Черный треугольник

Противник заметил какое-то движение в моей стороне и высказал свое недовольство длинной очередью. Пули простучали по доскам сарая за моей спиной. Я замер, затаившись. Настала тишина. То ли позабыл пулеметчик обо мне, то ли ждет, когда я высунусь.

Я отполз немножко в сторону. Выглянул из-за поленницы. Вон пулеметное гнездо, в арочном окне под куполом церкви. Даже цилиндр ствола «максима» различим. И зеленый противопульный щиток.

Я поднял винтовку. Замер. Стал ждать. И когда в проеме появилась неприкрытая щитком голова пулеметчика, аккуратно нажал спуск.

Голова дернулась. Пулеметчик распрощался с жизнью. А я заорал что есть силы:

– Готов!

И пулеметчик готов. И я еще годен на что-то!

Главное, теперь не медлить и идти вперед. Враг лишился основного прикрытия. И мне теперь оставалось только контролировать, чтобы за пулемет не сел никто другой и чтобы не откатили пулемет на новую огневую точку.

Наши бойцы ринулись в атаку. Со стороны обороняющихся прозвучало еще несколько винтовочных выстрелов. Но атакующих не могло сдержать ничто.

Вскоре из церкви стали выводить пленных, картинно задиравших руки вверх и нарочито демонстрирующих свою покорность, – их было четыре человека, и умирать они как-то совсем раздумали. Перед ступенями церкви разложили в ряд тела погибших мятежников. Притащили и пулеметчика, который доставил нам столько неприятностей, ранив нескольких наших боевых товарищей.

– Экий ты везучий, – сказал командир отряда ОГПУ, глядя на меня, как мне показалось, с завистью. – Самого Тиунова шлепнул.

– Вот и конец «Крестьянской вольнице», – усмехнулся я, разглядывая человека, утопившего район в крови. Вряд ли он хотел вот так вот закончить свою никчемную жизнь. Вынашивал планы, надувался от самомнения, злобы и самодовольства, считал, что вершит людские судьбы. Это страшно притягательный наркотик – иллюзия вершителя судеб. Ну и в конце концов его судьбе подвел итог мой выстрел из «мосинки». Только я себя вершителем не считаю. Так, инструмент возмездия и средство наведения справедливости.

С задачей мы справились. Правда, останется зачищать много концов, выносить приговоры, искать сбежавших. Но это уже меня не будет касаться. Не моя линия – есть кому с этим работать.

А на мне висит дело сектантов. И я намерен теперь, переведя дыхание, начать тянуть ниточку. То есть допросить старообрядца Пантелеймона Ивановича Агафонова…

Глава 10

– Полтысячи контры. К стеночке бы их всех. Или лучше перевешать. А вы все цацкаетесь! – сплюнул в сердцах Идеолог, наблюдая в окно, как по улице ведут очередную партию пленных.

– Мы ж не буржуи какие-нибудь английские, чтобы массово народ расстреливать, – произнес я, завязывая тесемки на очередной папочке из скопившихся на столе в выделенной мне под рабочий кабинет небольшой комнате, где на полках от старых хозяев остались конторские папки и брошюрки по маслобойному производству. – Все должно быть по закону и по совести.

– По закону! – возмутился Чиркаш. – Эх, размякли мы совсем! Забыли, что такое пролетарская воля, которая сильнее закона! В восемнадцатом всех бы в расход! А Глущин уже половину по домам распустил!

Действительно, руководящий операцией заместитель постпреда ОГПУ Глущин, когда количество арестованных перевалило за все разумные рамки, по окончании необходимых мероприятий и допросов отпустил по домам насильно мобилизованных бандитами и тех, кто просто шел вместе со всеми по дури или со страху, но рук кровью при этом не замарал.

– Это преступная мягкотелость… По закону. Эх, не пытали тебя, малец, в застенках господа белогвардейцы, – с досадой махнул рукой Чиркаш.

