Безудержная любовь

Загорелый цвет лица Нила, золотистый от часов, проведенных на открытых теннисных кортах или на яхте "Серебряная ложка", принадлежащей его семье, внезапно стал бледным. — Что?

— Ты написал не той женщине, Нил. И ты мне изменил.

Понимание своей ошибки пришло, и на его лице отразился шок. Но он прочистил горло и быстро взял себя в руки. — Вероника, пожалуйста. Не суетись. Люди могут тебя услышать.

— Отлично, если бы ты меня послушал, мы могли бы обсудить это за закрытыми дверями. Но ты всегда думаешь, что знаешь все.

Люди за спиной Нила вежливо делали вид, что ничего не случилось, и пробирались в святилище. Он снова оглянулся через плечо и попытался взять меня за руку, как будто хотел направить в комнату невесты, но было уже поздно.

Я стряхнула его руку.

— С меня хватит, Нил. Не могу поверить, что я потратила столько времени впустую, пытаясь быть той, кем я не являюсь.

— Вероника, что на тебя нашло?

— Ты вообще меня любишь?

— Я женюсь на тебе, не так ли?

— Боже мой. — я прижала ладони ко лбу. Если смс были знаком, то этот разговор был похож на удар железной сковородой по голове. — Нет. Я не выйду за тебя замуж.

— О чем ты говоришь? Свадьба сегодня. — он поправил манжеты. — Ты — невеста, я — жених, а с этим недоразумением мы разберемся завтра.

— Это не недоразумение. Это предательство. И я должна была это предвидеть — я покачала головой. — Я была полной дурой.

Его взгляд посуровел. — Наоборот. Сказать мне "да" было самым умным поступком в твоей жизни. Я даю тебе жизнь, которую ты никогда не смогла бы себе позволить.

— Меня не волнуют деньги.

— А вот твою мать — да. — Нил знал, куда воткнуть нож. — На смертном одре твоя мать попросила меня позаботиться о тебе, и я сказал, что дам тебе все, что ты захочешь, и тебе больше никогда не придется беспокоиться о деньгах. Все, что тебе нужно было сделать, это сказать "да".

— И я согласилась. Потому что я обещала ей, что дам этой жизни хотя бы шанс. Но твои деньги не могут дать мне то, что я хочу.

Нил рассмеялся, презрительно хмыкнув. — Конечно, могут. Единственные люди, которые говорят, что за деньги счастья не купишь, это те, у кого их нет. За деньги можно купить все.

Я подняла подбородок. — Я не продаюсь.

— Дорогая, всё и все продается. А теперь возвращайся в комнату, пока мама не увидела тебя здесь. И сотри эту помаду.

Я сложила руки на груди. — Нет.

— Мы поженимся сегодня, — раздраженно сказал он, указывая пальцем на землю между нами. — И это окончательно.

— А если я откажусь выйти за тебя замуж?

— Ты не посмеешь. Потому что ты понимаешь, хрусталик, — сказал он с усмешкой на губах, — Что я владею или контролирую все, что у тебя есть. Нашу квартиру. Твою работу. Твои кредитные карточки. Твою машину. Твой телефон.

— Ты мог бы также добавить моих друзей, мою одежду и мой характер, — сказала я ему. — Ты забрал все, чем я была, и заменил тем, кем ты хотел, чтобы я была. Ты сделал так, что от тебя невозможно уйти.

— И ты пошла на это, потому что знала, что это в твоих интересах. — он выглядел самодовольным. — Признай это. Я — лучшее, что с тобой случалось. Ты — ничто без меня.

Слова “да пошел ты” были на кончике моего языка, но поскольку ничего из сказанного мной, похоже, не прозвучало, я промолчала. Очевидно, что мне придется действовать более драматично, если я хочу донести свою точку зрения.

А если я что-то и умею делать, так это устраивать шоу.

Я приняла безмятежное выражение лица, как будто сдалась. — Хорошо, Нил. Ты можешь делать все по-своему.

Нил кивнул. — Вот так лучше. Увидимся у алтаря.

Я смотрела ему вслед, и мне было почти жаль его.

Он даже не представлял, что его ждёт.

Двадцать минут спустя я все еще скользила к алтарю с ангельской улыбкой, а по обе стороны от меня стояли родные и друзья Вандерхуфа. Нейл выглядел немного обеспокоенным тем, что я не стерла красную помаду, но теперь он вряд ли мог бы устроить скандал по этому поводу. Первая половина церемонии прошла как в тумане: голос священника звучал приглушенно и далеко, пульс в голове бился быстро и громко.

Затем последовали клятвы.

