Вопреки всему [Сборник]

Черный, наполненный ошмотьями жирного пепла дым полз в сторону пулеметного гнезда, быстро накрыл и расчет "максима", и бойцов с противотанковыми ружьями, и грязную, сочившуюся промозглыми насморочными ручейками линию окопов, в которой находилась рота Бекетова.

— Тьфу, пепел в рот залез, — Куликов брезгливо отплюнулся, — ну словно бы кусок собачьего дерьма на языке очутился, Гитлером пахнет… Весь аппетит из-за этой вони пропадет.

Ругался Куликов, как обычный колхозник, и напарник его ругался точно так же, без вымысла и вывертов, которыми иногда блистали мастера этого дела, — а мастера изобретательной ругани тоже служили в доблестной Красной армии, их призывали, как и всех остальных, вместе с рабочим классом, вместе с уголовниками и даже вместе с теми, кто находился на севере в исправительных лагерях, — различия, как казалось Куликову, не было.

Пулеметчик продолжал пристально вглядываться в начавшую вновь сгущаться стенку тумана, смаргивал с глаз прилипшие соринки, пшено, стаявшее откуда-то сверху и приклеившееся к щекам, к ресницам, застрявшее в полуспаленных бровях, — где немцы, куда подевались?

Похоже, автоматчики из этого шевелящегося марева выветрились, отступили. Может быть, уже где-нибудь около Смоленска находятся.

Смоленск красноармейским частям еще предстояло взять, и жизней, душ крестьянских и рабочих, как разумел Куликов, сгорит в этом костре немало.

Неужели туман стал пустым? Он протер потщательнее глаза, вгляделся в шевелящийся перед ним дымный ворох, готовый проглотить окоп пулеметчиков совсем… Вместе с людьми, с "максимом", с немецкими ранцами, содержимое которых они до сих пор не тронули, хотя желудки к хребтам у боевого расчета прилипли так, что их от костей не отскрести. Есть хотелось очень.

И чего уж говорить о том, что в ранцах — деликатесы, которых в деревне Башево не то чтобы никогда не видели, о них даже никогда не слышали, вот ведь как.

Вдруг Куликов поспешно нырнул вниз, в тень металлического щитка, потянул на себя рукояти "максима". Раздалась короткая гулкая очередь, и из тумана, как из неряшливого облака, вывалилась фигура в немецкой форме, с автоматом, отделившимся от солдата, как нечто ненужное, и отлетевшим далеко в сторону. Куликов тут же подсек немца второй очередью, и фигура повалилась спиной назад в туман, утопая в нем, словно бы в пене, и исчезла.

В тумане вновь завозилась, загрохотала грозно железная громадина, заскрежетала гусеницами. Чуть в стороне от пулеметного окопа на переднюю линию выполз ослепленный туманом немецкий танк, замер на несколько мгновений, пытаясь сориентироваться, настороженное пушечное дуло у него двинулось в одну сторону, потом в другую — танкисты выбирали цель, но и на этот раз выбрать не успели.

Расчет противотанкового ружья оказался проворнее танкового экипажа — ухнул выстрел, тяжелое ружье приподнялось над окопом вместе с расчетом, такая была у ПТР отдача, заряд всадился в броню, точнее — в стальную выемку, расположенную ниже башни, взбил густой сноп электрической пороши, едва сноп отлетел в сторону, как из-под башни повалил маслянистый, с крупными клейкими хлопьями дым.

— Попа-ал! — что было силы закричал петеэровец в очках, Деев была его фамилия, насколько удалось ее запомнить Куликову.

Это была удача: чтобы с первого раза из длинноствольного ружья поразить танк, надо иметь большое везение. ПТР — это не снайперская винтовка, из которой за полкилометра можно срезать оловянную пуговицу с мундира захватчика — первой пулей, а второй пулей, взяв чуть выше, расковырять фрицу ненасытную глотку. ПТР — оружие совсем другое.

Танк дернулся в одну сторону, в другую, содрал гусеницами пласт земли вместе со льдом и снегом, заюзил, втискиваясь задницей в туман и растворился в сером шевелящемся пространстве.

Вот незадача! Колдовство какое-то!

Слишком густой, норовистый туман наполз на смоленскую землю, не в здешних краях был рожден… Вон как стремится потрафить фрицам, укрывает их от окончательной расплаты, от второй пули… Явно чужой туман, специально рожден где-нибудь в климатических лабораториях вермахта.

