Артефакт с темным прошлым [Сборник]

– …Подробности потом! Пока! – бросил он, выключая связь.

Лев вкратце передал Стасу услышанное от Александра, что тот несколько ностальгически прокомментировал:

– «Происхождение видов» в школе мы изучали… То ли на ботанике, то ли на зоологии… Интересно, а вот о чем люди говорят на таких конференциях? Книга написана незнамо когда, ее уже не изменить, о чем вообще толковать? Доказывать друг другу, что теория Дарвина правильная?

– Ну, в общем-то да… – усмехнулся Гуров. – Знаешь, узких специалистов человеку постороннему понять очень трудно, если вообще возможно. Однажды мне довелось побывать на симпозиуме шашистов – любителей классических шашек. Я сроду не мог бы подумать, какие там кипят нешуточные страсти. Иной момент с эмоциями зашкаливало так, что симпозиум шашистов рисковал превратиться в симпозиум боксеров. Так что нам их, скорее всего, понять удастся едва ли…

Перекусив в кафе, приятели решили созвониться с академиком Игорянцевым и договориться с ним о встрече. Набрав номер его телефона, после нескольких гудков Лев услышал молодой женский голос:

– Здравствуйте, меня зовут Инна. Я вас слушаю!

Несколько озадачившись (а туда ли он попал?), Гуров представился и предельно вежливо объяснил ситуацию.

– …Я и мой коллега хотели бы получить профессиональную консультацию ученого по ряду интересующих нас вопросов, – добавил он.

Немного подумав, собеседница Льва, представившаяся как пресс-секретарь академика, пообещала узнать у своего патрона, когда именно он мог бы принять московских оперов.

Дожидаясь звонка Инны, опера присели на лавочку в небольшом скверике. Наблюдая за толчеей воробьев у кусочка булки, который им бросил какой-то сердобольный воробьефил, Стас комментировал эту мелкую птичью суматоху как то ли футбольный, то ли хоккейный матч:

– …Вот центр нападения, по кличке Бесхвостый, прорывается в самую гущу схватки и отбирает хлеб у правого полузащитника Взъерошенного. Но тут в игру вступает форвард по кличке Толстяк. Используя свое весовое преимущество – как-никак аж на полтора грамма он весит больше Взъерошенного, – Толстяк буквально вырывает победу из клюва своих конкурентов!..

Чуть улыбаясь, Гуров молча наблюдал за воробьями и слушал своего расходившегося приятеля. В этот момент запиликал его телефон, и Крячко сразу же замолчал, обернувшись в его сторону. Лев включил связь и услышал голос Инны. Она сообщила:

– Эдуард Константинович сейчас сильно занят, но через пару часов он готов с вами встретиться в Доме науки на улице Студенческой.

– Еще два часа… – поморщился Стас. – Обалдеть! Давай, может, хотя бы походим по городу, посмотрим здешние достопримечательности? – предложил он.

И они отправились по городу, где – пешком, где – на такси… Побывали у памятника «битлам», поглазели на местный Театр оперы и балета, зашли в картинную галерею… Увидев на одном из полотен живописное озеро, Стас дернул Гурова за рукав.

– Лева, ты глянь, – произнес он полушепотом, – точно такое же я как-то видел в Подмосковье. Прямо копия…

– Ну и что? – Лев недоуменно пожал плечами. – Похожих озер немало.

– Э-э-э! – Крячко многозначительно прищурился. – Это не просто озеро, это сплошная загадка природы. Местные мне там рассказывали, что у того озера нет дна. То есть вообще нет! Аквалангисты пробовали донырнуть, но ничего у них не вышло. Зато в озере время от времени всплывают деревянные части морских судов. Как-то раз – представляешь?! – всплыл спасательный жилет американского производства. И самое интересно тут то, что по номеру жилета установили его хозяина!

– Да-а-а?! – несколько недоверчиво протянул Гуров, неопределенно пожав плечами. – И кто же был его хозяин?

– Американец, военный моряк, за год до этого пропавший без вести в Красном море! – со значением в голосе сообщил Станислав. – Представляешь?!

