Вопреки всему [Сборник]

Командовал взводом и совмещал эти обязанности с обязанностями второго номера Михайлов недолго — три дня.

Через три дня во время атаки на немецкие позиции он был ранен в грудь, споткнулся на бегу и свалился в воронку от танкового снаряда. Бежал взводный налегке, в гимнастерке, строчил на бегу из автомата, иногда останавливался и приседал, чтобы прижаться щекой к прикладу и получше примериться к цели. До немецких окопов, опутанных колючей проволокой, Михайлов не добежал метров тридцать — одного броска хватило бы, чтобы свалиться в траншею фрицев.

Из воронки его вытащил Куликов, шедший в атаке вторым эшелоном, переправил на свою прежнюю позицию, к санитарам, уложил на бруствер и проговорил с болью и неверием в случившееся:

— Как же так, лейтенант?

Тут же выругал себя: не жалейками надо помогать лейтенанту, а другим — Михайлова надо побыстрее доставить в медсанбат. Рассеченная пулями гимнастерка пузырилась у Михайлова на груди, раз из раны лезут пузыри, лопаются на воздухе, значит, ранение в легкие, этот признак — точный.

— Василий, ты это, — силился говорить взводный, — мою телогрейку возьми себе, не то ночью холодно, вообще можешь замерзнуть… Насмерть. Возьми, возьми телогрейку, она тебе нужнее.

Лейтенанта нужно было скорее выносить в тыл, к врачам, если пули сидят в легких, потребуется срочная операция — дивизионные врачи ее сделают.

— Лейтенант, тебе телогрейка тоже понадобится, без нее ты замерзнешь.

— Не беспокойся, я… — Михайлов замолчал и вяло махнул рукой. Потом пошевелил тяжелой, по-мальчишески коротко остриженной головой и заявил неожиданно: — У меня ее все равно где-нибудь сопрут. Между госпиталями. Не стесняйся, Василий, бери. Ночи в марте и в апреле под Смоленском бывают иногда просто лютые. С заморозками.

Так Куликов обзавелся новой телогрейкой. Без нее ему действительно пришлось бы худо.

Не стало Михайлова, и сделалось пустынно, так пустынно, что захотелось выпить водки, хотя Куликов любителем сорокаградусной не был.

Впрочем, когда ему подносили алюминиевую кружку с наркомовской пайкой, не отказывался, не жеманился и не требовал закуски, выпивал без всяких церемоний и речей, а что касается закуски, то он мог закусить и рукавом… Занюхал материю — и этого вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя сытым.

Он подправил саперной лопаткой новую пулеметную ячейку, вырытую ему новобранцами, подбил поплотнее бруствер, углубил слишком мелкую нишу, предназначенную для гранат, в том числе и противотанковых… Гранаты всегда должны быть под рукой.

Возводить укрепление более надежное, капитальное не было никакого резона: отразив две-три немецких атаки, рота Бекетова может переместиться на пару километров, в новую точку, к какому-нибудь полусгоревшему селу, чтобы выбить оттуда противника и занять дома; старые окопы ей никогда больше не понадобятся.

Жизнь пехоты — это жизнь в движении: продирают бойцы глаза рано утром и не знают, не могут просто знать, где будут находиться вечером. А уж пулемет "максим", верный друг, он тем более не знает этого.

Но в любом бою, даже самом малом, пулемет и пулеметчики являются главными фигурами, которые противник стремится уничтожить в первую очередь, по пулеметным точкам, хочу повториться, тогда бьет все, что способно стрелять — кроме оглобель от распряженных повозок, наверное, — пушки, минометы, танки, даже вызывают воздушную подмогу, и тогда прилетают "мессеры" и швыряют бомбы, иногда швыряют очень точно.

Тот мартовский бой был очень тяжелым, к немцам подоспело подкрепление, и они решили потеснить наших солдат. Бой фрицы начали с основательной артподготовки, снарядов не жалели, лес валили беспощадно, землю перемешали с остатками твердого мерзлого снега и превратили в пашню, вслед за валом огня шли плотные цепи автоматчиков.

Красноармейские окопы молчали, Куликов тоже молчал, у него была отработана своя тактика, и обычно он открывал стрельбу, когда до противника оставалось метров пятьдесят, не больше… Если же немцы находились дальше, был нем и неподвижен. И этому имелась своя причина.

Как только бегущие фрицы переступали через пятидесятиметровую отметку, артиллерия поддержки прекращала огонь — боялась зацепить своих… Собственно, это и нужно было Куликову, в ту же минуту его пулемет и начинал свой разговор. Бил Куликов почти в упор, от немецких мундиров только оторванные рукава отлетали, иногда сапоги сваливались с ног сами по себе, бежали куда-нибудь в сторону, изо всех сил стремясь зацепиться за какой-нибудь куст или обмерзший снежный заструг, спрятаться там.