Сделалось тихо. Лишь ветер сипел где-то вверху, среди сосновых веток, цеплялся на расщепленных стволах за заусенцы, пытался родить новый звук и сконфуженно стихал — был он слишком слаб, чтобы что-то сделать. Пытался даже потеснить туман, обнажить обгорелую, с растаявшим снегом плешь, но сумел оторвать всего несколько неровных, с оборванными кудрями лохмотьев — и ничего больше сделать не смог. Только из сил выбился, последнее, что было у него, израсходовал, и все — ни дыхания в нем не осталось, ни стремления двигаться дальше.

Немцы чего-то замышляли, но опасались действовать вслепую, Куликов втянул сквозь зубы в себя воздух, огляделся и ногой придвинул трофейный ранец поближе.

— Коля, — позвал он напарника, и когда тот отозвался, проговорил голосом укоризненным, наполненным жалобными нотками, словно бы искал пропавшую справедливость, но особо не надеялся, что она найдется, так что ответы на вопросы, скопившиеся в нем, он вряд ли получит: — У тебя кишка кишке фигу еще показывает или уже спеклась?

— Спеклась, ВеПе, — сказал Блинов и тоже подтянул к себе немецкий ранец, сделал это, как и первый номер, ногой, только не так ловко — подцепил комок грязи, испачкал нарядную немецкую амуницию.

— Тогда приступим к расправе над немецкой едой, — проговорил Куликов, будто команду подал, — не отходя от станка. — Пулемет "максим" он назвал на заводской лад станком и имел на это право, да и слово "станок" было хорошее. — Начинай!

— Ты старший, Палыч, ты и начинай. Так положено.

Засунув руку в ранец, Куликов вслепую пошарил в нем пальцами и достал квадратную коробку с нарисованным на ней быком. Про шпроты он уже забыл.

Морда у быка была добродушная, с прищуренными глазками хитрована, решившего сыграть в какую-нибудь картежную игру с сильными мира сего и завладеть их кошельками; рядом с мордой быка красовалась добродушная мордашка розовой, хорошо вымытой (явно с мылом) хрюшки, глядевшей на едока томно и призывно, — значит, в коробке были либо колбаски, либо сосиски, смесь говядины со свининой, либо…

В общем, еда такая Куликову подходила, все мясное он любил, хотя подобное бдюдо попадалось ему нечасто — за все время войны раз восемь, не больше…

Из-за голенища сапога он вытащил нож, привезенный в сорок втором году с гражданки, из деревни, — отбитый вручную на наковальне, обработанный на точильном круге и закаленный в районной кузнице на ремонтно-тракторной базе, — нож этот был даже попрочнее некоторых немецких армейских ножей, да и в руке лежал лучше.

Коваль, командовавший кузницей в районе, — дядя Бородай, заросший густым седым волосом настолько, что видны были только глаза, да в глубоком провале рта — два крепких, опасно крупных зуба, знал некие секреты закалки железа и никому не выдавал их.

Никто не ведал: Бородай — это имя или фамилия коваля, откуда этот мастер взялся и где его родина? Дядя Бородай появился в районе в период коллективизации, когда люди выли от обид, от того, что оказались по "самое то самое", почти по коленки в нищете, хотя раньше имели и коров, и коней, и поросят с курами… Но после коллективизации у них осталось всего по паре кур на нос и все.

Вот и запрягай этих кур, крестьянин, в оглобли, накидывай на них хомут и ставь в борозду, чтобы вспахать собственное поле.

Да и плуг, тот тоже отдан в общественное пользование, его надо теперь брать в колхозе, так же соответственно и разживаться семенами… Вспомнил Куликов деревню свою, вспомнил райцентр и дядю Бородая, вздохнул — завидовал самому себе, тому Ваське Куликову, который остался там, в прошлом…

Коваль просверлил ему в рукоятке ножа два отверстия, потом добавил третье, чтобы можно было просунуть в них заклепки, спросил:

— Ручку сам изладить сумеешь? Или помочь?

— Сумею, — уверенно отозвался Куликов, он уже прикидывал, какая будет у ножа ручка, из какого материала…

Красивые, конечно, бывают ручки у финок, которые делают зэки в лагерях, за проволокой, набирают из цветного плексиглаза, потом обтачивают на станке — получается диво, которое только с радугой и можно сравнить, но плексиглаза, да тем более цветного, он не достанет… Нет в деревне Башево таких возможностей, а вот дерево — скажем, дубовый чурбачок или пара ореховых дощечек — это очень даже может быть.

— Тогда дуй, — сказал ему районный коваль, — чего задумался?