– Ух ты-ы-ы! – «восхитился» Лев. – Н-ну… Что тут сказать? Может быть, может быть… В принципе, в нашем мире возможно очень многое. Добро! Вот как только там всплывет еще и потерянная американцами в Тихом океане подводная лодка, так сразу и уверую, что это не утка, что это не лажа…

– А-а-а, Лева, вспомнил! – Крячко изобразил ликующий жест. – Это озеро где-то невдалеке от Солнечногорска! Точно, точно! Как только разделаемся с этой бодягой, съездим туда непременно. Сам посмотришь!

В этот момент чуть слышно пропиликал телефон Гурова, поставленный на минимальную громкость. Это была Инна. Она сообщила, что примерно через полчаса Игорянцев освободится и будет готов встретиться с операми. Приятели тут же взяли такси и отправились на Студенческую.

…Академик Игорянцев оказался высоким, статным, сухощавым мужчиной с лицом аскета. В целом он больше напоминал члена английской палаты лордов, нежели российского, русского ученого. Об этом же говорили его манеры держать себя и даже разговаривать. Поздоровавшись с визитерами, Игорянцев суховато поинтересовался, что именно хотели бы обсудить с ним сотрудники угрозыска.

Предваряя разговор, Лев «для затравки» поинтересовался, что думает их собеседник о современном состоянии археологии и палеонтологии и, в контексте этого, могут ли последние открытия археологов и палеонтологов каким-то образом повлиять на современную историческую науку.

Пользуясь тем, что академик, озадаченный столь эпически-теоретически-дискуссионным вопросом, был вынужден глубоко задуматься, свое «лыко в строку» поспешил вставить и Стас. Он попросил уважаемого Эдуарда Константиновича проконсультировать их также и по чисто практическому вопросу: имеет ли он какую-либо информацию о «черном рынке» древних артефактов на территории России? В частности, о том, что пользуется наибольшим спросом и представители каких стран чаще всего проявляют заинтересованность в приобретении тех или иных исторических реликвий в нашей стране.

Глаза академика от услышанного тут же расширились до размера железных пятирублевок.

– А я могу спросить, в связи с чем у вас возникли такие вопросы? – откинувшись к спинке кресла старинного фасона, несколько настороженно поинтересовался он.

– Ну, разумеется! – широко улыбнувшись, Гуров изобразил радушный жест рукой. – Суть дела тут вот какая…

В общих чертах он сообщил о случившемся в Евмельском районе, сказав в заключение:

– …Почему обратились к вам? Наше расследование из-за дефицита информации оказалось в тупике. Нам хотелось бы определить хотя бы приблизительный вектор поиска: в какую сторону нам двигаться?

– А кто руководит той экспедицией? – академик вопросительно глянул на собеседника.

При этом по его глазам было видно, что он прекрасно все знает и спрашивает лишь для того, чтобы навести тень на плетень.

– Э-э-э… Как его? А! Профессор Рябинин… – простецки сообщил Станислав. – Мы лично его самого, а также членов экспедиции опрашивали по поводу происшедшего, но они толком ничего сказать не смогли. Это и понятно – люди пребывают в шоковом состоянии. Поэтому мы расширили круг поиска и, например, проверили возможную причастность двух подозреваемых из местной криминальной среды. Но, к сожалению, они оба оказались не из тех, кто нам нужен. Поэтому мы и начали максимально широкий поиск. И прежде всего с накопления самой общей, исходной информации. Кстати, Эдуард Константинович, кого из ваших коллег вы могли бы порекомендовать нам также в качестве экспертов? Нам как воздух нужен максимум информации!

Игорянцева эта тирада Стаса несколько напрягла. Прежде всего на его лице читалось, что ему очень не понравилось упоминание о Рябинине. Кроме того, при упоминании о хищении артефакта и убийстве сторожа на его лице (всего на пару мгновений!) появилась какая-то непонятная досада. Это не было сожалением о чьей-то загубленной жизни и беспокойством о судьбе похищенного. Это было выражением недовольства чьей-то бестолковостью, неуклюжестью и неисполнительностью. Впрочем, опера этого «не заметили».

Несколько взяв себя в руки, академик заговорил, решив, как видно, для начала, так сказать, «застолбить» тему о том, что он считает лженаукой и кого относит к псевдоученым. Нахмурив лоб, он (непонятно, с какой стати) пространно заговорил о том, что наш мир захлестнула волна (даже цунами!) вредоносных псевдонаучных теорий и гипотез, которые в корне противоречат фактам, признанным официальной наукой.