Я бы ему много мог сказать. И про застенки. И как вешают. И ты, малец, смотришь, как белогвардейская мразь накидывает петлю на твоих родных – отца и мать, потому что они за большевиков и за революцию. И как потом двенадцатилетний пацан прибивается к полку, ставшему ему родным домом, и уже к четырнадцати становится матерым разведчиком, лазящим в тыл врага, как к себе в прихожую. Но, конечно, говорить я ничего не стал. А просто заметил:

– С бунтовщиками особое совещание разберется. А отпустил их Глущин согласно директиве из Москвы. Представителей сельской бедноты и середняков, участвовавших в контрреволюционной деятельности и не причинивших особого вреда, освобождать, а активным участникам вместо расстрела давать не больше десяти лет.

Чиркаш сделал кислую мину, потом покачал головой:

– Это прям какое-то всепрощение христианское. Неправильно это. Некоторые наши товарищи полагают, что из взрослой личности можно зверя изжить и на его место человека поставить. Главное, только слова правильные найти и ими перевоспитать. Так все это чушь! Раз проснувшегося в душе зверя уже не усыпить! Единственное лекарство тут – пуля!

– Ну, это уж совсем не моего ума дела, – произнес я, меньше всего желая ссориться с влиятельным обкомовским функционером. – Тут пускай мое компетентное руководство разбирается. Кому пару лет тюрьмы, а кому пятерку. Пускай вину свою на социалистических стройках заглаживают. А за зверства и кровь наших товарищей, уверен, расплата одна будет – стеночка.

Когда Чиркаш, выговорившись и вылив на меня ушат своего недовольства деятельностью ОГПУ, все же оставил меня в покое и удалился, я углубился в сортировку и подшивку протоколов допросов. У меня голова шла от них кругом.

Допросить надо было каждого участника и свидетеля. В конторке маслобойной фабрики, отданной под уполномоченных ОГПУ, одного за другим приводили озлобленных или, наоборот, смущенных деревенских мужиков. Некоторые заверяли, что их бес попутал на недостойное дело и никогда больше против родной власти слова дурного не скажут, а пойдут строем в колхоз. У многих же, преимущественно старообрядцев, с раскаяньем были проблемы. Сельские трудяги, не кулаки, а самые что ни на есть эксплуатируемые в прошлом классы, они искренне были уверены, что страдают за правое дело, и по-христиански успокаивали себя: «Это ничего. Если мы терпим за правду, то там, на небесах, нам за это Господь заплатит. А вы, ироды гэпэушные, еще вспомните в геенне огненной, как разорение православному люду чинили!»

Варясь в самой гуще расследования, собирая информацию, я никак не мог отделаться от чувства, которое только крепло с каждым новым допросом, – кто-то сунул фитиль в эту пороховую бочку. Бунт вспыхнул слишком неожиданно и без особых поводов. Не считать же таковыми ставшие уже привычными слухи, которые вбросили в селе Негодово: «Кто в колхоз не запишется, тех на выселки, а хлеб будут весь забирать и по нормам войны выдавать потом». «Командующий» Тиунов же зацепился за это, сорвался с цепи и бросился вперед, не глядя и не думая. Да еще его приспешники умело накалили народные агрессивные настроения. И понеслось!

Один из выживших помощников предводителя поведал, что особой радости Тиунову такое развитие событий не доставило. Не слишком он хотел бунт поднимать именно сейчас. Считал, что время еще не созрело. Но ведь поднял. И наша задача – установить, кто за ним стоит. Но тех, кто мог дать ответ, в живых не осталось…

Когда еще через день мне удалось перевести дыхание и передать руководству подшитые материалы с соответствующей пояснительной запиской, я вернулся к отложенному, но чрезвычайно важному для меня вопросу – разговору с Пантелеймоном Агафоновым. И отправился в припортовые склады, переоборудованные под место предварительного заключения.

Зря спешил. В камерах не было никого. Все арестованные под строгой охраной выстроились во дворе неровным строем. Перед ним, возвышаясь богатырским ростом над окружающими, неторопливо расхаживал Идеолог, агитировал за построение коммунизма и расписывал несмываемую вину собравшихся людей перед пролетарским государством. За ним следовал, как привязанный, хирург Яцковский. Он останавливался напротив некоторых арестованных и тут же осматривал их на предмет травм, увечий и необходимости госпитализации.

Когда я подошел, Идеолог как раз сделал перерыв в пламенной речи и занялся индивидуальной воспитательной работой. То есть принялся докапываться до отдельных повстанцев. Навис над одним из них и грозно вопрошал:

– Бунт сеял?