Получалось это не всегда.

Часто случалось, что Куликов сшибал иного резвого фрица с копыт в трех метрах от пулеметного гнезда. Расстояние это было опасным, так близко подпускать врагов было нельзя, но Куликов предпочитал рисковать и подпускал. Так ему казалось надежнее — фриц не имеет ни одного шанса уйти.

Плохо было другое — перебои с патронами: снабжение отставало от рвущихся вперед окопников, поэтому Куликов все чаще и чаще настраивал "максим" на одиночную стрельбу. Это, конечно, смешно, даже трогательно — скорострельный пулемет, плюющийся одиночными выстрелами ("Все равно, что из пугача бить шоколадными батончиками, — прямо в рот", — смеялся старшина, заведовавший красками, гвоздями и тряпками в штабе батальона), но иного выхода не было…

Иначе бы у расчета вообще не осталось ни одного патрона.

Немцы, наступая, старались побыстрее, без потерь одолеть низину, подступавшую к высоте, недавно занятую ротой Бекетова, петляли по-заячьи, шарахались, что-то выкрикивали (явно выпили для бодрости) и подбегали все ближе и ближе.

Но открывать стрельбу было еще рано, надо было выждать и одной очередью положить десятка полтора фрицев, вторым махом приземлить столько же, а уж потом перейти на одиночную стрельбу.

Решение было верное.

Немцы, взбодренные тем, что противник молчит, убыстрили свой заячий бег, потом еще раз увеличили скорость — им очень важно было на крыльях влететь в красноармейские окопы и воткнуть там в бруствер, в то же пулеметное гнездо фашистский флаг со свастикой…

— Вот вам, — Куликов выкинул перед собой руку с крупной мозолистой фигой, — вот что, а не тряпку со свастикой в наших окопах!

Он приник к пулемету, глядя в прорезь, вырубленную в щитке, примерился, повел стволом вначале в одну сторону, потом в другую, крякнул, словно бы этим утиным звуком хотел завести самого себя, и дал длинную очередь.

Патроны на этот раз не пожалел и правильно сделал, сам впоследствии похвалил себя за это, немецкая цепь словно бы в бетонную стенку воткнулась, остановилась и, осев внезапно, покатилась с возвышения вниз. Очень шустро покатилась, просто посыпалась, будто перезрелые яблоки с урожайной ветки.

За первой очередью Куликов дал вторую, такую же урожайную, поморщился, словно бы у него внезапно заболели зубы, и перешел на одиночную стрельбу, пулемет его научился делать и это, щелкал фрицев мастерски, как очень опытный стрелок, — снайпер, можно сказать.

Поняв, что высоту им с одного раза не взять, немцы начали оттягиваться на перегруппировку. Это было хорошо. Нормально было, вот ведь как, и вообще так должно быть всегда, — но плохо было другое: немецкие минометчики засекли Куликова, вывели в своих расчетах его точные координаты и открыли огонь.

Только по нему одному огонь, поскольку понимали, что пока работает пулемет, в атаку на высоту можно не ходить — бойкий тупорылый "максим" не даст ее взять.

Одну мину фрицы положили слева от пулеметного гнезда, вторую сзади и смели часть стенки у окопа, третью вогнали в окаменевшую намерзь справа, а четвертой миной накрыли самого пулеметчика.

С низким суматошным воем, взбивая снопы раскаленных брызг, она всадилась в земляной бруствер, прикрывавший пулемет, и в несколько мигов раскидала его, "максим" откинула в сторону на несколько метров, самого Куликова закидала кусками глины, обрывками кореньев, погнутыми железками.

Но не это было главное. Куликова ранило — вот что было плохо: один осколок повредил ему руку, второй шваркнул по лицу, раскроил висок, третий пробил горло.

Сознание Куликов не потерял. Пока он выгребался из завала, соседи-бронебойщики приволокли пулемет, всадили колеса в мягкую дымящуюся землю, постарались сделать это поглубже, чтобы хоть вывернутый наружу грунт был "максиму" защитой — ведь бруствера-то уже нет, затем помогли Куликову, выдернули его на свет Божий.

— Давай, друг Василий, приходи в себя быстрее… Сейчас немцы снова попрут. Пулемет еще надо в порядок привести. Чем тебе еще помочь?