– …То, что, казалось бы, человечество должно было оставить в прошлых веках, теперь процветает, множится и ширится. В частности, – особо подчеркнул академик, – это же стало и питательной средой для самых разных наукообразных профанаций. Мракобесие всегда идет рука об руку с лженаукой, они друг друга подпитывают и способствуют распространению ложных знаний, – рассуждал он с миной недовольства на лице.

Изображая самое полное и серьезное внимание к его словам, приятели внутренне анализировали тональность его голоса, содержание сказанного им, брали во внимание даже темп дыхания и речи. А академика, что называется, понесло. Он продолжил свою «речугу», которая не давала ответа ни на один из заданных ему вопросов:

– …Люди, которые не наделены большим умом, научным предвидением, полетом мысли, к которым я отношу и так называемого профессора Рябинина, – Игорянцев внушительно постучал по столу указательным пальцем, – измышляют безосновательные теории и абсолютно пустые гипотезы. Да, да, мне хорошо известна позиция Рябинина. Он считает, что эволюция жизни на Земле шла совсем не тем путем, как трактует классическая наука. Его взгляды можно сравнить лишь с бредом умалишенного…

Как заверил Игорянцев, его личную, «классическую», позицию разделяют «все одаренные, здравомыслящие ученые», которые придерживаются «общепринятой, теоретически и практически выверенной точки зрения». И настоящими, в этом смысле, исследователями он мог бы назвать пусть и не историков, а представителей других наук. Именно тех, которые всемерно защищают позиции классической, подлинной науки. Например, к таковым он мог бы отнести члена-корреспондента Академии наук Фуклюнина – большого специалиста в области биохимии, а также профессора Кимревича – известного физика-теоретика, который очень многое успел в деле познания строения материи.

– …Анатолий Янович Фуклюнин – настоящий человек науки, приверженный многократно проверенным и подтвержденным фактам и совершенно чуждый любому наукообразному прожектерству! – потрясая над головой указательным пальцем, воодушевленно вещал академик. – То же самое могу сказать и об Андрее Максимилиановиче Кимревиче. Недавно в академическом журнале «Физика» вышла его статья, в которой он камня на камне не оставил от потуг неофальсификаторов наподобие Барклая Забрежного, которые вновь взялись доказывать существование мифического эфира.

Наконец академик, видимо, вспомнил о том, с чем конкретно к нему пришли опера. Говоря о вероятности того, что хищение артефакта, найденного членами экспедиции, могли совершить «черные антиквары», академик предположил несколько вариантов случившегося. По его мнению, хищение и убийство совершили некие криминальные элементы, специализирующиеся на краже исторических ценностей. При этом он подчеркнул, что о торговцах историческими реликвиями знает очень мало – это не его сфера. Кражу могли совершить и какие-то совершенно случайные люди. Например, тамошние наркоманы, взломавшие сейф, чтобы поискать в нем денег на дозу.

Но, по мнению Игорянцева, на самом-то деле никакого артефакта никто и не находил. Рябинин, будучи, по его мнению, человеком крайне недобросовестным и склонным к жульничеству, лишь имитировал нахождение некоего необычного предмета. Он искусно раздул вокруг этого объекта некоторый ажиотаж, а потом, чтобы избегнуть настоящей, объективной экспертизы предмета, которая наверняка установила бы, что это фальшивка, сам же организовал хищение своей находки. Он нанял какого-то отморозка для имитации хищения, а тот перестарался, убив сторожа, нанятого для «блезира».

…Выйдя из Дома науки, опера вкратце обсудили итоги разговора с академиком Игорянцевым. Глядя на окна здания, в котором они только что были, Станислав недоуменно пожал плечами.

– …Сдается мне, что с этим академиком больше получаса мы говорили ни о чем… – поморщился он. – Ничего дельного от него так и не услышали.

– Ну почему «ни о чем»? – Гуров тоже пожал плечами. – Мы узнали вполне определенно, чем он дышит, этот господин Игорянцев. Не знаю, как тебе, а мне так показалось, что он какое-то, пусть и косвенное, отношение к происшествию в Кряжунове имеет! Уж очень много фальши было в его «спиче».

– Вообще-то – да, согласен! – подумав, согласился Крячко. – Вид у господина академика был как у кота, который со стола стащил колбасу и теперь корчит из себя святую невинность, будто он совершенно ни при чем… Его версия о том, что Рябинин сам организовал похищение, по-моему, никакой критики не выдерживает. О какой фальсификации может идти речь, если вещество, из которого изготовлена статуэтка, они отправляли на анализ?!

– Вот-вот! – Лев иронично усмехнулся. – Хоть и старался академик напустить вальяжности, вид он имел кисловатый. А еще мы узнали от него имена двух научных деятелей, придерживающихся таких же позиций, как и он сам. Думаю, с ними нам тоже нужно бы встретиться. Так, на всякий случай. Вдруг скажут что-то дельное? Как известно, всякий человек является носителем достаточно интересной информации. Говорят, даже бред сумасшедшего содержит в себе какие-то логические начала. Ты кого выбираешь? Фуклюнина или Кимревича?

Сунув руки в карманы и глядя на облака, Стас как бы нехотя обронил:

– Ну, пусть будет Фуклюнин… Знаешь, Лева, все эти ревнители «правильной науки» мне уж очень напоминают инквизиторов, которые когда-то сожгли Джордано Бруно, пытали Галилея и уничтожали книги, которые противоречили той же Библии… Кстати, у тебя координаты Фуклюнина имеются?

Доставая телефон, Лев отрицательно мотнул головой:

– Ты не поверишь, но у меня нет координат и Кимревича. Зато есть номер нашего информотдела!

Он созвонился с начальником информотдела главка майором Жаворонковым, и уже через пару минут тот сообщил, что членкор Фуклюнин возглавляет лабораторию современной биохимии, которая находится на проспекте Дружбы. А вот профессор Кимревич, как явствовало из сообщения информотдела, заведует кафедрой физики Инженерно-технического университета на улице Светлой. Договорившись быть на связи, приятели отправились каждый в своем направлении.

…Прибыв на такси к главному корпусу ИТУ – четырехэтажному зданию модернистско-авангардистской архитектуры, Гуров направился к его проходной, через стеклянную дверь которой без конца сновали люди самых разных возрастов. Разумеется, большинство посетителей университетского здания было представлено молодежью студенческих лет, и лишь какая-то часть смотрелась людьми куда более солидного возраста. Показав на входе свое удостоверение и выяснив, как ему найти профессора Кимревича, сопровождаемый удивленным взглядом вахтера, Лев направился к лестнице, ведущей на верхние этажи. Кабинет Кимревича находился на втором этаже, о чем извещала черная с золотыми буквами табличка на двери. Профессор оказался на месте, он рылся в груде бумаг, лежащих на его столе. Узнав, что за визитер к нему пожаловал, хозяин кабинета свой бумажный холм отодвинул вбок и предложил гостю присесть в кресло ультрасовременного, авангардистского дизайна, стоящее напротив его стола.

Гуров осторожно опустился на этот замысловато скомпонованный предмет мебели, который легким скрипом известил о том, что гость хозяина кабинета вовсе не из числа невесомых объектов Вселенной, и вкратце рассказал о том, что заставило его заявиться в ИТУ. Упомянув о своей встрече с академиком Игорянцевым, Лев добавил, что отнимает время у «уважаемого Андрея Максимилиановича» не ради какого-то там праздного любопытства, а исключительно для установления истины. Но, чтобы ее установить, нужно понять, так сказать, «парадигму» нравов и обычаев в современной науке.

Внимательно выслушав его, профессор (в отличие от Игорянцева, рыхловатый толстячок с большой лысиной и носом картошкой) понимающе покачал головой и, поправив очки, задумчиво резюмировал:

– То есть вас интересует, насколько велика вероятность того, что хищение произошло из заурядной корысти, и не имеет ли здесь места быть своего рода недобросовестная научная конкуренция, замаскированная под вульгарный криминал? Ну, что я могу здесь сказать? Я – физик, человек, очень далекий от палеонтологии. Да, о Рябинине я слышал, и не раз, хотя лично с ним не знаком.

– Андрей Максимилианович, простите, что перебиваю! О Рябинине вы слышали от Эдуарда Константиновича? Кстати, сразу хочу уведомить: академик Игорянцев – не в числе подозреваемых! – Гуров упреждающе поднял руку.