– Я? – совершенно спокойно отвечал собеседнику уверенный в себе, с прямой осанкой, смотрящий прямо в глаза пожилой бородач. – Наоборот.

Тут я рассмотрел, что этот бунтовщик и был Пантелеймоном Агафоновым, ради которого я пришел.

– Против колхозов агитировал? – не отставал Чиркаш.

– Не агитировал. Свое слово говорил. Нам колхоз не нужен. Нам надо, чтобы старым укладом жилось. А колхозы у себя в огороде устраивайте.

– Ах ты! – Идеолог от избытка чувств замахнулся рукой, но старовер даже не дрогнул.

Я аж зашипел, как от зубной боли. Ну Чиркаш, ну затейник. Зачем, спрашивается, с таким энтузиазмом наламывать новые дрова? Одного бунта мало?

Быстро приблизившись к месту «агитации и пропаганды», я вежливо оттер Идеолога и забрал старовера с собой в сопровождении конвоира.

– Курить, чайку? – завел я разговор в моем кабинете.

– Курить не курим, Богу то баловство неугодное, – устраиваясь поудобнее на стуле, произнес старик Агафонов. – А чайком не побрезгую.

Заварил я на примусе в большой металлической кружке чай и разлил по треснутым фарфоровым чашкам, тоже оставшимся от прошлых хозяев.

– Мягко стелить будете? – улыбнулся старовер. – Так напрасное то дело. Много я не знаю. Не я бузу зачинал. Не я ваших активистов резал. Наоборот, говорил народу, чтобы вилы куда ни попадя не совали. Чтобы волю свою заявили непреклонно, но без крови. Однако разозленный народ, он такой, его просто так не остановишь.

Я внимательно посмотрел на собеседника. Вообще выглядел он больше не арестованным на допросе, а каким-то инспектором, явившимся проверять мою работу. Ни толики испуга, уверен в себе, даже снисходителен. Раньше такое поведение людей вызывало во мне некоторую робость и сбивало. Но за время службы в ОГПУ таких гордецов насмотрелся я великое множество. И большинство из них ломались или хотя бы гнулись, когда за них брались основательно. А некоторые не ломались – тут на сто процентов не угадаешь. Ладно, будем говорить, нащупывать слабые места арестованного и выуживать информацию.

– А дети твои в восстании участвовали? – спросил я.

– Что тебе мои дети? – недовольно произнес старик. – Еще до начала бузы я их отослал подальше. Всех… Почти всех.

– И кого же не отослал?

– А, – только махнул рукой Агафонов, всем своим видом показывая: последнее, что он сделает, – это сдаст своих чад и домочадцев. Но я знал, что один из сыновей точно замечен среди активных участников восстания.

– А Савву ты куда отослал?

Агафонов помрачнел. По его лицу пробежала тень. Он глубоко вздохнул, но тут же вернул себе самообладание.

– Убили его, ты же знаешь, – продолжил я.

– Знаю, – угрюмо кивнул старовер. – Еще как знаю.

– Кто убил – тоже знаешь?

– Тебе-то какая забота?

– Да был я на месте убийства. И труп видел. И человека, хорошо мне знакомого, потом убили те же люди. Так что счеты у нас схожие.

– Схожие? А ты знаешь, что такое кровиночку терять?! – воскликнул Агафонов, на миг сдернув маску невозмутимости.

– Эх, много чего я знаю, – произнес я со вздохом, и всколыхнулась темная масса, лежащая в глубине души, в которой закопана вся горечь моих потерь.

Собеседник почувствовал мой настрой. И, помолчав, начал говорить:

– Пришли ко мне от одного человека. Просили кое-чего.

– Книгу? – спросил я.

– Книгу, – кивнул Агафонов.

– А ты?

– А я отказал. Тогда они, как цыгане, решили дело свое черное через детей моих сотворить – обмануть их, охмурить. Ну, в общем… – Он опять замолчал.

– Как я понимаю, Савва решил сам эту книгу им отдать. Так?

– Правда горькая, но это правда, – кивнул Агафонов.

– В заброшенном месте Савва встретился с покупателем. А за что тот его убил? Чтобы не платить?

– Платить-то он согласен был, только цену назови. Однако книга не та оказалась. И сильно это обидело.

– Ты этого самого покупателя знаешь?