А Куликов и верно задумался, вспоминать всякие истории из своей молодости начал. Совсем не к месту это.

— Благодарствую, дядя Бородай, — сказал он ковалю и покинул кузницу.

Дуб на ручку не пошел — слишком тяжелый и твердый материал, древесину дуба обычными зубами, даже если на них будут надеты коронки, не возьмешь, а вот орех можно взять, орех — мягче, лучше…

Но и орех тоже не пошел — надо было добывать две безукоризненные, совершенно одинаковые половинки и сажать их на металл рукояти, сбивать в единое целое клепками, но нож тогда будет напоминать кухонный, которым чистят картошку и крошат капусту, поэтому Куликов пошел по третьему пути… В районе жил охотник по фамилии Новохижин (хорошая актерская фамилия), так у него Вася Куликов увидел нож с рукояткой довольно необычной, как и в лагерных финках, наборной, — очень удобной и красиво выглядевшей.

Рукоятка была набрана из коры березы, обработана мелкой наждачной шкуркой, хорошо подогнана к руке. Это был прекрасный охотничий нож. Упав в воду, он не тонул — кора, пробковая прослойка ее держала нож на плаву, в морозную пору, когда наборный плексиглаз может впаяться в кожу ладони, кора этого не делала, она сама была теплой, поскольку привыкла греть сам ствол березы… Лезвие при таком раскладе было тяжелее рукояти, и если человек делал ножом бросок, лезвие всегда оказывалось впереди ручки и поражало цель.

В общем, сделал себе Куликов ножик, взял его с собою на фронт и очень берег, несколько раз ему предлагали обменять самоделку на немецкий кинжал — он отказывался, считая красивый, богато оформленный клинок рядовой безделушкой. Самодельный нож был, на его взгляд, штукой более серьезной, хотя и не такой изящной, как нарядное украшение офицеров-эсэсовцев…

Куликов понюхал упаковку с изображением быка и хрюшки.

— Это надо же, в коробок из-под зубного порошка целый бык вместился, — неверяще проговорил он, — или это не бык, а какая-нибудь немецкая химия? И поросюшка эта свинячья — тоже химия… А?

— Химией это никак не может быть, — убежденно произнес Блинов, — немцы химию не едят — желудок не переваривает. Вообще-то они не дураки, в отличие от нас.

— Тс-с-с, — остановил его Куликов, — а если особист услышит?

— Особистов в окопах нет. Не принято.

— Самих-то нет, а помощники их есть, и сколько их, добровольцев этих гребаных, никто из нас не знает.

Второй номер закашлялся, будто бы поперхнулся чем. Выбил кашель в кулак.

— Ты прав, ВеПе, — наконец произнес он. — Но если бы мы знали их хотя бы с затылка или с задницы, в окопах они долго бы не продержались.

Легким движением ножа Куликов вспорол у коробки верх и восхищенно покрутил носом: очень уж вкусно пахло содержимое консервной упаковки… Запах был такой аппетитный, такой влекущий, что… в общем, он пробрал пулеметчика до самого, извините, желудка. Куликов извлек из коробки одну толстую симпатичную колбаску и мгновенно проглотил ее — даже не ощутил, как она очутилась в глотке, на короткий миг задержалась, словно бы раздумывая о своем будущем, потом проворно нырнула вниз и исчезла.

Ну словно бы этой немецкой сосиски не было вовсе. Куликов поспешно, будто бы боясь, что вторая колбаска выпрыгнет из коробки и скроется в ближайшем, источающем грязные слезы сугробе, схватил ее… В эту минуту в тумане громыхнул выстрел.

Громкий был выстрел, орудийный, плотная, спекшаяся в несколько слоев масса тумана дернулась, — видать, на исходную позицию с немецкой стороны, кроме танков, выползла штука покрупнее — штурмовое орудие, оно и выпалило почти в упор по нашим позициям.

Снаряд разорвался далеко за спиной, окопы не зацепил никак, но вред все-таки причинил: из пространства с гнусавым свистом принесся маленький неровный осколок и очень метко зацепил сосиску — срезал большую часть ее… Тьфу! Куликов выматерился. В руке у него осталась лишь пятая часть трофейной добычи, самый корешок.

Еще не осознав того, что несколько мгновений назад осколок мог отправить его в братскую могилу, не поняв, что сейчас он уже должен быть мертвым, Куликов машинально нырнул вниз, за щиток "максима" и только минут через пять понял, что произошло.

