Орган геноцида

Поэтому я сказал, что хотел бы посетить могилу Кафки, и попросил выступить моей проводницей по Праге. В мире победивших подсказок из дополненной реальности такой предлог работал с натяжкой. Люция согласилась не сразу, но в конце концов кивнула, мы сели в метро и отправились на Новое еврейское кладбище.

Балдахином из ветвей раскинулись пышные заросли, и бледный свет из-за желтых облаков почти не пробивался до земли.

Помимо нас бродило тут еще несколько туристов, бросали на могилу Кафки камешки. На иудейских кладбищах они вместо цветов.

– А это сестры? – спросил я, указывая на плиту с золотыми буквами у подножия надгробного камня. Там значилось три имени, которые я бы определил как женские.

– Да.

– Все почти в одно и то же время. 1942, 1943… А, ну да…

– Аушвиц, – подтвердила догадку Люция. – Все три – жертвы холокоста. Даже Оттла, младшая, которая вышла замуж на немца, развелась и по собственной воле отправилась в гетто. Муж был против. Как жена арийца она не подпадала под те же санкции, что остальные евреи. Но все равно пошла. Оставив мужа и дочь.

– Я не знал.

– Да? Довольно известная история. Говорят, Кафка больше всех любил самую младшую сестру, Оттлу.

– Ты много о нем знаешь.

– Не столько о Кафке, сколько о холокосте. Джон много рассказывал.

– Джон?.. А, ваш бывший! – Я притворился, что не помню его.

Люция кивнула:

– Джон часто говорил о холокосте. Видимо, как-то связано с темой исследования. Вроде сам он никакого отношения к евреям не имеет.

– Неужели грант Управления перспективных исследовательских проектов пошел на изучение истории?.. Непонятно.

– Сама толком не знаю. Твое внимание привлекают странные вещи.

– Разве? – удивился я. – Просто удивительно, почему военные изучают холокост. Я бы скорее подумал про каких-нибудь роботов, искусственный интеллект, ну, или инновационные материалы…

– И правда, – задумчиво согласилась Люция. – Но, мне кажется, там не об одном холокосте шла речь. Он и про Сталина говорил. Про Камбоджу. Судан, Руанду. По-моему, Джон интересовался всеми случаями геноцида.

– И среди прочего – холокостом?

– Мне так кажется.

Мы с Люцией возложили на могилу Кафки по камешку. Франц и три его сестры. В отличие от брата, точный день их смерти никто не знал. Как и многих других евреев того времени, разделивших такую же судьбу. Теперь их гибель – лишь часть огромного слова «холокост», а детали упокоились во тьме истории.

– Известно, когда они туда попали. Остались записи, – тихо добавила Люция. – Когда мы куда-то направляемся, обязательно проходим проверку личности – в метро, при оплате покупок, проезде на трамвае. Куда ни шагни – остается след.

– Ну да. Чтобы в город не проникли террористы, как в Нью-Йорк или Сараево. Или, если уж случится непоправимое, оставалась возможность проследить их маршрут. Чтобы каждый знал, что не уйдет от ответственности. Это здорово отрезвляет.

– Можешь не объяснять, я и так знаю. Я не жалуюсь, будто мы все очутились в мире Оруэлла и за нами следит Большой Брат, – улыбнулась Люция. – Просто ведь есть и исторические факты. Раньше государство не так много знало о гражданах. Еще десять лет назад они черпали сведения из переписи населения. Эффективно отследить, кто из жителей еврей, записать, проанализировать, классифицировать и собрать воедино данные стало возможно только с введением перфокарт. Когда евреев собирали в концлагеря, это был первый в истории человечества пример столь массового насильственного перемещения людей, и нацистам для решения задачи потребовалось ввести в оборот новые способы учета и записи через вычислительные машины. Через IBM[17]. Компьютеров тогда еще не изобрели, но большие вычислительные машины уже входили в обиход.

– То есть без IBM не случилось бы и массового перемещения евреев? – уточнил я. – Говорят еще, что компьютеры родились для дешифрования и выросли на расчете баллистических траекторий. Похоже, отцам компьютеростроения не убежать от тени войны.

– Джон показывал мне расчеты IBM касательно евреев. Тему исследования не раскрывал, потому что тайна, но таблицы лежат в открытом доступе.

