Столицы мира (Тридцать лет воспоминаний)

Отъ автора

Книга „Столицы міра" начата была болѣе десяти лѣтъ назадъ. Въ ней я предлагаю русскому читателю итоги заграничныхъ наблюденій, личныхъ испытаній и знакомствъ съ самыми выдающимися людьми ХІХ-го вѣка въ двухъ крупнѣйшихъ центрахъ европейскаго культурнаго человѣчества — Парижѣ и Лондонѣ.

Она не могла появиться въ печати раньше — не по вине автора.

Но ея смыслъ и значеніе отъ этого врядъ ли много потеряли. Она была задумана не съ цѣлью дать самоновѣйшее описаніе Парижа и Лондона: этому удовлетворяетъ каждый порядочный гидъ; а какъ вторая половина воспоминаній, оцѣнокъ, думъ и впечатлѣній русскаго писателя, выступившаго въ литературу въ шестидесятыхъ годахъ — половина заграничная, западная, въ pendant къ моимъ чисто русскимъ; воспоминаніямъ, которыя я началъ печатать съ 1906 г.

Она обнимаетъ періодъ въ цѣлыхъ тридцать лѣтъ: съ 1865 по 1895 г. Эта полоса жизни въ обѣихъ столицахъ міра и въ двухъ передовыхъ странахъ — Франціи и Англіи особенно яркая, почти заканчивающая собою XIX вѣкъ. То, что дали самые послѣдніе годы прошлаго столѣтія и самые первые XX-го — прибавило бы мало существеннаго къ этимъ тридцатилѣтнимъ „итогамъ".

I

Всемірное значеніе Парижа и Лондона. — Неизбѣжность параллели. — Что эти города представляютъ собою для насъ, русскихъ? — Гдѣ искать прочнаго мѣрила оцѣнки? Сорокъ слишкомъ лѣтъ проходятъ передо мною — съ той минуты, когда я, впервые, въ октябрѣ 1865 г., попалъ въ одну изъ «столицъ міра» — въ Парижъ

Ни Парижъ, ни Лондонъ не утратили, съ техъ поръ, своего значенія и престижа. Англичане, несмотря на живучее и энергическое чувство національнаго достоинства, не позволяли себѣ называть Лондонъ «столицей міра». Французы въ этомъ, какъ и во многомъ, выказываютъ себя гораздо менѣе скромными. Они не дожидались того, чтобы другіе народы признали за ихъ столицей такое всемірное превосходство. Припомните предисловіе, написанное Викторомъ Гюго въ 1867 г. къ «Путеводителю по Парижу», изданному тогда, по поводу всемірной выставки. Метафоры, потоки восторженнаго краснорѣчія, съ какимъ-то апокалипсическимъ пошибомъ, принадлежали «поэту-солнцу»; но каждый французъ, читая это вступленіе, вибрировалъ въ униссонъ съ авторомъ. И тогда успѣхъ всемірной выставки, сдѣлавшейся обще-міровымъ торжищемъ и съѣздомъ всѣхъ венценосцев, служилъ какъ бы неопровержимымъ доказательствомъ того, что Парижъ действительно столица міра.

Мы, русскіе, могли бы, изъ нашего далека, сказать свое безпристрастное слово, сѣмъ болѣе, что за эти тридцать лѣсъ Парижъ былъ для насъ, безъ сомнѣнія, самымъ привлекательнымъ пунктомъ Запада. — Едва ли не искреннѣе, чѣмъ какіе-либо другіе европейцы, нѣкоторые изъ насъ переживали, своими симпатіями и протестами, вое то, что этотъ городъ испыталъ, блистательнаго и позорнаго. За исключеніемъ, быть можетъ, извѣстной доли европейскихъ и американскихъ южанъ-испанцевъ и румыновъ — всѣ остальныя крупныя культурпыя расы (даже и сѣверо-американцы, несмотря на свои традиціонныя симпатіи къ Франціи) не болѣе насъ — въ массе — свободны отъ національныхъ пристрастій и предубѣжденій, а нѣкоторые и гораздо менѣе. Ни англичанинъ, ни нѣмецъ не могутъ отрѣшиться отъ слишкомъ яркаго созданія своей индивидуальности и отъ въѣвшагося въ нихъ чувства стародавняго соперничества. Искусственно подстроенное «сердечное соглашеніе» между Франціей и Англіей, передъ Крымской войной, не оставило никакихъ прочныхъ слѣдовъ. А событія 1870 г. вырыли пропасть между Франціей и ея сосѣдями, на востокъ и на югъ…

Я не буду теперь касаться того, что произошло между Франціей и Россіей, по поводу «alliance». Манифестаціи дружественнаго характера могли случиться раньше или позднѣе, или совсѣмъ не случиться; я указываю лишь на то, что намъ, русскимъ, было менѣе поводовъ, съ самаго начала шестидесятыхъ годовъ, относиться къ Франціи и къ Парижу съ предвзятыми чувствами и взглядами.

Но каждый изъ насъ, какъ бы оиъ ни былъ увлеченъ своими первыми впечатлѣніями отъ столицы міра, на берегахъ Сены, побывавъ на берегахъ другой рѣки, по ту сторону Канала, непремѣнно возвращался съ такимъ чувствомъ, точно онъ изъ громаднаго города попадаетъ въ красивый городъ болѣе скромныхъ размѣровъ. И тогда все въ этой континентальной столицѣ міра — кажется гораздо мельче; а, главное, ничто уже не даетъ такого ощущенія интенсивной жизни, какъ до переѣзда черезъ Каналъ. Сами французы это признаютъ, съ каждымъ годомъ, все чаше и чаще. И Лондонъ, какъ другая столица міра, сталъ привлекать ихъ, въ послѣдніе пятьдесять лѣтъ, несравненно сильнѣе, чѣмъ прежде.

Но можно ли считать горделивое и восторженное отношеніе французовъ къ своей столицѣ пустымъ задоромъ, можно ли сводить ея роль для иностранцевъ только на фривольное обаяніе огромнаго увеселительнаго мѣста? Парижъ дѣйствительно вмѣщал въ себѣ, въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ, собирательную работу той доли человѣчества, которая призвана его двигать. Какъ бы, въ данную минуту англійская, нѣмецкая, итальянская интеллигенція ни относилась къ нему — разжаловать его нельзя.

И, повторяю, намъ, русскимъ, легче, было бы, чѣмъ другимъ европейцамъ: выработать себѣ широкій и свѣтлый взглядъ на все то, что самая блестящая, нервная и тревожная изъ двухъ столицъ міра пережила и создала во вторую половину вѣка, дожившаго свои послѣдніе годы.

И, въ этомъ дѣлѣ, всякій искренній вкладъ, даже чисто личнаго характера, имѣетъ свою цѣну. По прошествіи сорока лѣтъ знакомства съ Парижемъ, я не могу не сказать ему задушевнаго спасибо, прежде всего, за то, какъ онъ поддержалъ меня въ самую критическую полосу моей жизни. Не знаю, теперешній Парижъ — оказался ли бы онъ такимъ же для русскаго, попавшаго въ него въ моихъ обстоятельствахъ. Но такъ было со мною, и я это говорю не заднимъ числомъ, не переиначивая, съ извѣстнымъ тенденциознымъ окрашиваніемъ, того, что я дѣйствительно испыталъ, въ то время. Мнѣ думается однако, что теперь всякій молодой русскій, отправляющійся въ эту столицу міра, со сколько-нибудь серьезными цѣлями и потребностями, долженъ найти и еще болѣе средствъ и способовъ расширить свой умственный кругозоръ и отдаться изученію самыхъ крупныхъ общественныхъ задачъ. Многое, что тогда было подъ спудомъ, теперь сдѣлалось ходячею монетою, доступно каждому. Мечтанія и замыслы лучшихъ людей Франціи, бывшихъ, въ то время, безсильными врагами господствовавшаго режима, сдѣлались реальною дѣйствительностью, вызвали къ жизни самое широкое движеніе, во всѣхъ смыслахъ.

Въ Парижѣ я испыталъ впервые возраждающее обаяніе центра, куда высшіе духовные интересы приливали со всѣхъ сторонъ, гдѣ можно было и среди легкой, игривой жизни Латинскаго квартала учиться, наблюдать, задумываться надъ выработкой своихъ воззрѣній и упованій. Жилось такъ легко, какъ никогда потомъ. Можно было совершенно забыть о передрягахъ судьбы, ни мало не жалѣть потери состоянія, быстрѣе, чѣмъ гдѣ-либо, стряхнуть съ себя горечь житейскихъ неудачъ. Въ самой скромной студенческой обстановкѣ была извѣстнаго рода прелесть, и первые два года моей жизни на лѣвомъ берегу Сены — говоря безъ всякаго преувеличенія — принесли съ собою полное возстановленіе нравственныхъ и умственныхъ силъ. За это нельзя не сказать сердечнаго спасибо городу, которому судьба завѣщала быть всегда фокусомъ культурнаго движенія, если не во всемъ мірѣ, то, по крайней мѣрѣ, на старомъ европейскомъ материкѣ.

To, что я сейчасъ сказалъ объ огромной услугѣ, оказанной мнѣ Парижемъ въ моей молодости, не должно однако же мешать итогамъ и выводамъ, какіе принесли съ собою цѣлыхъ сорокъ лѣтъ. Кромѣ, самого себя, надо взять также въ разсчетъ, мнѣнія и оцѣнки своихъ сверстниковъ, а затѣмъ и тѣхъ поколений, какія пришли послѣ насъ. Сообразите: — сколько народу перебывало на берегахъ Сены! Знаменитый стихъ Некрасова о роковой притягательности Парижа для русскаго человѣка — прозвучалъ не даромъ. В моей памяти проходитъ цѣлая вереница соотечественниковъ всевозможныхъ сортовъ, категорій, возрастовъ и состояній, отъ представителей нашего высшаго свѣта до темныхъ горюновъ, попавшихъ и до сихъ поръ попадаюшихъ въ Парижъ — Богъ знаетъ зачѣмъ и для чего; отъ высокопоставленныхъ особъ офиціальныхъ сферъ до безвѣстныхъ тружеников, которые бьются въ Латинскомъ кварталѣ, какъ рыба объ ледъ, иные бодро и весело перенося свою нужду, другіе — подавленные припадками неисправимой русской хандры, съ неизлечимой тоской по родинѣ, куда они однако не могутъ, или не хотятъ вернуться. Сколько тутъ оцѣнокъ и приговоровъ, пристрастій и слишкомъ личныхъ ощущеній. Но съ ними надо все-таки считаться и насколько позволяетъ свой опытъ и свое разумение, вывести среднюю пропорціональную.