А у Куликова перед глазами все озарено страшноватым розовым светом, плывет все, качается, прыгает из стороны в сторону, дышать совсем нечем, болит все: и голова, и руки — обе, и плечи… Но сознание не исчезает, при нем оно, а раз это так, то и человек держится, живет, может соображать и сопротивляться.

Лента с патронами была вставлена одним концом в приемник пулемета, второй конец болтался смятой плоской змеей, испачканной грязью, мокретью с прилипшими к ней крошками мусора и земли, ленту надо было обязательно почистить, вытереть насухо. Иначе вся эта пакость попадет в механизм, лента тогда забуксует.

Кровь тонкой темной струйкой вытекала из пробитой глотки на телогрейку, в ране что-то сипело, пузырилось, было больно, но Куликов старался не обращать внимания ни на боль, ни на сипение, стискивал зубы, сдавливая стоны, и куском старой портянки протирал ленту, набитую патронами.

Бронебойщики как могли, помогали ему и были готовы помогать еще, но Куликов протестующе покачал головой:

— Все, ребята… Хватит. Идите в свой окоп.

Закончил он работу без петеэровцев, в одиночку, потом проверил пулемет и со стоном улегся на вывернутую из-под снега землю, пахнущую кислым дымом.

Когда немцы вновь полезли на окопы роты Бекетова, он приник к щитку, проверяя, видны ли в прорези торопливо семенящие конечностями фигурки либо, напротив, тонут в недобром весеннем тумане.

Немцы не только были видны в прицельной прорези, не только не расплылись, чего он очень боялся, а изображения их сделались четче, резче, можно было даже разобрать их лица — угрюмые, прикрытые тенями, отбрасываемыми краями касок.

Перед наступающей цепью, словно бы страхуя ее, взорвались две мины, осколки плоско прошли над землей, не зацепив ни красноармейские окопы и тех, кто в них находился, ни наступающих фрицев, минометчики знали, что делали, своих старались прикрывать.

Куликов прикинул: сколько метров до немецкой цепи? Выходило, что не менее ста.

Надо было еще немного подождать. А он уже почувствовал, что находится на исходе, силы покидают его. Если он отключится, то рота Бекетова без его пулемета долго не продержится. Вот нелады-то, а! Куликов достал из кармана старый, выстиранный с мылом бинт, который хранил при себе на всякий случай, обмотал себе горло. Вкруговую.

Бинт начал неспешно намокать кровью. Куликов поправил его на шее, подивился тому, что не чувствовал боли: что-то в нем онемело, сделалось чужим, мертвым… Поэтому боли и нет. Но это пройдет, поскольку связано с нервами, с перекрученным внутренним состоянием, с осколками, посекшими его и что-то обрезавшими в теле, а все, что связано с нервами, на фронте проходит быстро… И в общем, здесь не та обстановка, чтобы разыгрывать из себя обиженную дамочку.

На глаза наползла муть, он аккуратно, чтобы не растревожить продырявленное горло, потряс головой, вновь нехорошо подивился тому, что боли по-прежнему нет. Он что, уже умер? Мертвый?

— Вася! — выкрикнул кто-то из-за спины, из окопа. — Ты держись! Не умирай. Без тебя немцев мы не сдержим.

Длинная речь. Этот парень чего, в довоенную пору вернулся, на комсомольском собрании выступает?

Минометы тем временем замолчали. Рота Бекетова, здорово поредевшая в последние два дня, тоже молчала: бойцы берегли патроны. С другой стороны, бойцы ждали сигнала, а сигналом, как правило, была очередь, выпущенная из "максима" Куликовым. Но пулеметчик молчал, он тоже ждал.

Над головой уныло посвистывал ветер, он уже облетел высотку кругом несколько раз, искал чего-то, но все впустую — не нашел. Хоть и суматошный был ветер, но живой, он видел Куликова и сочувствовал ему.

Атаку благополучно отбили — во время боя Куликов, находясь буквально на краешке сознания, слышал, как его и слева и справа подбадривали из окопов:

— Держись, брат! — и реагировал на эти голоса, держался. Из последних сил держался, из пулемета стрелял, как из винтовки, одиночными, — стрелял метко. А потом неожиданно пришла помощь — из-за спины выбежала свежая цепь бойцов, выкатилось несколько танков — популярных тридцатьчетверок и фрицы разом ослабли, побежали.

Немецкая артиллерия попробовала остановить свежие силы огнем, но не тут-то было, а вот Куликова этот заградительный огонь зацепил — осколок всадился ему в живот.

Через несколько минут он потерял сознание и уже не видел, как вместе с подкреплением в атаку пошел весь их батальон. И не узнал, что на помощь пришли бойцы 49-й гвардейской дивизии, специально брошенной в прорыв, чтобы поскорее выбить немцев из Смоленска.

Гвардейцы — свежие, не уставшие от изнурительных боев, хорошо вооруженные и одетые, — рванули вперед с такой скоростью, что обгоняли даже удирающие немецкие танки, не говоря уже о пехоте, у которой от утомительного бега с ног слетали сапоги, оставались в грязи вместе с брошенными автоматами и винтовками.

Ударили гвардейцы настолько сильно, что вечером того же дня на позициях роты Бекетова появилась похоронная команда, состоявшая в основном из стариков — людей опытных и мудрых, в свое время вдоволь повоевавших.

А похоронщики обычно не рискуют, на старости лет делают это все реже и реже, подбирают убитых солдат и укладывают их в братские могилы лишь тогда, когда фронт, передовые окопы оттягиваются на восемнадцать — двадцать километров от тыловых сил. Именно на столько, меньше нельзя, потому что на это расстояние обычно бьют дальнобойные пушки, — не то ведь не ровен час, пульнет какая-нибудь шальная пушчонка с длинным стволом и накроет бедных старичков в поношенной солдатской форме…

Дальность похоронщики определяли на слух, подняв над собой обслюнявленный палец и развернув себе к лицу запястье с пристегнутыми к нему часами. Чутко слушали воздух. Они хорошо знали, что в одну секунду летящий дальнобойный снаряд проходит триста тридцать метров… Звук выстрела был слышен хорошо, иногда под ногами даже вздрагивала земля, поэтому стартовое время отрыва снаряда от пушечного ствола старички засекали довольно легко и точно; дальше надо было считать секунды — "вручную".

За одну минуту снаряд пролетал без малого двадцать километров, цифирь эту старички давным-давно намотали на ус и эффективно пользовались ею с самых первых дней пребывания на фронте. В общем, можно им было без опаски двигаться вперед или же пора эта еще не настала, старые крокодилы определяли с завидной точностью.

Хоронили они людей в форме сноровисто, быстро — хорошо освоили скорбное дело, в течение часа справились со всеми погибшими в роте Бекетова.

Из пулеметной ячейки старички с кряхтеньем извлекли дюжего солдата в располосованной на несколько частей, основательно пропитанной кровью телогрейке. Один из похоронщиков, седой ефрейтор со сморщенным лицом достал у Куликова из кармана солдатский медальон с фамилией и именем-отчеством, а также с почтовым адресом, по которому надо было отправлять похоронку, протер его тряпочкой… Прочел вслух, вяло шевеля жесткими обветренными губами:

— Куликов Василий Павлович, — потом оглянулся, окинул опытным взором убитых немцев, лежавших по ту сторону земляной ячейки, тянувших руки к пулемету и в такой позе навеки застывших — хоть отрубай им верхние конечности по локоть, иначе яму им надо будет рыть в полтора раза длиннее…

Была бы его воля, ефрейтор вообще не рыл бы для фрицев могилы, но ведь если не вырыть им ничего, они протухнут, завоняют так, что бежать отсюда придется… Километра за три, а то и того больше — четыре или пять.

— Куликов Василий Павлович, — повторил старый солдат, прищурил один глаз. — Хорошо воевал Василий Павлович, толково, раз бруствер для пулемета сумел соорудить из битых фрицев. — Он не выдержал, усмехнулся: — Бруствер из "Хайль Гитлеров!".

Пулемет Куликова был перевернут, щиток погнут, механизм забит глиной — оружейники, наверное, и восстановить машинку уже не смогут.

— Ты чего, Семеныч, застыл, — спросил подошедший к ефрейтору второй солдат, такой же старый, с седыми висками и морщинистым лицом, — покойником любуешься?

— Любуюсь, — ответил Семеныч неожиданно дрогнувшим голосом. — Если бы все воевали, как этот покойник, мы бы давно загнали фрицев назад в Берлин. Видишь, сколько немцев он положил? И все ведь орали "Хайль Гитлер!". А сейчас уже не орут. И орать никогда не будут. Капут всем воплям.

В знак уважения к покойному пулеметчику похоронщики ему даже гроб отыскали — в порядке исключения, поскольку убитых они в лучшем случае заворачивали в плащ-палатку — длинный прочный ящик из-под дальнобойного снаряда.

Подхватили Куликова за ноги, за руки, попробовали уложить в ящик — не влез в него пулеметчик, не проходил по длине, попытались подогнуть ему конечности, втиснуть в гроб — не получилось. Почесав затылки, старики призвали на помощь молодого, старшего среди них — сержанта с. жестким лицом, располосованным длинным глянцевым шрамом — такой след оставил ему на память осколок.

Сержант посмотрел на тело пулеметчика, поприкидывал что-то про себя и сказал:

— Он влезет в ящик, обязательно влезет, надо только поднажать немного.

Сержант хоть и перенес тяжелое ранение, и лицо его украшал приметный боевой шрам, а был молодой, силы в нем еще остались, он встал на тело пулеметчика, надавил всем своим весом, и Куликов вместился в снарядный ящик, вошел целиком… Но правую ногу сержант ему все-таки сломал.

Так что отправился Куликов в свою могилу поломанным.

Старики постарались, вырыли ему отдельную могилу, — мелкую, правда, — в нее воткнули временную рогульку, чтобы люди знали: здесь лежит достойный человек, на дощечке начертали: "Пулеметчик Василий Куликов. Погиб 14 марта 1943 года". Над могилой соорудили небольшой холмик, перекрестили его и передвинулись дальше — надо было еще кое-кого зарыть в землю.

На прощание ефрейтор оглянулся, поправил шапку, косо сидевшую на голове, и сказал:

— По этой рогулине с дощечкой пулеметчика и найдут. И памятник ему поставят. Не такой, как наша рогулька, а серьезный.

Махнул рукой, вздохнул.

Поникло небо, сделалось темным, тяжелым, криво прогнулось над землей. Было тихо, даже орудийных ударов не слышно — откатился фронт к древнему русскому городу.

Откуда-то появились птицы, которых никак не должно было быть здесь, — четыре тонконогих синицы с тенькающими звонкими голосами, уселись на ветки кустов, которые окаймляли проходившую недалеко от высотки проселочную дорогу. Напились воды из лужи, потом переместились к роготулине ближе — любопытно стало, что за растение новое тут выросло… Теньканье их смолкло, словно бы легкокрылые птицы эти столкнулись с тяжелым горем и были им оглушены.

День весенний хоть и длиннее, наполненнее дня зимнего, а все же сильно уступает дню летнему, особенно июня месяца, радующего все живое светом и теплом, вечер четырнадцатого марта наступил очень быстро, сопровождали его жидкие перестрелки, отдельные винтовочные хлопки, но очень скоро вся эта несерьезная трескотня стихла.

Что-то замерло в природе, все живое угомонилось, а мертвое — тем более. В этой тиши, способной в одинаковой степени рождать и тревогу, и спокойствие, несколько девушек — медиков среднего звена — возвращались к себе в санбат. Дорога огибала высоту, которую совсем недавно занимала рота Бекетова, и втягивалась в прозрачный покоробленный лесок, устало успокоившийся в тиши.

Верховодила в группе старший сержант Головлева, она была вроде бы как командир отделения и могла выстроить девушек "во фрунт", имелись у нее такие полномочия, но Маша Головлева ими никогда не пользовалась.

В группе находилась и ее подружка и напарница Клава, хоть и поникшая от усталости, но тем не менее пытавшаяся в такт шагам завести какую-нибудь бодрящую песню. Ведь если не бодриться, то можно вообще согнуться в сухой калач.

У высотки Маша повела головой в сторону воронок, оставленных у подножия танковыми снарядами.

— Здесь наши воевали. Вася-пулеметчик…

— Он сейчас, наверное, Смоленск в бинокль разглядывает. Надежный мужик. Какой-то бабе очень сильно повезет с ним.

— Для начала надо выжить, Клава, — назидательно произнесла Маша, — всем нам… А пока не выживем, не одолеем войну, говорить о чем-то — грех.

— Уж больно ты строга, как я погляжу, — строчкой наполовину стихотворной, классической, знакомой по школе, проговорила Клава.

Маша не выдержала, рассмеялась — нравился ей этот весенний вечер, очень похожий на дивные вечера довоенной поры, нравилось, что в небе не скрипят противно, как большие кожаные чемоданы, крупнокалиберные немецкие снаряды, имеющие способность неурочно возникать в воздухе; кстати, солдаты наши их так, чемоданами, и называют, — довольно пренебрежительно, не свистят пули, вместо них очень нежно подбадривающе посвистывают синицы…

— Девчонки, вы идите, не торопясь, а я кое-куда загляну, — сказала Маша.

— Это куда же "кое-куда"? — спросила самая языкастая в группе санинструкторов младший сержант Дронова, Машина тезка и землячка.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Маша свернула к кустам краснотала, на ветках которого начали проклевываться маленькие твердые почки, присела у небольшого невзрачного холмика и через несколько мгновений услышала идущий из-под земли звук, похожий и одновременно не похожий на человеческий голос… Может быть, даже больше похожий на стон. Насторожилась, стараясь понять, откуда он идет.