– Да, и от Эдуарда я слышал тоже… И от других… – Собеседник Льва сцепил пальцы рук, лежащих на столе, в замок. – Общее мнение – Рябинин своего рода маргинал от науки. Он выдвигает совершенно фантастические гипотезы, не заботясь о доказательной базе. Он берется опровергать мнение общепризнанных ученых. Он, можно сказать, третирует устоявшихся авторитетов…

– То есть имеется немалое число тех ученых, как наших, так и иностранцев, которые научной деятельностью Рябинина могут быть очень даже недовольны и каким-то образом на нее реагировать? – сразу же отреагировал Лев, чуть прищурившись и даже несколько подавшись вперед.

– Ну, ну, ну! – рассмеявшись, Кимревич несогласно помотал головой. – Зачем же делать такие слишком уж далеко идущие выводы? Не будете же вы утверждать, что можно ставить знак равенства между научным сообществом и уголовной «малиной»! Напомню вам Пушкина: гений и злодейство явления несовместные.

Теперь уже рассмеялся Гуров:

– Андрей Максимилианович, кем бы ни был человек, он всего лишь человек, со всеми человеческими слабостями и недостатками, и никак не бог. Не буду упоминать о конан-дойлевском профессоре Мориарти. Но, согласитесь, его прототипов в нашем мире хватает.

Лев рассказал, как лет двадцать назад ему довелось расследовать убийство сотрудника некой химлаборатории. Молодой химик, подающий большие надежды, однажды умер прямо на рабочем месте. Как выяснилось на вскрытии, его сердце поразил обширный инфаркт. Казалось бы, что в том особенного? Всякое случается. Поэтому Гурову поручили провести чисто формальную проверку. И вот в итоге следственных действий Льву удалось выяснить, что лаборант оказался одним из «углов» так называемого любовного треугольника. Оперу рассказали по секрету, что потерпевший и руководитель лаборатории, кандидат наук, претендовали на внимание молоденькой лаборанточки. И умерший имел все шансы добиться ее расположения. И тогда Лев копнул поглубже. И что же оказалось? Завлабораторией «угостил» парня опасным сильнодействующим токсином. Как потом виновник признался, убивать своего конкурента он не планировал, просто неправильно рассчитал дозу. Пришлось предстать перед судом…

– Грустная история! – вздохнул Кимревич. – Это намек на то, что между Рябининым и Игорянцевым тоже имела место быть некая роковая особа?

– Нет! Хоть между Рябининым и Игорянцевым действительно стояла роковая особа, это было слишком давно, чтобы по прошествии многих лет кто-то из них вдруг начал сводить счеты, – невозмутимо парировал Лев, давая понять, что данный факт ему известен, но большого значения он ему не придает. – Тем более что Игорянцеву та девушка не очень-то и была нужна. Насколько я мог понять, он идейный холостяк, которого женщины вообще не интересуют. Допускаю, что это может быть связано с его здоровьем.

– Хм-м!.. – недоуменно протянул хозяин кабинета. – Ну, вообще-то да, у Эдуарда и в самом деле есть специфические проблемы с мужским здоровьем. Вы это поняли благодаря дедукции или у вас хороший багаж познаний в медицине?

– И то и другое, – Гуров коротко отмахнулся. – Но прежде всего у меня хорошо развита, говоря народным языком, чуйка. Я достаточно хорошо чувствую людей, с которыми общаюсь по тем или иным вопросам. Вот у вас лично – могу об этом сказать вполне уверенно! – семейная жизнь, в принципе, удалась. Неплохо обстоят дела и на работе. Да и научная деятельность на подъеме. Вашу недавнюю критическую статью о сторонниках теории мирового эфира в журнале «Физика» обсуждают и сторонники, и противники этой гипотезы.

Слушая его, Кимревич расширил глаза и недоуменно покачал головой.

– Ваша чуйка даже это способна определить?! – ошарашенно уточнил он. – Ну и ну-у-у-у! Вы прямо как профессор Платонов! Не слышали о таком? О-о-о! Это – человек-феномен. Он известный геофизик. И вот у него тоже очень сильное предвидение. Да! Он дня за три предчувствует самые разные неприятности. Правда, мы с ним не вполне в ладах – по характеру он отчасти тот же самый Рябинин, только в области физики. Кстати, он уже много лет разрабатывает свою собственную теорию мирового эфира и по этому вопросу не раз пересекался с Барклаем Забрежным. Правда, они то ругались, то мирились… Они оба считали, что эфир существует, но его суть представляли себе по-разному. Мы с Платоновым из-за этого дурацкого эфира тоже уже несколько раз сталкивались в самых жестких дискуссиях. Кстати… Лев Иванович… вы упомянули о моей статье в журнале. А в целом что можете сказать о моих перспективах на нынешнем университетском поприще? Просто интересно: есть ли у меня шансы в ближайшие год-два стать проректором? – последние слова Кимревич произнес почти шепотом.

Сдержанно улыбнувшись, Лев пояснил, что его чуйки хватает не на слишком многое. Например, он может, в общем и целом, оценить благополучие семейной жизни своего собеседника и дать столь же общую оценку его успехов в профессиональной деятельности. Но не более того.

– …Я не Мессинг и не Ванга… Я всего лишь сыщик, умеющий замечать всякие мелочи и анализировать ту или иную информацию.

– А-а-а… – огорченно протянул Кимревич. – Очень жаль… А я уж было подумал… М-м-м…

– Ну хорошо! – Лев решил явить сочувствие. – Давайте попробуем что-то определить. На минуточку замрите… Ну так, чтобы я мог без труда изучить ваш так называемый габитус. Приступаем!

Он окинул своего собеседника внимательным, изучающим взглядом. Глядя на Кимревича, он вслушивался в свои мысли и ощущения.

«Так… Он явно не чужд рефлексии. Решительность и твердость в достижении намеченного у него средненькие. А еще, похоже, он склонен к маниловщине. Ему слегка за пятьдесят, но он смахивает на стайера, который в любой момент готов сойти с дистанции. Он, можно сказать вполне определенно, – не лидер. Стоп! А сам ли он рвется в проректоры? Точно-точно! Его кто-то усердно «стимулирует». Наверняка на это его ориентирует жена. Окончательный вывод: он уже на пределе. Но это же видят и его вышестоящие. То есть шансы служебного роста у него очень даже невелики».

– Ну, что скажете? – как видно, ощущая внутреннее нетерпение, спросил Кимревич.

– Шансы у вас есть, но они не из решающих. Однако не это главное. Теоретически взобраться на любую вершину, приложив сверхусилия, можно. Но какой ценой? – риторически вопросил Гуров.

– Что вы имеете в виду? – насторожился его собеседник.

– У вас случалось ощущение, как будто онемели пальцы рук или ног, мышцы лица? – поинтересовался Лев почти безмятежным тоном.

– Н-ну-у-у… Да, бывает такое, – признался профессор.

– А спорадическую сонливость замечали, головные боли, шум в ушах? – согласно кивнув, снова спросил опер.

– Случается, случается. Но что вы хотите этим сказать? – уже забеспокоился Кимревич.

– Не хочу вас пугать, – голос Гурова звучал почти умиротворенно и в чем-то даже увещевающе, – однако у вас есть риск инсульта, и он достаточно высок. Так что вам самому решать, что выбрать: достаточно долгую жизнь на привычной вам должности, где все идет, так сказать, по накатанной, где никаких неожиданностей и нервотрепки. Или… отчасти яркую, но короткую жизнь на новом посту, где надо заново обживаться, где масса подводных камней, а потому – уйма синяков и шишек. Это все, что могу сказать. И как опер, и просто как человек.

Профессор выслушал Льва, не проронив ни слова. Потом, тягостно вздохнув, он согласно кивнул:

– Да, вы правы. Я и сам уже об этом думал. Мой лечащий врач говорил о том же. Ну что ж, если двое разных людей говорят одно и то же, к этому обязательно надо прислушаться. Кстати, Лев Иванович, а лично вы как относитесь к Рябинину?

Поднявшись с кресла, Гуров чуть пожал плечами:

– Он мне импонирует. Человек он, безусловно, интересный. Самое большое его достоинство – от него не веет архивной пылью. Он фонтанирует идеями, он в постоянном поиске, он не боится общепризнанных авторитетов. И в этом его неоспоримое преимущество.

Выслушав Льва, Кимревич грустно улыбнулся.

– Он многим интересен… – безрадостно подтвердил профессор. – Хотя бы уже тем, что может плыть против течения. Мне такого не дано! Очень жаль!

…Выйдя из ИТУ, Лев созвонился со Стасом. Тот ответил не сразу, причем негромкой скороговоркой:

– Лева, я пока занят. Скоро перезвоню!

Взглянув на часы, Лев направился в ближайшее кафе. Там он взял себе кофе и пару пирожных, после чего созвонился с информотделом главка. Услышав Жаворонкова, Гуров попросил сбросить ему на телефон всю возможную информацию по уральскому ученому-геофизику, профессору Платонову Ивану Федоровичу.

Минут через двадцать его телефон пропиликал, извещая о том, что пришло сообщение. Взглянув на экран монитора, Лев увидел, что адресант – информотдел главка. Но почти сразу же за этим пришло еще одно сообщение. Оно было отправлено Вольновым. Из первого сообщения с информацией по Платонову явствовало, что этот ученый, будучи крупным специалистом еще советской «выпечки», помимо своей основной точки приложения сил – геофизики, был компетентен и в ряде других научных сфер. В частности, в геологии, в физике элементарных частиц и даже в такой далекой от этих дисциплин сфере знаний, как история. Платонов хорошо известен за рубежом как автор нескольких монографий, его не раз сманивали в лучшие научные центры Запада, но он даже не рассматривал эти предложения зарубежных «партнеров». В настоящее время, по причине стремительно развившегося у него тяжелого заболевания, Платонов помещен в областную клиническую больницу.

Не менее (а даже более!) интересным было «досье» на Игорянцева, присланное Александром. Данный господин был, можно сказать, представителем академической династии. Правда, его жизненный путь несколько отличался от того, чем и как жили его дед и отец. Дед Эдуарда, еще в юности ставший членом ВКП(б), будучи известным специалистом в области медицины, положил бездну сил на борьбу с самыми разными инфекциями, то и дело вспыхивавшими в молодой советской республике. Отец Эдуарда, подававший большие надежды химик-технолог, зимой сорок первого добровольцем ушел в ополчение защищать Москву. А вот их сын и внук свою биографию «написал» по-другому…

Окончив в конце семидесятых престижнейший столичный университет и получив диплом историка, Эдуард Игорянцев сразу же ушел на комсомольскую работу. Потом, ближе к середине восьмидесятых, перешел на партийную, окончив столичную ВПШ. Однако уже в восемьдесят шестом демонстративно вышел из компартии и примкнул к одной из новых «демократических» партий. Имея хорошее чутье на перемены, он раньше многих других понял: «серпасто-молоткастые» политические ветры ослабели, зато усилились новые, «звездно-полосатые». И именно на них надо теперь ориентироваться.

В начале девяностых член политсовета Партии прогрессивных перемен Эдуард Игорянцев, получив крупный иностранный грант, отправился на стажировку, сначала в Великобританию, а потом в США. И уже году в девяносто пятом, к той поре – доктор наук, Игорянцев стал одним из главных идеологов своей партии. Но после общеизвестного миллениума денежный ручеек, питавший партию ПП, оскудел, да и государственная политика заметно изменилась. И тогда Игорянцев снова правильно сориентировался, перейдя в партию, которая имела все шансы стать правящей. Эдуард издавал свои работы, словно пек блины. Но теперь в них вместо безудержного либерализма все громче и громче звучали государственнические ноты.

И Игорянцев снова попал «в струю». Благодаря умению держать нос по ветру он вначале стал членом-корреспондентом АН, а потом и академиком. От воинствующего либерализма Эдуард отрекся, избрав новый имидж – воинствующего консерватора. Но либерального толка. Теперь он участвовал в самых разных комиссиях и комитетах, призванных бороться с тем, что назвали лженаукой. И боролся новоявленный консерватор с лжеучениями столь активно и столь успешно, что, помимо явного наукоподобного идиотничанья всевозможных жуликов, фриков и клинических дурошлепов, в мусорные корзины отправлялись и вполне здравые идеи, которые не укладывались в прокрустово ложе «общепринятой здравой точки зрения». Точнее сказать, устранялись никем не признанные таланты, разработки которых угрожали благополучию былых авторитетов. Во многом благодаря деятельности Игорянцева авторитеты продолжали мирно почивать на своих уже увядших лаврах. А фабрики и заводы, усилиями охранителей «правильной науки», продолжали производить никому не нужную, морально и технически устаревшую продукцию, а также всевозможное оборудование, уступающее западному.

Зато потом технические идеи отвергнутых «авантюристов» и «прожектеров» каким-то чудом вдруг всплывали на Западе, чтобы неким загадочным образом оказаться внедренными там в крупномасштабное производство…

– М-да-а-а! – только это и смог сказать Гуров, дочитав досье Игорянцева.