Вторая столица мира — Лондонъ — для насъ, русскихъ, совсѣмъ не то, что Парижъ. Можетъ быть, отношеніе къ нему, какъ и ко всей англійской націи и ея жизни, окажется, въ концѣ-концовъ, болѣе ровнымъ, чѣмъ къ Франціи и Парижу; но эта столица міра не вошла еще такъ въ нашу собирательную душу, потому что гораздо меньше привлекала къ себѣ. И въ этомъ она нисколько не виновата. Всякій чуткій, сколько-нибудь подготовленный и любознательный, русскій находитъ обыкновенно Лондонъ какъ центръ и британской, и международной жизни, въ высшей степени интереснымъ; только число этихъ русскихъ, до сихъ норъ, весьма невелико. Тридцать, и больше, лѣтъ тому назадъ въ Лондонъ ѣздили какъ бы для курьеза, или поклониться тому русскому писателю, который завелъ тамъ вольный типографскій станокъ. Но и тогда, и позднѣе, и въ самое послѣднее время, Лондонъ не былъ мѣстомъ, гдѣ русскіе заживались: ни свѣтскіе люди, ни дѣловые, ни учащаяся молодежь. Однако, все-таки же за тридцать лѣтъ не мало накопилось прямыхъ впечатлѣній, отъ второй столиды міра, въ томъ, что у насъ зовутъ «интеллигенціей». И параллель между Парижемъ и Лондономъ неизбѣжна, почему я и думаю держаться ея въ каждой главѣ, на какія я считаю удобнымъ раздѣлить мои характеристики. Эта параллель необходима для того, чтобы выставить рельефно своеобразныя черты того и другого центра всемірной культуры. Знакъ что во всемъ, что касается Парижа, мои соотечественники могутъ меня гораздо чаще провѣрять съ большимъ запасомъ личныхъ наблюденій и положительныхъ фактовъ. Но для меня, (какъ и для каждаго, передающаго итоги своихъ многолетних испытаній и впечатлѣній) — такая параллель вдвойнѣ необходима. Даже самый антагонизмъ, какой мы до сихъ поръ видимъ между двумя расами, засѣвшими по обѣ стороны Канала — дѣлаетъ такую параллель еще болѣе умѣстной. Никакая другая нація такъ не освѣщаетъ своими контрастами французовъ и жизнь ихъ столицы, какъ англичане, и наоборотъ. Попробуйте, напр., сдѣлать такую же параллель между Лондономъ и теперешней «интеллигентной» столицей германской имперіи — Берлиномъ. Вы тутъ имѣете въ сущности двѣ родственныя расы. Помню, какъ одинъ изъ моихъ пріятелей, побывавшій въ Лондонѣ, резюмировалъ мне свою оценку въ такой формулѣ:

— Англичане это — тѣ же нѣмцы; но перваго сорта.

И въ его афоризмѣ; есть значительная доля правды. Саксонская раса наложила на всю культурную исторію Великобританіи печать своихъ особенностей. Вы ихъ встрѣчаете, хотя и въ измѣненномъ видѣ, и въ жизни нѣмецкой націи. А между французами и англичанами такая же своеобразная параллельность, какую представляютъ собою двѣ линіи, которыя, по математическимъ законамъ, никогда не сойдутся. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы между двумя столицами міра не происходило взаимодѣйствія. Нужды нѣтъ, что французы, въ сущности, очень недолюбливаютъ англичанъ. Быть можетъ, даже этотъ антагонизмъ коренится глубже въ расовомъ чувствѣ, чѣмъ теперешняя вражда между Франціей и Германіей. Такую оцѣнку я слыхалъ отъ многихъ наблюдательныхъ русскихъ и иностранцевъ. И, несмотря на это, въ послѣдніе пять, десять лѣтъ, обаяніе британской культуры, и въ особенности всего того, что представляетъ собою въ Лондонѣ цвѣтъ столичной жизни — бросается въ глаза. Парижане, желающіе представлять собою «соль земли», несомнѣнно подражаютъ лондонцамъ во всемъ. Я уже не говорю о мірѣ спорта и моды, въ тѣсномъ смыслѣ. Этого я коснусь дальше, въ нѣсколько (большихъ подробностяхъ, а теперь пока указываю лишь на то, что расовый антагонизмъ не мѣшаетъ взаимодѣйствию, потому что и французскія идеи, вкусы, моды, настроенія и «тики», — какъ любятъ выражаться парижане — тоже перекочевываютъ черезъ Ламаншъ и подтачивают въ значительной степени, устои стародавнем британской жизни.

Какъ разъ къ тому времени, когда я задумалъ набросать эти параллели я все чаще сталъ встрѣчать людей и моихъ лѣтъ, и нѣсколько моложе, и старше, съ возгласами и протестами, обращенными ко мнѣ по поводу теперешней Франціи.

— Богъ знаетъ что такое дѣлается въ вашей хваленой франціи! Нечего сказать хороши ваши французы! Что за клоака вашъ Париж! Какое падение общественныхъ и семейныхъ нравовъ Куда идти дальше этихъ постоянныхъ скандаловъ? Третья республика должна, не нынче-завтра, рухнуть, разъѣденная всеобщей анархіей и поголовной испорченностью представителей страны!

Вот, приблизительно, въ какихъ выражениях возмущаются мои соотечественники изъ тѣхъ, конечно, кто не принадлежитъ къ нашимъ патриотам, неумѣренно восторгающимся теперь на тему франко-русскаго союза.

И всѣ они обращаются такъ ко мнѣ, считая меня неисправимымъ франкоманомъ, думая, что они говорятъ съ завѣдомо пристрастнымъ хвалителемъ всего французскаго.

Долженъ сказать, что всѣ они, искренно или неискренно, ошибаются. И еслибъ они потрудились пробѣжать то, что уже болѣе двадцати летъ тому назадъ я имѣлъ поводъ высказывать о Франціи и Парижѣ—они конечно бы иначе формулировали свои возгласы.

Но это моя личная оговорка, необходимая для того, чтобы читатель зналъ: съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло. Протесты и возгласы сами по себѣ имѣютъ значеніе и они раздаются не зря. Дѣйствительно, очень многое въ теперешнемъ Парижѣ, какъ центрѣ французской политической, соціальной, литературно-художественной жизни, способно огорчать тѣхъ русскихъ, кто, какъ и я, сорокъ лѣтъ назадъ, возлагалъ свои упованія на то, что было въ лучшихъ представителяхъ Франции симпатичнаго и доблестнаго.

И не только дома — въ Петербургѣ, въ Москвѣ, въ провинціи, — а и въ самомъ Парижѣ мнѣ приводилось слышать горькія рѣчи, опять-таки отъ людей: моею поколѣнія, отъ когда-то искренних друзей Франции, отъ высокообразованныхъ и честныхъ бойцовъ за все, что было намъ дорого сорокъ лѣтъ назадъ, не перестаетъ быть дорогимъ и въ настоящую минуту. Не дальше какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, въ тогдашнее мое пребывание въ Париже въ которое я какъ разъ, подводилъ многіе итоги, одинъ нашъ соотечественникъ, живущій въ Парижѣ далѣе четверти вѣка, говорилъ мнѣ:

— Я совсѣмъ извѣрился… Чѣмъ дальше, тѣмъ хуже. Распущенность и подкупъ совершенно разъѣдаютъ общественен строй Францiи. Я живу въ Парижѣ потому, что устроился здѣсь домомъ и работаю съ такими удобствами, какія мнѣ трудно было-бы имѣть во всякомъ другомъ городѣ. Но я не участвую уже душой ни въ чемъ здѣшнемъ, кромѣ опять-таки чисто научныхъ интересовъ. Палата, журнализмъ, сходки, агитація, публичная жизнь, нравы и свѣтской, и буржуазной, и увріерской сферы — все это теперь съ такимъ букетомъ, что я чувствую постоянную тошноту. To, съ чѣмъ мы выступали, что мы считали своимъ руководящимъ принципомъ и идеаломъ, то теперь засорено и загрязнено и надъ всѣмъ царствуетъ: сверху blague, трескучая и нахальная фраза, а внизу — подкупъ и развратъ!..

Что же отвѣтить на это? А отвѣтить что-нибудь надо. Обличенія моего парижскаго собесѣдника, быть можетъ, очень суровы и нетерпимы; но многихъ русскихъ его поколѣнія теперешняя столица міра на берегахъ Сены давно уже огорчаетъ. И если между ними попадется человѣкъ, интересующійся англійской жизнью, побывавшій въ Лондонѣ съ толкомъ, то почти всегда является сравненіе, и никогда не въ пользу Парижъ и Франціи, а, напротивъ, съ усиленнымъ восхваленіемъ британской культуры и ея прочнаго движенія впередъ.

Вотъ и является вопросъ, безъ котораго нельзя обойтись, въ этой вступительной главѣ.

Какого же мѣрила держаться въ такихъ итогахъ за тридцать лѣтъ? Имѣетъ ли кто-либо изъ насъ, иностранцевъ — будь онъ русскій, нѣмецъ, итальянецъ, испанецъ нравственное право произносить приговоры, подъ впечатленіемъ послѣднихъ событій, самыхъ свѣжихъ проявлений расовыхъ свойствъ или общественной борьбы?