Мы с Нилом стояли лицом друг к другу. Он выглядел потным и раздраженным. Я же чувствовала себя на удивление холодно и спокойно.

— Корнелиус, — сказал священник, — Берешь ли ты Веронику в жены, чтобы жить вместе в браке? Обещаешь ли ты любить ее, утешать ее, почитать и оберегать ее в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, и, оставив всех других, быть верным только ей, пока вы оба будете жить?

— Обещаю, — сказал Нил.

Что за чушь, подумала я.

— А ты Вероника, берешь ли Корнелиуса в мужья, чтобы жить вместе в браке? Обещаешь ли ты любить его, утешать его, почитать и хранить его в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, оставив всех других, быть верной только ему, пока вы оба будете живы?

Я сделала вид, что задумалась, а потом покачала головой. — Нет.

Выражение лица священника было растерянным, как будто я говорила на иностранном языке. — Что, простите?

— Я не выйду за него.

— Вероника. — проговорил Нил сквозь зубы, его глаза предупреждали меня о необходимости придерживаться сценария. — Скажи правильные слова.

— Ни за что. Ты не мой начальник.

Его глаза ожесточились. — Немедленно прекрати эту нелепость. Ты ведешь себя как маленькая глупая девочка.

— Целый год я вела себя как маленькая глупая девочка. Теперь я веду себя как взрослая женщина, способная принимать здравые решения. И я не собираюсь выходить за тебя замуж.

Министр выглядел совершенно обескураженным. Гости начали волноваться, и я услышала напряженный ропот, прокатившийся по всему залу. Возможно, кто-то из них даже хмыкнул.

— Прощай, Нил. — я начала идти к выходу, а он схватил меня за плечо и развернул лицом к себе.

— Ты не можешь меня бросить, — сказал он, вытянув шею вперед, как гусь. — Я выбрал тебя. Я преследовал тебя. Я вызволил тебя из этой липкой, низкопробной жизни и предложил тебе место в настоящем обществе. Меня не бросит двуличная, необразованная, краснощекая шоу-герл!

Толпа ахнула.

— Шоу-герл! — сжавшись, я собрала платье в руки, обнажив кроссовки. — Я, блядь, "Радио Сити Рокетт", ты, двоечник, переросток из братства, и в моем мизинце больше класса, чем у тебя когда-либо будет!

И я нанесла ему удар с разворотом мяча, который попал ему прямо под подбородок Вандерхуфа.

— Ай! — Нил схватился за челюсть. — Вероника, какого черта ты делаешь?

— Я поднимаю шум! — радостно крикнула я. Затем я бросила букет на пол, швырнула ему в грудь обручальное кольцо, задрала низ платья и бросилась бежать.

Я была без денег, я была в затруднительном положении и, наверное, бездомной.

Но я была свободна.

ДВА

Остин

ДНЁМ РАНЕЕ

ГОВОРЯТ, что кровь гуще воды, и я всегда считал это правдой.

До сегодняшнего утра.

— Раскопки? — я уставился на свою сестру, которая только что объявила, что не сможет больше нянчить меня этим летом. — Ты серьезно?

— Это очень важные раскопки! — запротестовала Мейбл, ее глаза за очками стали широкими и серьезными.

— Для чего именно ты оставляешь меня на раскопки? — я поставил детям миски с хлопьями и взял одной рукой их стаканы с соком.

— Мы никогда не знаем, вот что делает это увлекательным! — Мейбл последовала за мной от кухонного стола к раковине. — На этом месте находили самые разные вещи. Кости, каменная посуда, монеты, другие артефакты. Эти раскопки могут очень помочь нам понять раннюю жизнь в колониях!

Я нахмурился, когда ополоснул все и загрузил посудомоечную машину. — Мне кажется, ты не понимаешь моей нынешней жизни отца-одиночки с семилетними близнецами.

— Понимаю, Остин, — настаивала Мейбл. — И мне жаль, что я оставляю тебя на произвол судьбы. Но такая возможность выпадает раз в жизни, и я не собираюсь выбрасывать свой шанс! — она приняла драматическую позу, устремив палец со спусковым крючком в потолок.

— Пожалуйста. Больше никакого Гамильтона. Это будет единственным положительным моментом в том, что ты уйдешь — мне не придется слушать этот саундтрек каждый день. — я посмотрел на нее через плечо. — Но разве ты не могла рассказать мне об этом раньше?

— Мне очень жаааааль. — Мейбл сцепила пальцы и положила подбородок на костяшки пальцев. — Это было предложение в последнюю минуту, и мне повезло, что я его получила. Пожалуйста, не сердись — это может помочь мне поступить на более престижную докторскую программу. Это моя мечта.

