка опалила ему рот, Янушкевич поморщился, будто хватил кипятка, потряс головой.

Куликов это заметил и, не медля больше, опрокинул в рот содержимое своей кружки. Морщиться не стал — пересилил это, отер рукавом губы.

Поразмышлял немного, решая извечный вопрос, выпить еще или нет, решил, что не стоит, и нацепил кружку на пояс, чтобы не потерять ее. Кружку надо было беречь, как всякий боец сберегает свое личное оружие, ибо она в амуниции не менее важна, чем, допустим, походная лопатка или штык, пристегивающийся к винтовке. Извините за столь крамольные мысли, товарищи командиры. Но человек есть человек, он не из железа сработан, ему надо есть, пить, иногда плакать, вспоминая розовое детство или провожая в последний путь напарника по окопу, — слезы тоже дозволены солдату, без них просто не выдержать в раскаленной топке войны.

— Если бы еще столько выделили, то… м-м, — мечтательно произнес Янушкевич, заглядывая в пустую кружку, — то нам бы это совсем не помешало…

Покосился на флягу Куликова, в которой кое-что булькало — и булькало очень аппетитно. Первый номер сделал вид, что намека не понял.

А вторую наркомовскую пайку никто в батальоне не выделит, и если у старшины роты Зинченко она имеется, то явно кому-то принадлежит или принадлежала, старшина отжал ее за счет тех, кто не вышел из боя, и слил пайку в собственный котелок, а сверху плотно прикрыл крышкой. Чтобы никто не только не увидел ее — даже не учуял, запаха не засек… Хохол Зинченко умел делать это мастерски.

— Все ясно, — Янушкевич красноречиво развел руки в стороны, — абсолютно все! — И будто точку поставил. Больше ни на что хорошее в этот громкий, пропахший гарью вечер рассчитывать не стоит: темно и тревожно в наступающей ночи, вот ведь как.

Войска понемногу продвигались на запад, теснили немцев, те сопротивлялись до посинения, но не было в них того запала и той злой бодрости, что имелась в сорок первом году. Да и в сорок втором тоже. Это были совсем другие немцы, из иного материала сработанные, не такие злобные и напористые.

Свой запал они разбавили чем-то жидким еще под Смоленском, затем — под Оршей, под Минском, под белорусским городом с красивым названием Лида. И далее — везде.

За прошедшее время Куликов получил два ранения, нашил на гимнастерку еще две полоски — отметки за ранения, одну желтую — за тяжелое ранение, одну красную… Красная полоска на груди — это ранение терпимое, не тяжелое, с ним люди воевали. И, как правило, хорошо воевали. А желтая полоска — это статья особая, многих, кто был ранен тяжело, медики списывали в обоз, либо отправляли домой. Но Куликову повезло — он остался в строю.

Янушкевичу тоже повезло, его гимнастерку украсила только одна нашивка — красная: второй номер получил скользящее ранение в руку, из госпиталя вышел очень скоро, можно было вообще не ложиться, — с растолстевшей физиономией.

Дело было в том, что начальник госпиталя оказался очень хватким мужиком, хорошо кумекал по части обеспечения, завел свое подсобное хозяйство и всячески старался подкормить раненых бойцов. В госпитале и проявились специфические качества Янушкевича. Он умел ловко, без единого вопля и тем более без визга резать боровков и свинок, и когда выяснилось, что надо срочно завалить четырех пятипудовых боровков, дозревших до кондиции и готовых превратиться в "мясной продукт", он очень легко и быстро сделал это.

И не только это: промыл кишки и приготовил несколько толстых кругов кровяной колбасы, засолил два ящика сала с чесноком — по-домашнему, по-белорусски, почистил и осмолил ножки для холодца и так далее… В общем, оказался очень нужным человеком для госпиталя.

Куликову по этой части повезло меньше, в его госпитале несколько раз ранбольных вообще кормили супом из крапивы, поскольку тыловики не успевали подвезти продукты, но пулеметчика это не смущало, он ел что давали и нахваливал…

Вскоре их батальон, вновь ставший отдельным, оказался в Западной Белоруссии, штабные службы начали обзаводиться польскими картами — граница находилась уже совсем недалеко, еще немного, и бойцы услышат "пшепшекающую" речь и увидят родовитых шляхтичей — к этому надо было готовиться.

В общем, жизнь текла, продвигалась вместе с армией на запад, часто била бойцов — в основном по голове, но иногда промахивалась. Уже это было хорошо. Чем больше промахнется жизнь-индейка, тем будет лучше.

Природа сопротивлялась войне как могла: старалась прикрыть зеленью и фиолетово-розовыми цветами кипрея мертвые гари на земле, замаскировать воронки от гранат: идущие в атаку бойцы, лишенные поддержки полковой артиллерии, прокладывали себе дорогу артиллерией карманной и оставляли свои метки, их природа тоже старалась убрать — и очень многое ей удавалось сделать.