Мнѣ кажется, что основная точка зрѣнія должна быть не узко-національная или исключительно личная, а такая, которая позволяла бы: разносторонне и свободно оцѣнивать то, что крупнѣйшіе центры западной культуры даютъ намъ, русскимъ, или могли бы дать, если мы способны съ толкомъ пользоваться ихъ опытомъ. Они раньше насъ пришли на арену всемірноисторической борьбы. И обѣ столицы міра представятся тогда огромными лабораторіями человѣческаго духа, откуда каждый изъ насъ можетъ извлекать драгоценнейшие указания. И какъ бы мы ни возмущались тѣмъ или инымъ фактомъ, проявленнымъ въ работѣ этихъ общечеловѣческихъ лабораторій — не намъ будетъ принадлежать послѣднее слово, а наукѣ и научному мышлению, устанавляющему законы безконечной эволюціи, къ какой призвана собирательная душа цивилизованнаго міра.

II

Раса, исторія, національный складъ жизни во Франціи и Великобританіи. — Международные предразсудки, мешающие пониманію чужой культуры. — Обѣ столицы, какъ центры государственной и общественной жизни. — Перемѣны въ нихъ со второй половины шестидесятыхъ годовъ до конца XIX вѣка

Есть ли у насъ, даже въ средѣ русскихъ, считающихъ себя образованными — вполнѣ серьезное пониманіе французовъ и англичанъ, взятыхъ какъ цѣлое, какъ раса и нація?

Да и вообще многіе русскіе — нечего грѣха таить — не отличаются вполнѣ спокойнымъ и вдумчивымъ отношеніемъ къ какой бы то ни было другой національности.

И французовъ — далеко не всѣ среди насъ — умѣютъ оцѣнивать хотя бы такъ какъ въ послѣднее время, нѣкоторые французскіе писатели, вродѣ Анатоля Леруа-Больё, Мельхіора де-Вогюэ, профессора Рамбо, старались опредѣлять нашъ психическій типъ и культурный складъ жизни. Или изъ англійскихъ — сэръ Меккензи Уоллесъ. О нѣмцахъ я умолчу, такъ какъ, о нихъ не собрался вести рѣчь на этихъ страницахъ.

И тридцать лѣтъ назадъ, и въ эту минуту я замѣчалъ и замѣчаю, что, какъ разъ, тотъ слой русскаго общества, гдѣ не переставали и французить, и обезьянить съ парижескихъ фсасоновъ — всего менѣе связанъ съ лучшими сторонами французской націи, съ самыми дорогими завоеваніями французскаго генія во всѣхъ областяхъ знанія, творчества, соціалыпагои политическаго движенія.

До сихъ поръ, иной русскій баринъ — чиновникъ, офицеръ, просто свѣтскій шелопай или карьеристъ съ крупнымъ чиномъ, (не иначе изъясняющійся, какъ по-французски не только съ дамами, но и въ мужскомъ обществе — себѣ подобныхъ) — не считаетъ для себя ни малѣйшимъ образомъ обязательнымъ быть солидарнымъ съ тѣмъ, что намъ съ вами близко и симпатично во французахъ и ихъ исторіи, общей культурѣ, идеяхъ, наукѣ и общественныхъ порядкахъ.

Въ нашихъ свѣтскихъ женщинахъ это иногда еще рѣже. Есть, конечно, исключенія, но масса думаетъ и теперь такъ, какъ было тридцать и больше лѣтъ тому назадъ.

Я помню, меня особенно поразило (въ первые годы моей заграничной жизни) такое брезгливо-невѣжественное отношеніе къ Франціи и Парижу въ одномъ молодомъ дипломатѣ, который, съ тѣхъ поръ, сдѣлалъ блестящую карьеру. Это было въ 1867 году: и разговоръ происходилъ не въ Парижѣ, а въ другой «столицѣ міра».

Дипломатъ считалъ себя очень серьезнымъ и убѣжденнымъ молодымъ человѣкомъ въ аглицкомъ вкусѣ и тотчасъ же заговорилъ со мною о Франціи и спеціально о Парижѣ. откуда я приехалъ въ тоне щепетильнаго фырканья. Онъ какь бы не признавалъ возможности относиться къ Парижу иначе, какъ къ фривольному увеселительному мѣсту недостойному никакого болѣе серьезнаго и сочувственнаго пониманія. И разница между такимъ выкормкомъ петербургскихъ канцелярій и массой русскихъ мужчинъ и женщинъ, стремящихся въ континентальную столицу міра — только то, что онъ напускалъ на себя щепетильность и чопорность, а они болѣе откровенно идутъ па приманку того, что Парижъ доставляетъ прожигателямъ всѣхъ странъ, возрастовъ и денежныхъ средствъ.

Сейчасъ я привелъ имена трехъ французовъ и одного англичанина, занимавшихся Россіей. И что же? Вѣдь у насъ, дѣйствительно, не найдется, по настоящий моментъ, ни одной обстоятельной и притомъ сочувственной книги о современной Франціи, взятой какъ національное и государственное цѣлою которую можно было бы поставить рядомъ съ книгой того же Анатоля Деруа-Больё. У насъ нѣтъ и книги о французскомъ ромене какую написалъ Вогюэ о русскомъ романѣ, съ такой же искренней попыткой войти въ творческую душу цѣлой расы, Несмотря на сотни тысячъ поѣздокъ русскихъ всякаго рода въ послѣдніе тридцать лѣтъ, во Францію и въ ея столицу, у насъ опять-таки, нѣтъ ни одной книги, настолько серьезной и талантливо выполненной, какъ книга сэра Меккензи Уоллеса, проникнутая теплымъ желаніемъ отдаться пониманію душевнаго склада русскаго народа, особенностей его культуры, учрежденій, обычаевъ, настроеній и упованій.

Французамъ и англичанамъ, (какъ я уже указалъ отчасти въ первой главѣ) въ силу давнишняго антагонизма, чрезвычайно трудно дается взаимное пониманіе, а между тѣмъ мы имѣемъ нѣсколько книгъ, показывающихъ прямо, что и тѣ, и другіе могутъ, оставаясь съ своимъ національнымъ складомъ ума и понятій, оцѣнивать сосѣдей серьезнѣе и разностороннѣе, чѣмъ дѣлали до сихъ поръ мы. Припомните высокодаровитыя замѣтки объ Англіи покойнаго Ипполита Тэна. Конечно нельзя требовать отъ всѣхъ его таланта, знаній и блистательной способности наблюдателя и мыслителя; но, помимо всѣхъ этихъ качествъ, въ этихъ замѣткахъ вы, на каждой страницѣ, чувствуете самое чистосердечное желание: проникнуть въ суть англійскаго строя жизни, въ типичнѣйшія свойства британской души, въ самыя характерныя стороны частнаго и общественнаго быта, и притомъ съ не менѣе искреннимъ желаніемъ вездѣ воздерживаться отъ односторонняго, чисто французскаго мѣрила. Тэну такое отношеніе къ предмету было, можетъ быть, легче, чѣмъ большинству французовъ его времени и развитія. Онъ съ дѣтства любилъ англійскую литературу, зналъ хорошо языкъ, воспитывался въ высокомъ почтеніи къ крупнѣйшимъ представителямъ британскаго мышленія, знанія и литературнаго творчества. Но возьмите вы другого француза, у котораго не было такого предрасположенія къ Англіи — Луи Блана, попавшаго въ. Лондонъ эмигрантомъ, передъ падениемъ второй республики, человека совершенно французскаго склада политическихъ и соціальныхъ идей — и онъ въ своихъ письмахъ изъ Лондона, оставаясь французомъ-социалистомъ, принципіально не одобряющимъ многихъ коренныхъ сторонъ английской конституции и жизни, все-таки же далъ своимъ со отечественникамъ цѣлую хронику соціально-политическаго и литературнаго движенія Англіи за все время его пребыванія на островѣ.

Замѣтьте, что французу, по своему душевному складу, гораздо труднѣе относиться къ самому себѣ съ нѣкоторой строгостью. Они только въ послѣдніе годы, послѣ цѣлаго ряда пораженій и публичныхъ скандаловъ, стали обличать себя; но въ большинствѣ ихъ все-таки же сидитъ самодовольство, мѣшающее имъ въ дѣлѣ пониманія и оцѣнки другихъ національностей. Мы, русскіе, даже какъ бы кичимся тѣмъ, что можемъ, походя, бранить самихъ себя, мы всегда указываемъ на то, что ни въ одной современной литературѣ нѣтъ такого обилія сатирическихъ изображеній, направленныхъ на родное общество, какъ у насъ. Все это такъ; ио спрашивается: подобная склонность къ самообличенію и самобичеванію — помогла ли она намъ въ дѣлѣ болѣе глубокаго и тонкаго пониманія особенностей даже такой націи, какъ Франція, которая считается теперь связаниой съ нами узами политической дружбы?

Раса — вотъ, слово, которымъ привыкли злоупотреблять, Ею многое объясняется; но далеко не все. Многовековая исторія такихъ двухъ образчиковъ кельтической и саксонской расъ, какъ французы и англичане, въ свою очередь изменила многія коренныя свойства чисто расоваго происхожденія. Положимъ, тотъ же Тэнъ былъ правъ, когда находилъ въ своихъ соотечественникахъ два преобладающие свойства, о какихъ говоритъ еще Тацитъ, наблюдавшій галловъ своей эпохи. Тотъ находилъ, что двѣ черты отличаютъ всего ярче тогдашнихъ кельтовъ: склонность къ военному дѣлу и къ краснобайству, умѣнье тонко и красиво говорить. Но развѣ можно теперь довольствоваться установленіемъ только такихъ двухъ преобладающихъ признаковъ слѣдуя номенклатурѣ, употребляемой Тэномъ въ его «философіи искусства»? Тоже и на счетъ англичанъ. Въ Англіи раса все-таки смѣшана. Саксонскія свойства получили перевѣсъ; но и въ нихъ такая же многовѣковая и пестрая исторія произвела разныя помѣси и скрещиванья.

He дальше, какъ въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ я имѣлъ на эту тему разговоръ съ мистеромъ Бисли, профессоромъ исторіи человѣкомъ самаго серьезнаго научно-философскаго направленія. Онъ какъ разъ, одинъ изъ тѣхъ изслѣдователей культурнаго развитія своей страны, которые ставятъ, въ вопросе образованія національныхъ и культурныхъ типовъ, соціологическія вліянія гораздо выше расовыхъ въ тѣсномъ смыслѣ.