— Я не сержусь, — пробормотал я. На самом деле я был счастлив, что она смогла довести свою академическую мечту до финиша.

Из пяти братьев и сестер Бакли Мейбл была самой умной — она выкладывалась в школе на полную катушку, получала кучу стипендий и заслужила все похвалы, которые когда-либо получала. Не ее вина, что моя жизнь сделала крутой поворот после смерти нашего дяди, оставив отца без делового партнера, или что я попал на серьезную развилку, когда неожиданно узнал, что в двадцать пять лет стану отцом двоих детей.

— Потому что, если ты действительно сердишься, я могу отказаться и остаться здесь на это лето, — торжественно продолжила Мейбл. — Я обещала тебе помочь, и ты знаешь, как я люблю детей. К тому же, если ты будешь продолжать делать такое лицо, все эти морщины на твоем лбу могут так и остаться.

Я закатил глаза, хотя и попытался немного расслабить лицо. — Я бы никогда не заставил тебя торчать здесь ради меня. Тебе нужно ехать.

— Спасибо! — она обняла меня, прижав мои руки к бокам и прижавшись щекой к моей спине. — Я обязательно помогу тебе найти няню на замену до моего отъезда!

— Мейбл, сегодня пятница. Ты сказала, что должна быть в Вирджинии в воскресенье.

— Сегодня утро пятницы. Это дает мне практически два полных дня! Я уверена, что смогу уложиться в это время. Ты же знаешь, у меня шестое чувство на людей.

— А на дворе уже июнь. По всему городу висят объявления "Требуется помощь". У всех, кто подходит, уже есть работа на лето. — я запустил посудомоечную машину, протёр столешницу, на которую кто-то пролил молоко, заливая хлопья (вероятно, Оуэн, поскольку Аделаида была такой же аккуратисткой, как и я), и проверил таблицы обязанностей на холодильнике, чтобы убедиться, что дети справляются с недельными обязанностями. Крестики Аделаиды идеально вписались в каждый квадратик — ни одного не пропало. В таблице Оуэна было несколько пустых мест, и он отмечал каждое выполненное задание по-разному: иногда наклейкой, иногда смайликом, иногда смешной фигурой, которая, как я знал, должна была быть гитарой, на которую он копил деньги.

— Не обязательно. — Мейбл потащила меня к дому. — Должно быть, кто-то все еще ищет работу.

— Кто-то с опытом работы по уходу за детьми? — я сверился с часами и крикнул детям, поднимаясь по лестнице, что до отъезда осталось ровно пять минут.

— Именно.

— Кто умеет готовить?

— Конечно.

— С собственным транспортом? — я проверил их рюкзаки, чтобы убедиться, что у них есть все необходимое для лагеря — купальные костюмы, полотенца, солнцезащитный крем, очки, шлепанцы, обеды.

— Конечно.

— Кто понравится детям? — вчерашнее полотенце Оуэна все еще лежало в сумке, влажное и пахнущее хлоркой, и я вытащил его.

— Я имею в виду, не так сильно, как они любят меня…, — пошутила она.

— И никакой судимости?

— Вот теперь ты просто придираешься. — она встретила мой грязный взгляд наглой ухмылкой. — Знаешь, если бы ты честно сказал папе, что хочешь бросить "Два Бакли" и заняться производством мебели, тебе не нужна была бы няня на полный рабочий день. Ты мог бы работать дома.

— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Почему?

— Потому что это разбило бы сердце отца. Его отец и дед основали этот бизнес в 1945 году. Он и его брат управляли им в течение сорока лет. Когда дядя Гарри умер…

— Я знаю эту историю, — вмешалась Мейбл. — Я знаю, что ты отказался от учебы в колледже ради него.

— Я не об этом. Колледж не имел для меня большого значения. Я даже не знаю, что бы я там изучал, — сказал я.

Архитектуру, подумал я.

— И у меня никогда не было таких оценок, как у тебя. Я бы, наверное, вылетел.

— Чушь. — тон Мейбл был свирепым. — Я имею в виду, что ни у кого из вас не было таких оценок, как у меня, но в твоем случае, я думаю, это было потому, что ты постоянно работал. Школа не была твоим приоритетом.

— Отец в одиночку воспитывал пятерых детей, — сказал я. — Я хотел помочь.

— Ты и помогал, Остин. — голос Мейбл смягчился, и она потянулась, чтобы сжать мое предплечье. — Я уверена, что мои друзья по детскому саду считали тебя моим отцом, потому что ты всегда ждал меня после школы.

Я приподнял одну бровь. — Мне было пятнадцать.