— Ну, фрицы! — угрожающе проговорил он, хотел повторить фразу, но во второй раз не сумел одолеть ее, она словно бы прилипла к языку, к нёбу, к зубам, не отодрать и все тут. Непонятно даже, что случилось и вообще каким образом произошло это преображение? Похоже, он онемел на несколько минут.

Огромная масса тумана шевельнулась вновь, прозвучал второй выстрел. На этот раз снаряд, просверлив пространство, ушел еще дальше, взрыв раздался по ту сторону земли, дальше не бывает. Был он совсем тихий и никаких опасений не вызывал.

— Хлебнем мы здесь, Палыч, на этой передовой по полной, под завязку, — удрученно проговорил Блинов и, сдвинув каску на нос, поскреб пальцами затылок. — М-да, под завязку, даже шнурков не будет видно.

Это Куликов ощущал и сам, без всяких подсказок со стороны второго номера.

— Хлебнем, — согласно пробормотал он, — но ночных атак не будет, немцы не любят их, — затем так же, как и второй номер, почесал затылок. — Не умеют они ночью ходить по земле, — добавил он, — спотыкаются… Ноги могут себе сломать, а это, брат Блинов, сам понимаешь, что такое… Ботинки ладные, модные, потом ведь не всегда сумеют купить себе в магазине.

— А зачем им ботинки? Сломанные ноги никакие ботинки не украсят, дорогой ВеПе.

Третий снаряд, прилетевший из тумана, лёг уже близко, один осколок даже скребнул по щитку "максима", звук оказался слабым, поскольку осколок был на излете, а вот горсть осколков потяжелее и повреднее, посильнее одинокой дольки зазубренного металла, всадилась в трофейный ранец, лежавший на бруствере, и вывернула из него всю требуху. Не ожидал Куликов такой пакости в своей фронтовой судьбе, не ожидал… Он чуть не взвыл. Но все-таки сдержался, помотал протестующе головой и проговорил сипло, со злостью:

— С-суки!

В тумане раздались ноющие, с каким-то кошачьим подвывом звуки мотора, — пулеметчик знал этот голос, успел познакомиться с ним ранее… "Пантера" это, новый танк, который поступил к фрицам на вооружение совсем недавно. Услышав неприятный вой, будто в моторе вот-вот сгорит стартер (хотя какой стартер может быть в дизеле), Куликов забеспокоился:

— Коля, давай снимем пулемет с бруствера, не то эта гадина сметет его, — они быстро и ловко стащили пулемет вниз, но оказалось, это и не нужно было, "пантера" развернулась в тумане и ушла, побоялась здесь оставаться, словно бы место это было заговоренное, опасное для нее.

Двигатель вражеской машины завыл, заревел оглашенно, с веток ближайших деревьев, измученных осколками, сыростью, огнем, пулями немецкими и нашими, посыпались куски намокшего обледенелого снега — крепкая все-таки была глотка у механизма, луженая.

"Пантера" отодвинулась в глубину своих позиций, за спешно вырытые гитлеровской пехотой окопы, и затихла.

— Уж лучше бы подошла поближе, гранатой бы взяли, — проворчал Куликов, — а так… Тьфу!

Приближалась ночь.

Линия противостояния, проложенная по кромке леса, укрепилась, вгрызлась в землю — ни туда ни сюда; ни немцы не смогли потеснить наших, ни наши немцев.

Очень уж не хотел Гитлер сдавать Смоленск, бросил на оборону города все, что у него было под рукой, вплоть до солдат, которые в банях мыли шайки, чинили в походных мастерских рваные шинели и заведовали навозом у артиллерийских битюгов.

Наши тоже не могли продвинуться ни на метр — также иссякли силы, требовалось время для накопления их, так что арифметика получалась простая: Смоленск достанется тем, у кого дыхание окажется крепче.

Пулеметному расчету Куликова так и не удалось уснуть до самого утра, ночь была тревожная, с минометными обстрелами и слепой артиллерийской стрельбой, одиночной, до которой фрицы оказались очень охочими… Стреляли по квадратам, на авось, и имели успех — попали в неудачно передислоцировавшийся штаб, управлявший минометным подразделением, и сожгли две машины из отдельного автомобильного батальона, приданного для усиления их дивизии. Об этом Куликов узнал утром от командира роты.

В общем, фрицы сами не спали и другим не давали.

К утру туман сдвинулся, приподнялся над землей. Поскольку он был едок, как кислота, то снега стало меньше; если вчера в лесу почти не было темных проплешин со слипшейся сопревшей травой, то сегодня весь лес был украшен этими неровными, недобро вытаявшими и остро пахнущими гнилью кусками земли.