— Я много изучалъ Шотландію, — говорилъ онъ мнѣ — въ разныхъ ея областяхъ, и на крайнемъ сѣверѣ, и въ центрѣ, и въ южныхъ провинцияхъ, гдѣ шотландское население переходитъ постепенно въ чисто-англійское, и могу привести множество фактовъ, доказывающихъ, какъ расовыя особенности стушевывались подъ вліяніемъ обще-національной культуры. Извѣстная доля шотландцевъ — настоящіе кельты по происхожденію. Когда они населяли свои горы, они сохраняли складъ жизни и характеръ, которые считаются типическими для ихъ расы; а спустившись внизъ и смѣшиваясь все больше и больше съ народомъ саксонской расы, подчиняясь давленію высшей культуры, они, въ нѣсколько поколѣній, пріобрѣтали обще-британскій складъ, и въ языоѣ, и въ нравахъ, и въ настроеніяхъ, и въ склонностяхъ.

Мнѣ кажется, что мой соціологъ во многомъ правъ, и въ дѣлѣ пониманія извѣстной націи, какъ цѣлаго, надо прежде всего, брать въ разсчетъ особенности обще-національнаго склада, гдѣ многія чисто расовыя свойства перегорели уже какъ въ горнилѣ.

Такое же точно значеніе имѣютъ и тѣ два громадныхъ центра Французской и британской жизни, которые мы не даромъ считаемъ, «столицами міра». И ихъ коренные жители дѣйствительно представляютъ собою среднюю пропорціональную многообразныхъ особенностей, гдѣ оттѣнки расы, мѣстныя условія, всякаго рода характерныя черты психическихъ типовъ переработались въ двухъ колоссальныхъ лабораторіяхъ западноевропейской цивилизаціи. Вы, конечно, слыхали, попадая во Францію и въ Англію, фразы вродѣ слѣдующихъ:

— Парижъ — не Франція. Парижанинъ — не французъ, a только уроженецъ города Парижа.

Тоже приводилось слышать и въ Англіи о коренныхъ лондонцахъ.

Въ извѣстномъ смыслѣ, конечно, это такъ. Если бы мы, русскіе, вмѣсто того, чтобы ограничиваться поверхностнымъ знакомствомъ съ столичной жизнью, живали больше во французской провинціи, предпринимали серьезныя экскурсіи въ самыя характерныя ея области, то, конечно, мы бы знали, что до сихъ поръ въ этой странѣ образцовой централизаціи и государственнаго единства областныя особенности далеко не умерли. И раса не одна и та же на сѣверѣ и югѣ, въ центрѣ и на крайнемъ юго-западѣ, и діалектовъ множество, изъ которыхъ одинъ (а, можетъ, и больше) считается даже самостоятельнымъ, языкомъ. И темпераменты населенія различныхъ полосъ Франціи отличаются не меньше, чѣмъ темпераменты ирландца и шотландца. И все-таки же парижанинъ и лондонецъ не уроженцы только своихъ городовъ, а самые типическіе представители націи, и надъ ихъ складомъ работала исторія обѣихъ столицъ міра.

Какая громадная разница существуетъ при этомъ — между государственнымъ строемъ двухъ націи, по ту, и по сю сторону Ламанша. Здѣсь — централизація, доведенная до послѣднихъ предѣловъ; тамъ — совсѣмъ иной строй политической и соціальной жизни: на каждомъ шагу остатки партикуляризма, напоминающіе средневѣковые порядки. Въ самомъ Лондонѣ — отсутствие единства въ управлении, въ хозяйствѣ, въ представительствѣ, въ правосудии, въ полицейскомъ надзорѣ. И, обѣ столицы міра въ то же время — несомнѣнные типичнѣйшіе центры интернаціональной жизни во всѣхъ смыслахъ.

Остатки и пережитки средневѣковаго строя поражаютъ въ Лондоне иностранца своей запоздалостью, рѣзкимъ противорѣчіемъ съ тѣмъ, что на материкѣ Европы считается давнымъ-давно самыми законными завоеваніями публичнаго и общиннаго права. Вы возвращаетесь ночью домой въ извозчичьемъ кэбѣ — и вдругъ одна изъ улицъ на вашемъ пути загорожена. Шлагбаумъ опускается послѣ извѣстнаго часа и пропускъ бываетъ только для собственныхъ экипажей домовладѣльцевъ и квартирантовъ этой улицы и квартала. Частное право «лэнд-лорда», которому принадлежитъ этотъ кусокъ земли, уживается рядомъ съ центральной, властью короны и города. И нельзя предвидѣть, когда всѣ подобные пережитки средневѣковаго строя рухнутъ и Лондонъ будетъ такимъ же типическим представителемъ государственныхъ порядковъ, господствующих на материкѣ, какъ и Парижъ.

И несмотря на все это, оба города сложились въ столицы міра, достигнувъ, прежде всего, центральнаго значенія для своей страны и націи.

Каждая изъ нихъ жила и развивалась какъ огромный культурный организмъ и все, что происходило съ націей во внѣшней политикѣ и во внутреннихъ дѣлахъ, ие могло кореннымъ образомъ переиначить этихъ организмовъ. Напротивъ, они все выносили, росли и расширялись, полные самобытной жизни. He будемъ заглядывать въ глубь вѣковъ; ограничимся только тѣмъ, что происходило на нашихъ глазахъ. Въ теченіе тридцати лѣтъ Париж, вмѣстѣ съ Франціей, пережилъ нѣсколько политическихъ переворотовъ. Мы застали его во время видимаго, хотя и раздутаго, апогея имперскаго режима. Прошли каких-нибудь пять лѣту и война съ Германией превратила этотъ режимъ въ мыльный пузырь. Ужасы войны и съ внѣшнимъ врагомъ, и междуусобной тянулись больше года, и ни одинъ городъ Франции не потратилъ столько жизненныхъ силъ на отстаиваніе своего «я», какъ Парижъ. Въ какомъ другомъ городѣ пришлось испытать осаду, равную парижской, гдѣ было пролито столько крови, израсходовано столько денегъ, истощено всевозможныхъ видовъ энергіи, проявлены такая живучесть и такое страстное чувство національнаго единства и патриотическаго достоинства, какъ все въ томъ же фривольном, развратномъ, вырождающемся, на оцѣнку иныхъ пессимистовъ, Парижѣ. Ни одинъ городъ Франции, за всю эту годину испытаній, не изображалъ собою болѣе ярко, души цѣлой націи, какъ эта столица мира, дорогая по своему всемірно-культурному значению не одной Франціи. А потомъ — новые ужасы коммыны еще не испытанные ни однимъ крупным европейскимъ городомъ въ такихъ размѣрахъ, даже если мы забьемся въ глубь средневѣковія!..

Мнѣ лично суждено было воочію видѣть то, что война и коммуна сдѣлали съ Парижемъ. Я здѣсь не буду повторяться, а только приглашу моихъ читателей, которые пожелали бы освѣжитъ въ своемъ воображеніи эпическія испытанія Парижа: заглянуть въ очерки, которые я печаталъ въ 1871 г. въ «Отечественныхъ Запискахъ» подъ заглавіемъ «На развалинахъ Парижа», послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ, проведенныхъ мною на театрѣ войны, когда мнѣ привелось побывать во всѣхъ четырехъ концахъ Франціи, начиная съ восточной ея окраины и вплоть до ея крайняго юга, пройдя черезъ такой тогда центральный пунктъ государственной власти, какъ городъ Туръ.

Изъ развалинъ, оставленныхъ войной и коммуной, Парижа, возродился, отстоялъ республиканскую форму правленія, съ новой конституціей, по счету зашедшей за дюжину, пережилъ цѣлыхъ четверть вѣка борьбы партій, массовыхъ волненій рабочаго класса, вспышекъ всевозможныхъ страстей, ненависти и соперничества; далъ сложиться анархизму, какъ цѣлому учению которое все болѣе и болѣе охватывало и развитое менышинство, и полуневѣжественную толпу. Все это — элементы, способные подъѣдать общественное тѣло, какое представляетъ тобою этотъ всемірный городъ, а между тѣмъ онъ не переставалъ развиваться. Въ немъ вмѣсто полутора милліона два с половиной милліона жителей, бюджетъ его — громадный, хозяйство достигло небывалыхъ размѣровъ; обаяние на иностранцевъ нисколько не уменышилось; за послѣднія десять — двадцать лѣтъ иностранныя колоніи — русская, нѣмецкая, англiйская, американская — разрослись. Прежде самые подвижные изъ туристовъ — англичане и американцы — такъ охотно не устраивались на житье въ Парижѣ, не пріобрѣтали такъ часто осѣдлости, не покупали домовъ и отелей, имѣніи, виллъ, какъ въ послѣдніе годы, несмотря на то что Парижъ менѣе подчищенъ, чѣмъ былъ, при Наполеонѣ III и вызываетъ даже часто недовольство тѣхъ иностранцевъ, которые остались съ воспоминаніями Бонапартова режима.

Тоже видимъ мы и въ Лондонѣ, и ростъ этой столицы міра еще внушительнѣе. За тѣ же тридцать лѣтъ онъ удвоилъ свое населеніе и, сравнительно съ Парижемъ, сдѣлался еще грандіознѣе и красивѣе, потратилъ громадныя суммы на колоссальныя постройки, превратившія многія местности, прежде невзрачныя и грязноватыя, въ образцы городского великолѣпія.

Есть ли это идеалъ, къ которому надо относиться безъ всякой критики? Я не стану здѣсь разбирать. Тѣ, кто выступаютъ непримиримыми врагами современнаго общественнаго строя, могутъ находить безобразнымъ такое непомѣрное развитіе извѣстныхъ центровъ національной жизни; но мы здѣсь не предаемся теоріи, а стоимъ лицомъ къ лицу съ органическимъ развитіемъ всемірныхъ центровъ культуры, сложившихся не зря, не произвольно, а какъ типичнѣйшіе выразители многовѣковой жизни двухъ націй и всего цивилизованнаго міра.

Ростъ Лондона — за эти тридцать лѣтъ— не въ одномъ захватѣ сосѣднихъ мѣстечекъ, въ поражающемъ увеличеніи населенія, въ грандіозныхъ постройкахъ — набережиыхъ, мостахъ, вокзалахъ, докахъ, отеляхъ; но и въ томъ, что онъ все больше стряхиваетъ съ себя прежнюю узко-британскую оболочку.

Во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ одинъ изъ моихъ сверстниковъ по заграничнымъ скитаніямъ — покойный К. — большой знатокъ англійской жизни и литературы, встрѣтившись со мною въ Лондонѣ у общаго знакомаго, тоже русскаго — говорилъ съ тихимъ славянскимъ юморомъ: — Въ который разъ въѣзжаю въ Лондонъ — и все на Оксфордстрит, въ окнѣ знакомой таверны, выставлена та же самая сырая баранья котлетка, какъ и пять лѣтъ назадъ.

Мы разсмѣялись. И тогда этотъ символъ былъ, пожалуй, довольно типиченъ; таверна, окно ея съ холодной ѣдой, классическая баранья котлетка все это какъ бы застыло въ вѣковѣчныхъ формахъ.

Теперь такой символъ уже не даетъ вѣрной ноты Лондона. Онъ развился въ громадные размѣры и какъ британская столица, и какъ столица міра. Прежняго Лондона, чуравшагося континентальныхъ порядковъ, вы не найдёте уже въ бойкихъ пунктахъ столичной жизни. Когда вы попадаете прямо съ бульваровъ Парижа, въ одинъ и тотъ же день, въ самое пекло лондонской вечерней сутолоки напр., на Piccadilly Circus — вы охвачены сразу чувствомъ чего-то болѣе универсальнаго, чѣмъ въ Парижѣ. И вмѣстѣ съ тѣмъ, вы видите — какъ Лондонъ послѣднихъ годовъ вѣка поддался вліяніямъ съ материка во всѣхъ, смыслахъ и направленіяхъ.

Навѣрно всякій, кто не раздѣляетъ закоренѣлыхъ расовыхъ предразсудковъ, согласится, поживя въ Лондонѣ двѣ-три недѣли — что этотъ колоссальный городской организмъ имѣетъ неотъемлемое право считать себя столицей міра, даже въ болѣе обширномъ смыслѣ чѣмъ Парижъ.

Лондонъ — притягательный центръ для всего внѣевропейскаго человѣчества, какъ ни одинъ пунктъ въ мірѣ, не исключая и крупнѣйшихъ американскихъ городовъ. Онъ — въ этомъ смыслѣ—занимаетъ настоящее срединное мѣсто между старымъ и новымъ свѣтомъ.

Европеецъ съ континента, не предубѣжденный противъ Англии и англичанъ — признаетъ въ британской столицѣ высококультурный центръ, гдѣ все, что и онъ — въ своей странѣ — считаетъ достояніемъ высшей цивилизаціи — нашло самобытное и богатое развитіе и, въ то же время, видитъ воочію — какой этотъ архиевропейскій городъ пріобрѣлъ верховное значеніе для внѣевропейскихъ странъ… Вся мощь европеизма: богатство, предпріимчивость, стойкость, смѣлость въ распространеніи общечеловѣческой культуры — текутъ отсюда, и даже американцы — главные соперники своихъ старшихъ братьевъ — до сихъ поръ добровольно подчиняются британскому престижу, идущему все черезъ, тотъ, же Лондонъ.

А Парижъ — столица Стараго свѣта, живучій и вѣчно мятущійся организму въ которомъ душа культурныхъ расъ доработалась до такихъ «послѣднихъ словъ» развитія, какія Лондонъ переноситъ къ себѣ гораздо позднѣе, передѣлывая ихъ на свой ладь.

Здѣсь царство мышечной энергіи и двигательной воли; тамъ — нервная игра самыхъ тонкихъ фибръ собирательной души человѣчества конца вѣка.

III

Панорама Парижа и Лондона для иностранца. — Прогулки по городу. — Удобства. — Дороговизна. — ѣда. — Прислуга. — Ходьба и ѣзда. — Общіе итоги за тридцать лѣтъ. — Парижъ и Лондонъ въ ихъ взаимномъ влияніи

Улица и ея жизнь — вотъ неизгладимое впечатлѣніе, отъ котораго рѣдкій иностранецъ отрѣшается, даже и тогда, когда онъ охладѣваетъ къ городу.

Ничто не сравнится съ первыми тремя днями ходьбы a ѣзды по Парижу, если вы еще не бывали въ Лондонѣ и пріѣхали изъ Берлина, тридцать лѣтъ назадъ и больше, когда русскіе смотрѣли на него, какъ на скучный, казарменный городъ.

До полнаго истощенія силъ бѣгали мы съ другимъ русскимъ, магистрантомъ П., по Парижу, и все пѣшкомъ, съ картой и книжкой-гидомъ, сбивались съ пути, глазѣли, присаживались, торопливо выпивая что-нибудь въ кафе, кое-какъ обѣдали и потомъ опять шли, находя невыразимую прелесть въ этомъ perpetuum mobile. И кончилось тѣмъ что, въ первую ночь, вернувшись на лѣвый берегъ Сены, гдѣ остановились въ маленькомъ отелѣ, на углу Rue Racine и Boulevard St Germain (онъ и теперь называется Hotel des Etrangers), насилу могли узнать фасадъ отеля и были водворены на мѣсто жительства только съ помощью полицейскаго, которые тогда назывались «сержантами», а не «хранителями мира», какъ стали ихъ величать съ водвореніемъ третьей республики.

И не просто улица, а бульваръ — въ извѣстные часы дня и ночи — вотъ что подкупаетъ пріѣзжихъ, и всего сильнѣе русскихъ.

Самый доказательный примѣръ такого воздѣйствія видал: я на покойномъ М. Е. Салтыковѣ—Щедринѣ, въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ. Онъ всегда и на все ворчалъ. И парижскую жизнь вообще не любилъ; ни съ кѣмъ изъ французовъ и ие знакомился. Постоянно повторялъ онъ тѣмъ, кто къ нему приходилъ изъ русскихъ (случилось такъ, что мы жили въ одномъ меблированномъ доме), что ему въ Парижѣ довольно тошно. Много ходить онъ не можетъ изъ-за одышки, въ театрахъ ему нестерпимо душно, знакомиться съ знаменитостями охоты не имѣетъ. И только разъ, когда мы втроемъ, просидѣвъ акта два-три на какой-то фееріи въ театрѣ Porto S-t-Martin, (куда Салтыковъ хотѣлъ почему-то попасть) вышли на бульваръ, часу въ одиннадцатомъ вечера, онъ просвѣтлѣлъ и у него вырвалось восклицаніе:

— Вотъ только это и есть хорошаго въ Парижѣ! И нигдѣ ничего подобнаго не найдешь!

Но это впечатлѣніе, какъ оно ни живуче и ни ярко, не даетъ еще настоящаго чувства Парижа во всѣхъ подробностяхъ его физіономіи. Много надо исходить и изъѣздить на имперіалахъ омнибусовъ, не одинъ годъ прожить въ разныхъ кварталахъ Парижа, чтобы получился и разносторонній и вмѣстѣ хъ тѣмъ цѣльный образъ этого города. Не такъ-то легко сохранить къ нему и все то же сочувственное отношеніе. Для этого надо, чтобы вамъ городъ этотъ самъ по себѣ былъ въ высокой степени интересенъ, чтобы вы не примѣшивали никакихъ личныхъ требованій, желаній, разсчетовъ и настроеній, а главное, чтобы вы не останавливались въ своей памяти на такихъ полосахъ вашей жизни въ Парижѣ, когда вамъ становилось, именно какъ русскому, почему-либо жутко, когда вы начинали испытывать чувство затерянности или страдать отъ цѣлаго ряда чисто французскихъ неудобствъ, въ особенности зимой; а зимы въ Парижѣ начали дѣлаться все суровѣе, Конечно, истому петербуржцу, родившемуся на берегахъ Невы, и парижскій климатъ можетъ показаться очень пріятнымъ; но продолжительная жизнь по зимамъ въ Парижѣ, конечно, не оставитъ въ васъ, по этой части, такого общаго впечатлѣнія, какъ жизнь на итальянской или французской Ривьерѣ, въ Неаполѣ, и даже въ Римѣ и во Флоренціи. Зима въ Парижѣ короче нашей; но она, по своему, весьма непрятна; дождлива или съ сухимъ холодомъ, заставляющимъ въ особенности насъ, русскихъ ежиться, и на улицѣ, и въ комнатахъ.

Но навѣрно большинство моихъ соотечественниковъ прощали и прощаютъ все это Парижу изъ-за привлекательныхъ сторонъ внѣшней, наличной уличной жизни даже и тогда, когда они ограничиваются ролью туристовъ-иностранцевъ — не знакомятся потѣснѣе съ французскимъ обществомъ, не проиикаютъ въ домашній бытъ французовъ.

Да, иадо, чтобы Парижъ, какъ городъ, ие переставалъ интересовать васъ самъ no себѣ. Для этого необходимы постоянныя экскурсіи во всѣхъ направленіяхъ, иначе центральная уличная жизнь очень скоро пріѣстся вамъ, гораздо скорѣе, чѣмъ многіе думаютъ. Можетъ быть, тѣ истинно-любознательные иностранцы (такіе найдутся между англичанами и нѣмцами), которые во время этихъ экскурсіи только переѣзжаютъ бульвары и совсѣмъ не кочуютъ по нимъ — всего болѣе привязываются къ Парижу. Для нихъ имперіалъ омнибусовъ и трамовъ — незааѣнимое средство наблюденій. И не даромъ Викторъ Гюго, уже старикомъ (по возвращеніи изъ ссылки до самой смерти), едва ли не каждый день, послѣ завтрака, садился на имперіалъ омнибуса или железно-коннаго вагона и ѣздилъ по нѣскольку часовъ. Его поклонники разсказывали, что онъ это дѣлалъ для обдумыванія своихъ поэтическихъ произведений; но даже и въ этомъ смыслѣ — для возбуждениія всякаго рода идей, образовъ, сравненій, выводовъ — такія экскурсіи въ высшей степени пригодны.