Во время одного из бросков к границе из леса наперерез батальону неожиданно вышли бородатые люди с красными лентами на фуражках, вооруженные в основном немецкими автоматами. Только у двоих из них были потертые, с исцарапанными прикладами советские ППШ. Партизаны.

Партизаны кинулись к солдатам обниматься. Походный строй батальона мигом разломался, бойцы разделились на несколько групп, — напрасно пыжились, кричали что-то командиры, у которых время движения было расписано по минутам, — их никто не слушал. Кто-то из бойцов неожиданно прошил воздух короткой трассирующей очередью — дал салют.

Командир батальона Трофименко рявкнул так, что смолкли не только крики солдат, встретивших партизан, — мигом стихла даже пушечная стрельба, раздающаяся где-то за горизонтом.

— Что вы делаете, мать вашу?! Патронов не хватает, а вы… вы — трассерами! В первом же бою патроны кончатся, чем отбиваться будете? Обслюнявленными табачными чинариками? Комками земли из-под сапог? Тьфу!

Комбат был прав.

Вдруг Куликов заметил знакомое лицо, точнее — знакомую бороду серого цвета, окладистую, росшую от самых глаз, прячущую в буйных дебрях уши, и дай волю этому беспорядочно растущему волосу, он проглотил бы и нос… Что-то кольнуло Куликова внутри, он помотал головой, стараясь освободиться от внезапно возникшего, очень жесткого, давящего обжима горло. Неужели среди партизан он видит дядю Бородая, мастеровитого районного коваля? Он это или не он?

— Дядя Бородай! — неожиданно для себя зычно прокричал Куликов, в ответ на зов тот обеспокоенно завертел головой. — Дядя! — пулеметчик вскинул над собой руку, помахал.

Приподнявшись на носках сапог, дядя Бородай похлопал глазами и очень быстро узнал парня, которому отковал в своей кузне толковый нож, заулыбался. В раздвиге густого волоса чистой белью блеснули крепкие зубы.

— Вай-вай! — вскричал он азартно и громко, как цыган, совершивший выгодную сделку на лошадином рынке, вскинул над собой обе руки, потряс ими. — Вай!

Пулеметчик подбежал к нему, обнялся — приятно было увидеть земляка.

— Дядя Бородай, как же ты попал в партизаны?

— Как всякий член партии — по распоряжению райкома. Так что моя история проста, как печеная в костре картошка.

— Ну и как было в костре, жарко?

— Всякое случалось. Бывало не просто жарко, а очень жарко, даже сапоги подгорали.

— От быстрого бега за фрицами, что ли, дядя Бородай? — Куликов подмигнул земляку и понимающе засмеялся.

— Точно. Как угадал, парень? — дядя Бородай тоже подмигнул — не выдержала душа, обрадовалась встрече со знакомым человеком. — Но должен заметить тебе — мадьяры бегают быстрее фрицев. Тут стояли какие-то вспомогательные части из мадьяров, так молотили мы этих джигитов так, что у них только штаны по швам лопались. А ты, парень, смотрю, уже и командиром успел стать, — кузнец щелкнул пальцем по погонам Куликова. — Молодец! Значит, хорошо воюешь.

— Как получается, дядя Бородай, так и воюю. Раз на раз не приходится, — Куликов ощутил — буквально боком, не видя, — что рядом обозначился второй номер, шмыгает губами, обрабатывая цигарку, не поворачивая головы, обнял его одной рукой: — Это мой напарник.

Дядя Бородай пожал Янушкевичу руку. Тот вспотел на марше, пулеметная станина сидела на нем, как хомут, по обе стороны лица красовались темные, испачканные землей колеса. Куликову очень хотелось порасспрашивать дядю Бородая, узнать, нет ли каких новостей из родного района, от предстоящего разговора у него даже что-то начало тревожно ныть в груди (а с другой стороны, что нового тот мог узнать, находясь в глухом лесу, среди партизан?), но раздался зычный выкрик майора Трофименко:

— Батальон, на месте не задерживаться! Бегом — вперед!

Подчиняясь команде комбата, дружно зашлепали разбитые фронтовыми дорогами кирзовые сапоги, солдаты в батальоне были в основном молодые, из последнего пополнения, еще не обтерлись, не обмялись, но обувь носили б/у — бывшую в употреблении, привезенную из тыла, — все команды выполняли охотно, не то что Куликов с Янушкевичем.

— Дядя Бородай, Бог даст, еще свидимся! — уже на бегу прокричал Куликов кузнецу, помахал ему одной рукой, свободной. Земляк также помахал в ответ.

Всего три минуты длилась их встреча, — время совсем чепуховое, даже в кусты по надобности сходить не успеешь, а на душе у Куликова, несмотря на недавнее нытье, сделалось светлее. Даже петь захотелось, вот ведь как.