– Нет. Не видел. И не слишком много слышал. От него приходил человек, с ним и разговор был.

– Поможешь мне найти эту таинственную и наверняка неприятную личность?

– Зачем?

– Как зачем? Поквитаться.

– Пустое это, – равнодушно произнес старообрядец. – Дети Сатаны сами себя наказали вечными муками, которые их ждут. Жизнь наша бренная – это ничто, когда знаешь, что за ней стоит жизнь вечная. Главное – спасти душу.

– Лукавишь, старый, – улыбнулся я иронично. – А ведь вижу, что поквитаться хочется.

Агафонов внимательно посмотрел на меня. И неожиданно улыбнулся, правда, невесело. Ну что же, я попал в точку. Староверы никогда не отличались всепрощением и никогда не боялись крови – ни своей, ни чужой.

– Хочется, – согласился он. – Но чем помочь могу?

– Чистосердечным признанием. Все рассказать, до малейшей детали…

– Чистосердечным. – Старовер замялся. – Так тут покумекать надо. Я тебе все, а ты мне что?

– А что я тебе могу дать? – поинтересовался я.

– Много чего. Но об этом потом поговорим. Устал я. Веди в закуток. Мне Богу молиться пора…

На сегодня разговор закончен, Можно его еще за язык потянуть, но мне казалось, что это бесполезно. Такая порода упрямая – сказал, отрезал, и хоть в кипятке его вари. Кажется, он как раз из того небольшого процента, что не ломаются и не гнутся. Но контакт установлен – это главное. Старовер на торг настроен. Будет, скорее всего, выцыганивать смягчение участи себе, кому-то из своих родных и знакомых. Ладно, поторгуемся.

– И вот что. У них руки-то загребущие и длинные, – уже в дверях подал голос старик Агафонов. – Я бы на твоем месте о сохранности моего бренного тела должную заботу проявил. А то ведь в закутке моем народу великая тьма. Всяко может случиться.

Понятно. Начинает выторговывать себе лучшие условия содержания… Ну, в общем-то, он прав. Хоть и не верилось мне в длинные руки сектантов, но получалось, что он у меня сейчас важный свидетель, и о нем позаботиться на самом деле не мешает. И обеспечить безопасность всеми средствами.

Ну что ж, обеспечим. Как раз в лабазе рядом с маслозаводом помещения есть, где особо важных бандитов содержали. Но вчера всех их на пароход посадили и в область отправили, а камеры опустели.

Я дал указание отвести одну из освободившихся камер старообрядцу. Велел дать ему еды побольше. И, чтобы не скучал, выделили ему из конфиската старообрядческую святую книгу. Мы же теперь вроде союзники, и враг у нас один. Для охраны приставил к нему особо доверенного бойца войск ОГПУ.

Я даже вообразить не мог, какую ошибку совершил. Эта самая проклятая ошибка сильно осложнит и мою жизнь, и расследование. И вообще, поставит меня на край пропасти. Но если бы все знать да предвидеть!..

Глава 11

Меня подняли под утро. В дверь моего кабинета, одновременно являвшегося и спальней, забарабанил боец войск ОГПУ.

– Что стряслось? – спросил я гостя. Его форменная гимнастерка с накладными карманами была тщательно выглажена, фуражка с краповой тульей и синим околышем новенькая, парень явно не из жерла боев. Такие аккуратные обычно охраняют штаб. Значит, туда и мне дорога.

– Товарищ уполномоченный, вас кличет товарищ заместитель постпреда! – Говорок у бойца был деревенский, и уставные слова давались ему с трудом.

– Не кличет, а вызывает, – поправил я автоматически, и тут же на меня накатило мерзкое ощущение каких-то неприятностей.

– Так точно! – бодро воскликнул боец.

– Что стряслось? – спросил я.

– Беда у нас! – усугубил мои темные опасения боец. – Сказано вас к месту проводить.

– К месту чего?

– Нашествия… Пришествия… – замялся боец.

– Происшествия?

– Так точно, товарищ уполномоченный!

Путь наш лежал в «арестантский район». Около лабаза, куда я поместил старого Агафонова, царила суета. Место было оцеплено бойцами, не пропускавшими посторонних.

Выяснилось, что ночью неизвестные бандиты прирезали караульного, а потом вошли в лабаз и прикончили старика Агафонова.