Для нихъ отправный пунктъ не бульвары, а набережная Сены, взадъ и впередъ. Панорама этой рѣки беретъ не грандіозностью, какъ напр., у насъ Нева, а чѣмъ-то очень милымъ, пестрой смѣной красокъ и линій, чередованіемъ мостовъ, движеніемъ на рѣкѣ и надъ нею, вдоль аллей, отъ того края, гдѣ набережныя лишены всякой нарядности, вплоть до той части Парижа, гдѣ онѣ идутъ параллельно съ Елисейскими полями, дѣлаясь все наряднѣе и веселѣе.

Справа и слѣва, по теченію Сены, старый Парижъ — самый привлекательный для того, кто давно любилъ Францію и зналъ ея исторію — кажетъ вамъ выдающіеся памятники зодчества: Лувръ, Notre-Dame, ратушу, башни Conciergerie, Sainte Chapelle Музей Клюни и Римскія руины, все, что осталось еще отъ стараго Парижа на островѣ, гдѣ когда-то былъ центръ города, и въ разныхъ уголкахъ, отъ правой набережной до бульваровъ, въ одну сторону, и отъ лѣвой до Пантеона, и дальше. Много уже исчезло безвозвратно — не только отдѣльныхъ домовъ, но и цѣлыхъ улицъ, н многовѣковыхъ зданій, считавшихся цѣнными достопримѣчательностями Парижа. Въ послѣднія двадцать лѣтъ, кто изъ иностранцевъ, пройдя площадь Каруселя по направленію къ Тюильрійскому саду, повѣритъ, что на мѣстѣ красиваго цвѣтника, идущаго теперь до проѣзда, за которымъ начинается уже прежній Тюильрійскій садъ, высилась темная, тяжеловатая масса дворца, погибшаго въ коммуну? Можетъ быть ни въ одномъ городѣ старой Европы немыслимы такія феерическія превращенія. Французы гордятся памятниками своей исторіи и, въ послѣднее время, все ревнивѣе стали охранять ихъ. Да и прежде, государство заботилось объ этомъ; но бурные взрывы политической и соціальной борьбы ни въ одной столицѣ не сказались такими разрушительными катаклизмами. Въ этомъ смыслѣ три последствія коммуны остаются символическими моментами. Тюильрійскій дворецъ совсѣмъ срытъ до основанія и превращенъ въ щеголеватый, просторный цвѣтникъ. Hotel de mile, послѣ пожара, въ полномъ смыслѣ возродился изъ своего пепла. Драгоценный памятникъ французскаго зодчества хотя и погибъ, но его духъ и стиль сохранились въ новомъ зданіи, такомъ же обширномъ и художественномъ, вполнѣ достойномъ того значенія, какое ратуша имѣла въ истории Парижа. И третій символъ — обгорѣлое зданіе контрольнаго вѣдомства, того, что французы называютъ «Cour des Comptes». Цѣлыхъ четверть века оно стояло въ видѣ красивыхъ руинъ съ внутренностью, которую пожралъ огонь, сохраняя однако линии и контуры своего фасада. Не знаю, долго ли эти руины могли поддерживаться въ тогдашнемъ видѣ; но они несомнѣнно давали очень характерную ноту для всякаго, кто знакомился тогда съ Парижемъ [1]).

Когда вы побываете въ другихъ крупныхъ, городахъ Европы, начиная съ Лондона, поживете въ Берлинѣ, въ Вѣнѣ в Римѣ, Флоренціи, Неаполѣ, Мадридѣ, въ провинціальныхъ городахъ Италіи съ ихъ архитектурной красотой и живописностью положения, посѣтите самые любопытные города Испаніи; отъ Сарагоссы до Кадикса — вы, конечно, не въ состоянии уже будете смотрѣть на Парижъ, какъ иа городъ, яко бы «неподражаемый» по грандіозности, изяществу, оригинальности стиля построекъ, богатству и высокой художественности памятниковъ зодчества. Старый Парижъ, даже въ самыхъ своихъ цѣнныхъ останкахъ, не выдержитъ сравненія не только съ Римомъ, но и съ Франціей, взятой въ цѣломъ. Они еще сильнѣе оттѣняютъ однообразіе и малую художественность построекъ новаго и самаго новѣйшаго Парижа. Припомните любую типическую парижскую улицу — будетъ ли это въ той части, которой главной артеріей служитъ me Monmartre, т.-е. въ центрѣ оптовой и розничной торговли, или, на лѣвомъ берегу Сены, какую-нибудь безконечную rue S-t Jacques, или на верхахъ, въ кварталѣ Батиньоль, или даже какую-нибудь весьма извѣстную и сравнительно элегантную улицу съ асфальтовой мостовой, выходящую на бульваръ, напр., хотя бы Rue Caumartin, гдѣ, въ послѣдніе годы, мнѣ приходилось живать. Это все-таки рядъ ящиковъ, почти безъ всякой наружной отдѣлки фасадовъ, закоптѣлыхъ и вообще довольно небрежно содержимыхъ, самаго буржуазнаго типа, построенныхъ по одному и тому же образцу. Оживление, краски, нѣкоторую пестроту придаютъ только магазины и лавки, кафе, ворота и подъѣзда отелей; но архитектура остается почти вездѣ ординарной. И что особенно бросается въ глаза — это общая запыленность и потертость строений нежеланіе домохозяевъ заботиться о внѣшнемъ видѣ домовъ, заурядная прозаичность стиля, представляющая собою рѣзкій контрастъ съ тѣмъ, что вы находите въ городахъ другихъ европейскихъ странъ, на континентѣ; особенно въ послѣднюю четверть вѣка въ Берлинѣ и въ Вѣнѣ, гдѣ постройки и публичныхъ зданій, и частныхъ домовъ выказываютъ все-таки же больше иниціативы, если не вкуса, старанія придавать домамъ болѣе своеобразную видимость, прикрашивать ихъ, дѣлать ихъ привлекательнѣе и для постояльцевъ, и для уличной публики. Но надо при этомъ сказать, что Парижъ, съ конца имперіи (когда префектъ Гаусманъ началъ дѣйствовать, какъ перестраиватель и обновитель города) все-таки же сталъ наряднѣе. Раамѣры улицъ, новые бульвары, площади, общественныя зданія, монументы — все это богаче и блестящѣе; но общій типъ улицы мало измѣнился. Это, по прежнему, стѣны домовъ одного и того же окрашиванія, которые тянутся точно одииъ домъ на протяженіи полуверсты и больше. И только когда вы попадете въ кварталъ Елисейскихъ полей — вы находите гораздо чаще: разнообразіе въ стиляхъ домовъ, т.-е. барскихъ особняковъ. И общій колоритъ, хотя и можетъ показаться однообразнымъ, ио соединенъ съ нѣкоторымъ изяществомъ архитектурнаго стиля и — притомъ — стиля своего, французскаго. И даже этотъ общій темно-песочный колоритъ тесоваго камня при извѣстномъ освѣщеніи, и утромъ, и въ полдень, и на закатѣ солнца — даетъ иногда болѣе художественную ноту, чѣмъ въ самыхъ нарядныхъ кварталахъ новаго Берлина и Вѣны.

Главная линія бульваровъ — отъ Мадлены до Бастиліи — также довольно типичный образецъ безформеннаго стиля домовъ, въ которыхъ преобладаютъ пережитки двухъ эпохъ — царствованія Людовика-Филиппа и второй имперіи. Можно сказать, что съ войны, въ теченіе послѣднихъ двадцати пяти лѣтъ, только центральный пунктъ бульваровъ, т.-е. площадь Оперы съ новой Avenue de l’Орега, обновилъ себя до неузнаваемости. А третья республика, на всемъ остальномъ протяженіи этой парижской артеріи, не достаточно проявила себя въ стилѣ уличной архитектуры. — И стоитъ вамъ только нѣсколько разъ проехаться на имперіалѣ омнибуса, отъ Бастиліи и обратно, чтобы убѣдиться, какъ много на этихъ всемірно-извѣстныхъ бульварахъ съ ихъ громкою репутаціей уличнаго изящества — дрянныхъ домовъ самаго ординарнаго буржуазнато склада, даже просто домишекъ, туда повыше, послѣ воротъ S-t Denis и S-t Martin. И все-таки общій видъ, для каждаго иностранца, остается бодрящимъ и привлекательнымъ. Всѣ, кто попадаютъ на бульваръ, живутъ именно на немъ, смотрятъ только на выставки магазиновъ, испытываютъ особое возбуждена отъ толпы, отъ движения экипажей, отъ яркаго освѣщенія, отъ всѣхъ приманокъ удобной и легкой жизни на міру.

Вотъ это-то и заставляло такихъ суровыхъ и постоянно раздраженныхъ людей какъ нашъ знаменитый писатель, улыбаться и повторять, что въ Парижѣ самое привлекательное — уличная жизнь и всего больше на главныхъ бульварахъ, въ извѣстные часы, отъ двухъ и до семи; а вечеромъ, къ часу открытія театровъ, и въ поздніе часы, отъ расхода театровъ до часу, до двухъ ночи.