Похоже, весна решила утвердиться окончательно, раз пошло такое таяние, но, с другой стороны, в России еще при царе Горохе Втором была в ходу пословица: "Пришел марток — надевай трое порток", иногда холод начинал жарить такой, что и трех порток могло не хватить.

Выглянув из пулеметной ячейки, Коля Блинов недовольно поморщился: немцы за ночь, под прикрытием темноты и тумана, уволокли всех своих покойников, а заодно прихватили и их ранцы, набитые едой.

Досадно. Насчет еды надо было бы подсуетиться вчера, а пулеметчики зевнули.

— М-да-а, — протянул Блинов недовольно и выругался. От досады тут не только ругаться будешь, но и локти себе грызть и вьюшку сплевывать себе под ноги. — Лопухи мы.

Куликов хорошо понимал напарника, поэтому проговорил примиряюще:

— Ничего, Коля. Фрицы снова пойдут в атаку и опять нам чего-нибудь принесут. Вот увидишь.

— Уж лучше бы нам старшина приволок бачок с борщом. Все сытнее гитлеровских поросячьих колбасок с завязками.

— Верно, — Куликов не выдержал, вздохнул, — кто на чем воспитан, тот на том и держится. Немцы на колбасках, а мы на борще и хорошей гречневой каше.

— Каждому свое.

— Помолчи, Коля! — Куликов понизил голос. — Говорят, эти слова сам Гитлер придумал. Тьфу!

— Свернуть бы их в трубочку и засунуть ему в задницу.

— Дело толковое. Вопрос только в том, как его исполнить. Возьмись за это дело, а, Коля? Орден получишь.

— Не нужно мне никакого ордена, Палыч, — Блинов нахмурился.

Куликов понял, что зацепил больную точку в его душе: у напарника не было ни одной награды, даже значка какого-нибудь завалящего, и того не было — ни "Ворошиловского стрелка", ни популярного спортивного знака "Готов к труду и обороне".

Впрочем, у самого Куликова тоже ничего не было, хотя он повоевал побольше, и к наградам достойным его представляли — к ордену Красной Звезды, к медали "За отвагу". Но поскольку Куликов числился не штабным работником, а окопным, то его как представляли к награде, так благополучно и отставляли. Отодвигали в сторону, чтобы не мешал.

Вот если бы он был штабным писакой, то тогда другое дело — уже медали три как минимум побрякивали бы у него на гимнастерке.

— Ордена нужны, Коля, — не согласился с точкой зрения напарника Куликов. — Хотя бы для того, чтобы каждый из нас мог рассмотреть их повнимательнее, держа в руке, — как они выглядят? А насчет носить… Можно и не носить.

Утром, перед тем как зашевелились напившиеся кофию с кренделями фрицы, в окопах, занимаемых ротой Бекетова, появились две девушки с брезентовыми сумками, висящими на ремнях. Откидные клапаны сумок были украшены красными крестами, нанесенными по трафарету масляной краской. Девушки были санинструкторами.

У солдат бекетовской роты от удивления глаза чуть наружу не вылезли. А вообще могли бы и на кончик носа скатиться, у каждого воина это индивидуально… Это надо же, до чего дошла забота начальства — полевых медиков прислали! Про такие дела хоть песни пой!

Песен Куликов знал много, а ежели на пару со вторым номером, то в два раза больше. Но петь пулеметчикам почему-то не хотелось. Даже при виде двух ладных девчонок-санинструкторш… Когда Куликов, очень молодой, в общем-то, мужик, смотрел на них, у него в груди начинало немедленно что-то таять, будто там образовывалась некая сладкая пустота, яма — петь надо было бы, но не хотелось.

Да и холодно, промозгло было в окопе, днем из всех щелей, из срезов земли, из-под каждой ледышки сочилась вода — несмотря на серую погоду, частые туманы и тяжелые, пропитанные мокретью, облака накрывали окопы полностью, делали это так плотно, что даже дышать становилось трудно. К вечеру капель переставала звенеть, вода исчезала из-под сапог, начинал прижимать мороз. Сырость пропадала совсем, стенки окопов твердели и, будто кровеносными сосудами, покрывались ледяными жилками, а бойцы сплошь да рядом начинали кашлять.

Вот по этой-то весенней простудной причине в роте Бекетова и появились две санинструкторши. И у одной, и у другой на плечах телогреек красовались свеженькие полевые погоны с медицинскими эмблемами и тремя красными сержантскими лычками. Погоны ввели совсем недавно, поэтому для большинства солдатского люда они были в новинку.