– Какой странной парой вы были: разглядывать вместе записи о холокосте.

– Что есть, то есть. – Мои слова явно насмешили Люцию. – Он часто повторял… что у геноцида особый запах.

– Запах?..

– У холокоста, Катыни, красных кхмеров. Там, где происходит геноцид и другие массовые убийства… всегда один и тот же душок.

Запах геноцида.

Изучая геноциды прошлого, Джон Пол обнаружил их общие черты.

– Речь, полагаю, не о трупном запахе?

– Нет. Думаю, он это в поэтическом смысле – вполне в его стиле. Думаю, он не мог говорить со мной о засекреченном исследовании открыто, поэтому подбирал метафоры.

– То есть ты так и не узнала, чем занимался твой Джон?

– Да. Наверное, он никому не говорил. Кажется, в проекте участвовало всего несколько человек, и то у меня ощущение, что бо́льшую часть работы он проделал сам. Я думаю, он даже с супругой не делился.

– Супругой? Получается, ты… – я показательно удивился. Как же все-таки сложно притворяться, что ты чего-то не знаешь.

– Да, я знала, что у них даже дочка есть. Такая вот падшая женщина, – вздохнула Люция и зашагала к станции.

Я бросился за ней:

– Прости. Лишнее спросил.

– Ничего, я сама проговорилась, – ответила Люция, но в ее глазах сквозила страшная тоска. – Не хотела расстроить, прошу прощения.

– Что ты. Это ты прости. Нельзя так в лоб расспрашивать, – извинялся я, мысленно смеясь над собой, до чего же низко я пал.

Ах, мисс Люция Шкроуп, я ведь и так прекрасно знал, что вы встречались с женатым мужчиной!

Знаю, в каких кафе вы ели, какие покупали журналы, в каких «Старбаксах» попивали кофеек и сколько презервативов покупал Джон Пол.

Все знаю – и после каждого вопроса притворяюсь воплощенной невинностью. Лишь бы мне безоговорочно поверили.

– Ну, раз тебе так стыдно, составишь компанию еще кое-куда? – спросила Люция. В ее улыбке опять сквозила грусть.

Прямо глядя в ее грустные глаза, я живо почувствовал, насколько же у меня нет совести.

2

В баре вовсю отрывалась молодежь. Я уже давно не следил за музыкальной модой, поэтому совершенно не понимал эту лавину танцевальных ритмов, что сочились молодой энергией, так не похожей на Прагу.

– Мне в таких местах как-то неуютно, – засомневался я.

– В качестве извинения! – напомнила Люция, утягивая меня за собой.

Честно говоря, мне не показалось, что она вписывается в атмосферу. Ей не к лицу места, в которых столько жизни. Она красивее всего, когда говорит о книгах, а с классной комнатой такие бары никак не сочетаются.

Когда Люция все-таки затащила меня внутрь, меня охватила непонятная тревога. Я сам не понимал, что же не так. Так и не смог сформулировать мысль и сел за барную стойку.

Парни и девчонки на танцполе притирались друг к другу, целовались и наслаждались парящими в воздухе феромонами. Экран на полу показывал бездну. Она зияла такой чернотой, что, казалось, упадешь – и будешь лететь вниз вечно. Но молодежь танцевала посреди небесного ничто.

Больше всего внимания в этом пестром сборище привлекал парень с голографической нанопленкой на выбритом черепе. Из-за изображения казалось, будто он проветривает мозг. Просто стилизованная картинка, но невольно мелькнула мысль, что там-то у него и притаился ад.

Люция немедленно заказала выпить.

– Уже пил у нас, в Чехии, пиво? Настоящее неразбавленное чешское пиво?

– Нет, я только «Бадвайзер» пью.

– Ты, наверное, про «Будвайзер»? Он наш.

– Нет-нет, я про тот же самый, который всегда покупаю в Америке.

– Так не пойдет. Он, конечно, неплох, но, пока не попробуешь настоящего, считай, что вообще пива не пил.

Тут как раз нам принесли заказ.

– Ваш «Бадвайзер» так называется в честь нашего пива. Приглядись при случае к банке, там написано мелким шрифтом – «Буш». Ваш американский «Бадвайзер» под таким названием в Европе продавать запрещено. Потому что «Будвайзер» – это чешская пивоварня в одноименном городе. Но это не так важно. Главное, что чешское пиво – самое вкусное в мире, а «Будвайзер Будвар» – лучшее из того, что есть.