Поразспросите людей пожилыхъ, знающихъ Парижъ тридцать и больше лѣтъ — французовъ и иностранцевъ, особенно русскихъ: такая ли оживленная и привлекательная жизнь на бульварахъ теперь, въ половинѣ этого десятилѣтія, какъ тридцать лѣтъ назадъ? Многіе вамъ отвѣтятъ, что прежде, т.-е. при второй имперіи, жизнь на большихъ бульварахъ была., или казалас, бойчѣе, оригинальнѣе и, главное, веселѣе. Опредѣлить это съ точностью — весьма и весьма трудно. Какъ во всѣхъ впечатлѣніяхъ, наше я играетъ первенствующую роль. Мы были моложе и бодрѣе, мы легче приходили въ веселое настроеніе, мы больше искали и меньшимъ удовлетворялись и намъ казалось, что не только люди, дома, магазины, туалеты женщинъ, но и деревья, и солнце, и даже огонь въ каминѣ (какъ ворчитъ одинъ изъ старичковъ комедіи Сарду «Les ganaches») сдѣлались совсѣмъ не такими, какими были во времена нашей молодости. Бульваръ, если имъ злоупотреблять — а злоупотребляютъ имъ очень Многіе, и едва ли не всего больше мои соотечественники — можетъ очень и очень пріѣсться. Каждый изъ насъ, жившихъ подолгу въ Парижѣ, испыталъ это. Если вы поселитесь на самыхъ бульварахъ, или въ мѣстностяхъ около нихъ, и нѣтъ у васъ спеціальныхъ интересовъ и занятій въ другихъ частяхъ города, вы фатально влечетесь къ нимъ и доходите до полнѣйшаго пресыщенія. Вамъ дѣлаются несносны: это снованіе фіакровъ, автомобилей и пѣшеходовъ подъ запыленными деревьями, крики разносчиковъ, грохотъ омнибусовъ, скопленіе зѣвакъ, въ извѣстные часы, разноцвѣтныя бумажки, которыми засыпанъ асфальтъ тротуара, а больше всего ряды ничего не дѣлающихъ парижанъ, провинціаловъ и иностранцевъ, которые, какъ мухи, обсаживаютъ наружные фасады кафе, по нѣсколько рядовъ стульевъ, и часами убиваютъ такъ время, зѣвая на проходящую публику и, похлебывая свою противную зеленоватую бурду изъ воды и полынной водки. Вы неминуемо дойдете до того, что вамъ каждое лицо гарсона будетъ знакомо и даже лица цѣлыхъ десятковъ и сотенъ фланеровъ, ежедневно просиживающихъ по нѣсколько часовъ подъ навѣсами кафе. Такого рода фланерство или, но просту говоря, шелопайство, вы, конечно, не найдете ни въ одной столицѣ Европы, начиная съ Лондона.

Все это надо взять въ соображеніе и, чтобы грубо самому ие ошибаться и не вводить въ заблужденіе другихъ — надо держаться возможно фактической почвы. За тридцать лѣтъ бульвары нисколько не упали наружно; по отдѣлкѣ магазиновъ, кафе, по новымъ перспективамъ и нѣкоторымъ заведеніямъ сдѣлались даже блестящѣе и грандіознѣе; движеніе и экипажей, и пѣшеходовъ не можетъ, быть меньше, потому что Парижъ увеличилъ свое населеніе чуть не вдвое; приливъ иностранцевъ сталъ также гораздо значительнѣе. Въ извѣстные часы все такая же сплошная толпа на тротуарахъ, особенно въ тѣ дни, когда Парижъ чѣмъ-нибудь возбужденъ. Вечерняя или, лучше сказать, ночная жизнь на бульварахъ затягивается до очень позднихъ часовъ, чего прежде, даже и въ концѣ имперіи, не было. Въ первую зиму, проведенную мною въ Парижѣ, послѣ закрытія театровъ, т.-е. послѣ двѣнадцати бульвары сразу пустѣли, а теперь часъ ночи едва ли не самый бойкій часъ, и даже въ половинѣ второго вы еще находите не мало народу въ кафе. Но миѣ могутъ возразить: толкотня и водоворотъ экипажей и даже очень поздняя жизнь въ кафе не составляютъ еще того, чѣмъ парижскіе бульвары привлекали сорокъ лѣтъ тому назадъ. Развѣ ие чувствуется разница между тогдашней бульварной толпой и теперешней? Дѣйствительно ли теперь такое же подмывательное веселье, какъ въ то время?

Повторяю, это — дѣло субъективнаго настроенія; но въ подобныхъ вопросахъ есть, однако, нѣкоторая доля правды. Можетъ быть, оживлена сохраняя свою красивость и разнообразіе, несовсѣмъ такого сорта, какъ сорокъ лѣтъ назадъ. И въ этомъ всего легче убѣдиться въ извѣстные дни, напр., во время карнавала, когда какъ бы полагается, всѣмъ быть веселыми и выказывать самыя привлекательныя стороны французскаго темперамента. Не одни иностранцы — и парижане, занимающіеся пo профессии постоянными наблюденіями надъ парижской жизнью, — давно уже говоритъ, что веселость уходитъ. Теперь ищутъ дарового зрѣлища; но не хотятъ сами участвовать въ спектаклѣ. Процессіи, колесницы, ряженые — все это получаетъ характеръ чего-то подстроеннаго, наемнаго; а толпа сидитъ за столиками кафе и равнодушно глазѣетъ. Заразительный смѣхъ раздается рѣже, склонность къ дурачеству пропадаетъ. Хорошо это или дурно — другой вопросъ; но психія парижской толпы значительно излѣнилась, и въ этомъ ничего нѣтъ удивительнаго, о чемъ я еще буду имѣть случай говорить и дальше.

Тѣ изъ моихъ огорченныхъ сверстниковъ, которые любятъ сѣтовать на порчу нравовъ, разъѣдающую французскую націю, должны будутъ однако сознаться (если они заглядываютъ теперь въ Парижъ или живутъ въ немъ), что нравы бульваровъ въ ночные часы сдѣлались почище, чѣмъ не только послѣ коммуны, или во время президенства Греви, а даже, и въ особенности, во время второй имперіи. Тогда полицейскій надзоръ былъ круче, безцеремоннѣе и наянливее; только это чувствовалось больше во всемъ томъ, что отзывалось внутренней политикою И тогда существовалъ надзоръ за тѣми женщинами, которыя для иностранцевъ и вообще пріѣзжихъ составляли не малую приманку бульварной жизни. Въ послѣдніе годы бульваръ значительно очистили и по кафе и пивнымъ, подъ навѣаами всѣхъ такихъ заведеній, и на тротуарѣ. Еще пять-десять лѣтъ тому назадъ, если вы жили въ кварталѣ Мадлены и вамъ нужно было, каждую ночь, возвращаясь изъ театра, спускаться вдоль по бульвару — вы, буквально на каждомъ шагу, должны бывали дѣлаться предметомъ извѣстнаго рода нападеній, даже и въ той части Елисейскихъ полей, которая идетъ до такъ называемаго Bondpoint. Теперь этого нѣтъ, да мнѣ кажется нѣтъ и прежней игривости, того «esprit fantaisiste» no части гривуазныхъ сторонъ Парижа, какъ это было напр., въ послѣдніе годы второй имперіи.

До сихъ поръ разсказываютъ анекдотъ, какъ три великосвѣтскія дамы изъ самыхъ блестящихъ прожигательницъ большого свѣта иностранная княгиня М. и двѣ маркизы П. и Г. засидѣлись за десертомъ въ ресторанѣ Биньона, (теперь хозяинъ его — Пайаръ); на углу бульвара и улицы Chaussee d’Antin, противъ театра Vaudeville, и двѣ изъ нихъ подержали пари, что онѣ выйдутъ сейчасъ же на бульваръ и будутъ охотиться за мужчинами. He прошло и десяти минутъ, какъ полицейскіе агенты, наблюдающіе за нравами, арестовали и ту, и другую и хотѣли отвести «au poste» и только благодаря вмѣшательствѣ ихъ высокопоставленныхъ мужей онѣ отдѣлались испугомъ. Это могло случиться и теперь, можетъ быть, даже скорѣе, чѣмъ тогда; но извѣстнаго рода дурачливости, потребности отвести душу на бульварахъ не въ одной ходьбѣ и сидѣньи за абсентомъ, а въ веселыхъ разговорахъ, смѣхѣ, даже крикахъ и гоготаньи въ такой степени уже нѣтъ. Прежнихъ Елисейскихъ полей при вечернемъ освѣшеніи, надо сказать правду, вы также не найдете.

Я помню, студентомъ въ Дерптѣ, приводилось мнѣ немало бесѣдовать о Парижѣ и его приманкахъ съ покойнымъ графомъ В. А. Соллогубомъ, авторомъ «Тарантаса». Это было въ концѣ пятидесятыхъ годовъ. Онъ, передъ тѣмъ, жилъ больше года въ Парижѣ, имѣя командировку по части изученія художественнаго хозяйства парижскихъ театровъ. И въ его разсказахъ Елисейскія поля, вечеромъ, принимали очень привлекательный видъ. Разсказы эти оказались къ моему пріѣзду, къ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, нѣсколько подкрашенными, но въ общемъ было гораздо больше жизни и характерныхъ чертъ парижскаго веселья, чѣмъ теперь. Тогда, какъ я сказалъ, вся правая аллея до Bond point представляла собою продолженіе большого бульвара и вдоль деревьевъ у края аллеи съ правой стороны, на металлическихъ стульяхъ оставленныхъ Парижу второй имперіей, сидѣло всегда множество женскихъ фигуръ. Существовалъ маленькій театрикъ «Folies Marigny. давно уже не существующий. Кафе-шантаны въ послѣдніе годы, разрослись и nріукрасились, сдѣлались гораздо дороже и выше сортомъ по публикѣ; особенно съ тѣхъ поръ, какъ появились кафе-шантанныя знаменитости Полюсъ, а потомъ, Иветта Гильберъ. Но вокругъ нихъ меньше жизни, чѣмъ прежде, и даже въ болѣе поздній часъ эти залитыя свѣтомъ сцены, и площадки, и павильоны, откуда раздается трескъ, до сихъ поръ все еще плоховатой музыки и крикливыя ферматы пѣвцовъ и пѣвицъ, — могутъ производить даже жуткое впечатлѣніе. Позади Дворца Промышленности[2]) увеселительный садъ, называвшійся прежде Jardin Besselièvre, былъ когда-то посвященъ довольно хорошей садовой музыкѣ, считался приличнымъ мѣстомъ и туда не пускали дамъ безъ сопровожденія кавалеровъ. Теперь это — Jardin de Paris, биткомъ набитый пo извѣстнымъ днямъ съ дорогой платой, гдѣ вечера начинаются спектаклями на открытой сценѣ и кончаются профессіональнымъ канканомъ. Разница между нимъ и бывшимъ Мабилемъ, давно уже умершимъ, очень малая. Это все та же публика кокотокъ, иностранцевъ, бульварныхъ фланеровъ и отвратительнаго класса наемныхъ плясуновъ. Теперь только больше претензій, входная плата пять франковъ и всѣ самые ординарные снобы корчатъ изъ себя фешенеблей. Но и такой садъ не оживляетъ Елисейскихъ полей. Настоящая ихъ жизнь — днемъ, послѣ завтрака, отъ двухъ и до семи часовъ вечера, когда идетъ несмолкаемая ѣзда вверхъ и внизъ до Тріумфальной арки и дальше въ Булонскій лѣсъ.

И тутъ опять старички, со вздохами вспоминающие блескъ второй имперіи, будутъ вамъ повторять, что Булонскій лѣсъ потерялъ прежній блескъ и элегантность. Едва ли это вѣрно. Движенія теперь больше, всякихъ экипажей и лошадей — также. Привычка отправляться «au bois» сдѣлалась еще обязательнѣе для всѣхъ парижанъ и иностранцевъ; только теперь тотъ классъ, который считаетъ себя высшимъ, долженъ гораздо замѣтнѣе смѣшиваться съ толпой. На одинъ барскій экипажъ приходятся нѣсколько десятковъ простыхъ фіакровъ… Станьте вы на одинъ изъ «trottoirs refuges» въ центральной аллеѣ Елисейскихъ полей, между четырьмя и семью часами, особенно въ извѣстные дни и вы получите настоящую ноту того, что называютъ «le tout Paris», вы почувствуете, какое въ этомь городѣ скопленіе публики, желающей и умѣющей жить блестяще и модно. Но несомнѣнно, что Парижъ, въ послѣдніе пятнадцать-двадцать лѣтъ, сильно демократизировался, какъ мы говоримъ «опростился». Улицы, прогулки, скверы, сады — все это теперь какъ-то позапылилось, не содержится съ такой нарядностью, какъ прежде; толпа изъ мелкихъ буржуа и увріеровъ повсюду увеличилась. И рядомъ съ этимъ классъ сытыхъ людей, бьющихся только изъ-за того, чтобы потщеславнѣе и понаряднѣе пожить, сдѣлался также значительнѣе. Этотъ классъ живетъ теперь и шумнѣе, и съ большей роскошью, чѣмъ прежде, даже и въ годы самаго яркаго блеска второй имперіи. Но этотъ классъ все-таки не можетъ придавать, доже и въ такихъ пунктахъ какъ Елисейскія поля и Булонскій лѣсъ, того оттѣнка, какой всякій иностранецъ найдетъ напр., во время лондонского сезона на такомъ пунктѣ барской жизни, какъ ежедневное катанье въ Гайдъ-Паркѣ.

И общій тонъ толпы сдѣлался, пожалуй, сортомъ ниже, не потому, что она стала тусклѣе, хуже одѣта, что оно не можетъ тратить столько, сколько прежде; а отъ того, что она теперь не такъ добродушна и весело, какъ прежде, чувствуется гораздо сильнѣе постоянное броженіе злобныхъ и завистливыхъ инстинктовъ; тонъ сталъ грубее рѣзче, нѣтъ сообщительности и безпечной дурачливости, какими лѣтъ тридцать-сорокъ тому назадъ, такъ восхищались иностранцы.

Можетъ быть, съ тѣхъ поръ, какъ Парижъ превротился въ такой караванъ-сарай международнаго характера, жизнь улицы и толпы приняло этотъ менѣе приятный оттѣнокъ. За послѣдніе сорокъ лѣтъ, Парижъ отпраздновалъ цѣлыхъ четыре всемірныхъ выставки. Этотъ типъ международныхъ сношений наложилъ на него печать не къ выгодѣ того, что представлялъ собою главную привлекательность парижской уличной жизни. Выставки развили погоню за курьезной новизной, наводнили Парижъ всякаго рода пріѣзжимъ народомъ, который идетъ только на приманку рекламы и курьеза. Онѣ же оттягивали отъ естественныхъ бытовыхъ центровъ Парижа громадную массу публики и въ 1867 году, и одиннадцать лѣтъ спустя, въ 78-мъ, и въ выставку 89-го г. Аппетиты города Парижа все разгорались; надо было затрачивать суммы въ десятки милліоновъ и выручать ихъ. Парижъ, какъ привлекательный центръ для туристовъ всего міра, поднимался; и почти столько же утрачивалъ въ прежнихъ своихъ милыхъ особенностяхъ народнаго характера. Но каждый разъ повторялся одинъ и тотъ же фактъ, показывающій, что развлекаться въ вечерніе часы иностранцы и провинціалы отправлялись все-таки на старыя мѣста — на бульвары, и всѣ попытки притягивать ихъ съ чисто увеселительными цѣлями въ ограду выставки оставались, болѣе или менѣе, неуспѣшными.

И вотъ вы, вернувшись домой, въ свой отель, изъ какого-нибудь веселаго бульварнаго театра, пѣшкомъ, по широкому тротуару, полному гуляющей публики, въ теплую іюньскую ночь — на другой день утромъ берете скорый поѣздъ, который мчитъ васъ въ Булонь или Кале, тамъ садитесь на пароходъ и къ семи-восьми часамъ попадаете уже въ Лондонъ; а черезъ часъ, черезъ два, послѣ поздняго обѣда, ночная лондонская жизнь кишитъ вокругъ васъ, на одномъ изъ самыхъ бойкихъ пунктовъ. И тридцать лѣтъ тому назадъ, и теперь этотъ пунктъ все въ той же мѣстности, на перекресткахъ между Риджентъ-стритъ, Пикадилли и Лестеръ-скверомъ, хотя есть теперь некоторая разница а въ физіономіи близлежащихъ улицъ, напр., улицы Гей-маркетъ, которая прежде, въ ночные часы, была болѣе центромъ разгульныхъ нравовъ. Зато теперь то, что составляетъ площадку около «Picadilly-Circus» сдѣлалось въ нізсколько разъ, оживленнѣе, чѣмъ двадпать пять лѣтъ назадъ, особенно около того мѣста, гдѣ возвышается громадный домъ — ресторанъ Крайтиріонъ — съ подземнымъ театромъ того же имени, Тутъ, съ девятаго часа до половины перваго часа ночи ежедневная сутолока и по тротуарамъ, и посрединѣ улицы, съ яркимъ, до дерзости, свѣтомъ электрическихъ фонарей и толпой; хорошо одѣтыхъ мужчинъ и разряженныхъ женщинъ, не знающихъ въ Лондонѣ парижскаго полицейскаго надзора. Даже послѣ бульвара эта ночная жизнь можетъ показаться вамъ ярче, оригинальнѣе, сгущеннѣе, дастъ вамъ сильное чувство той громадины, какая выбрасываетъ въ эти часы своихъ виверовъ и такъ называемыя «жертвы общественнаго темперамента». Тотъ бульваръ, который еще вчера казался вамъ въ тѣ же самые часы такимъ своеобразнымъ и яркимъ по своей жизненности, уже теряетъ для васъ свой букетъ и вы только гораздо позднѣе приходите опять къ выводу, что въ Лондонѣ нѣтъ ничего подобнаго ему. Точно такъ же, какъ и на парижскихъ бульварахъ, эта мѣстность Лондона, гдѣ сосредоточены театры и огромные кафе-шантаны, поднимаетъ свою жизненность въ часъ окончанія спектаклей. Эти разъѣзды ярче и блестящѣе, чѣмъ въ Парижѣ. Вереницы кэбовъ, подъѣзжающихъ ко входу, залитому свѣтомъ, и цвѣтныя бальныя накидки дамъ, сотни джентльменовъ во фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ, и тутъ же, на тротуарахъ обычная ярмарка проституціи, и мельканье ужасныхъ, оборванцевъ, и выкрикиванія газетныхъ разнощиковъ.

А въ дообѣденные часы, когда вы попадаете въ Гайдъ-паркъ, вы поражаетесь этими волнами хорошо одѣтой, высокоприличной публики и пѣшкомъ, и верхомъ, и въ экипажахъ. Тутъ не произошло еще демократизаціи. Въ главныя аллеи пускаютъ только господскіе экипажи, или наемныя коляски и куие, имѣющіе видъ господскихъ. Толпа гуляющихъ вся ровная, прифранченная, то, что французы называютъ «endimanchée», но высоко приличная и не особенно разговорчивая. Ту же стѣну джентльменовъ увидите вы и на тротуарахъ улицъ Сити и этому дѣловому движению нѣтъ ничего подходящаго въ Парижѣ, потому что Парижъ не сосредоточила, так, въ одномъ пунктѣ своей дѣловой жизни, какъ Лондонъ.

Изумляться лондонскому уличному движенію — сдѣлалось общимъ мѣстомъ. Это повторяется вотъ уже нѣсколько десятковъ лѣтъ во всевозможныхъ описаніяхъ путешествій и корреспонденціяхъ; но нельзя распространять этого на весь Лондонъ. Въ Сити до обѣда, а также на Страндѣ и въ Флитъ-стритѣ все тотъ же муравейникъ, какъ было и тридцать лѣтъ тому назадъ; онъ долженъ былъ количественно сдѣлаться и еще болѣе кишащимъ, въ особенности движете омнибусовъ. Но въ остальныхъ частяхъ города, въ самые бойкіе денные часы — вы не найдете много такихъ напр., оживленныхъ пунктовъ, какъ всѣ большіе бульвары Парижа и разные перекрестки позади Оперы, или всю rue Lafayette, или rue Royale, около Мадлены, или rue Monmartre, или мѣстности около французскаго Банка. Дойдите до магазиновъ «Au printemps» — и вамъ будетъ едвали не труднѣе перейти черезъ перекрестокъ, чѣмъ даже въ самые шумные часы денной ѣзды на Риджентъ-стрит.