Люция вытащила из кармана джинсов кошелек, и у меня округлились глаза. Уже несколько лет не видел кошельков. А тут она меня окончательно добила: вытащила бумажные купюры и протянула их официанту. Чаевые. Я думал, эта традиция вымерла с тех пор, как все перешли на оплату по биометрии.

Тут-то я и понял, что меня встревожило с того самого мига, как я переступил порог: нас не просканировали на входе.

Люция не обратила ни малейшего внимания на мое недоумение и пригубила напиток. По внешнему виду я бы никогда не сказал, что она такая любительница пива, но, разумеется, уже ничто не могло потрясти меня больше, чем кошелек и чаевые.

Люция наконец заметила, что со мной что-то не так, и спросила:

– Отличное пиво. Не будешь?

– Я просто… удивился.

– Чему?..

– Ну… купюры. Бумажные.

Люция кивнула:

– Точно, сейчас почти везде платят по мобильным терминалам. Живые деньги и не встретишь.

– Это что, подпольная валюта?

– Глупости какие. Абсолютно легальные банкноты, признанные как Чехией, так и Евросоюзом. Хотя ими не везде расплатишься.

– Но тут можно?

– Ага. Это частная валюта в рамках чешской экономической системы. Она распространена только там, где ею пользуются.

– Вот это да. Я думал, эпоха частных валют прошла в нулевые.

– Могу понять. От прошлых экспериментов сильно попахивает левыми и регионалистами. Предложения восстановить исторические границы регионов тоже из этой серии. И призывы вернуться к местному ремеслу, почве. И все остальные идеи, которые черпают из анимизма. Ну, и социализма. Он потерпел крах в прошлом веке, но тоже сыграл свою роль. Хотя именно тут у нас не столько община, сколько просто бунт.

– Получается, тут, в баре распространена бунтарская валюта?

– Эти деньги невозможно отследить. Поэтому, я уверена, и чешскому, и европейскому правительству они как бельмо на глазу. Но пока что никаких официальных мер не предприняли. Люди хотят иметь хоть какой-то противовес нашему информационному обществу.

Я оглянулся на зал. Среди молодых ребят мелькали и люди постарше нас с Люцией. Те, что выросли в мире, который не дознавался о твоей идентичности круглыми сутками. Вдруг я заметил, что один из таких «стариков» помахал нам рукой. Мужчина в прекрасно сшитом синем пиджаке поверх водолазки.

– Ахой, Люция!

– Чао, Люциус!

Похоже, они друг друга знали. Люция поманила мужчину, и тот сел рядом со мной.

– Люциус – хозяин заведения. Он очень умный. Настоящий философ.

– Нет-нет, все мои мысли – только о том, сколько закупать на завтра «Будвайзера», – рассмеялся Люциус, пожав плечами. Низкий, звучный и размеренный голос.

– А это мистер Чарльз Бишоп. Его к нам перевели из Штатов.

– Приятно познакомиться, – кивнул я, подтверждая фальшивое имя. – Чудесный бар.

– Благодарю, – отозвался Люциус. Мы следовали правилам этикета, но новых тем для разговора сразу не нашлось, так что он снова обратился к Люции: – Ты что-то в последнее время совсем пропала.

– Работа, – оправдалась она, но я знал, что это не так. По крайней мере за то время, что мы с Уильямсом установили слежку, сильно занятой ее нельзя было назвать.

– Это хорошо, когда работы много, – хмыкнул Люциус. – Хотя все по тебе скучали. Тайрон так вообще влюблен.

– Не знаю, – улыбнулась Люция.

Владелец заведения указал куда-то в зал:

– Пойди с ним поздоровайся. Вон он, стоит и мнется.

– Ого! И правда!

Люция поднялась своего места и направилась к этому Тайрону. За стойкой остались только мы с Люциусом. Я пригубил «Будвайзер», на котором уже осела пена. И правда вкусный.

– А вы с Люцией?.. – начал спрашивать хозяин. Я даже на миг решил, что он сам имеет на нее виды, но, с другой стороны, голос его звучал совершенно естественно, без тени влюбленности. Видимо, искренний дружеский интерес.

– Моя преподавательница по чешскому.

На лице Люциуса отразилось недоумение: